Текст книги "Герои Империи (сборник)"

Автор книги: Крис Райт

сообщить о нарушении

Текущая страница: 27 (всего у книги 78 страниц)

ПИР УЖАСА

Хельмут Детлеф придержал коня. Солнце садилось за спиной. Тени в лесу удлинялись, уродливые ветви словно манили мрачную ночь под свою сень. Одному здесь было бы не по себе. После наступления темноты молодые неопытные оруженосцы в глухой лес старались не попадать.

Но он был не один. Рядом возвышалась фигура на рослом боевом коне: человек, в полном латном доспехе, вооруженный длинным мечом, изукрашенным рунами. Густая борода рассыпалась по груди и достигала вычеканенного на металле имперского герба. Свободный плащ держался на наплечниках, оправленных золотом, шлем без забрала венчал лавровый венок. Только один человек имел право появляться в таких древних доспехах – Защитник императора Людвиг Шварцхельм, ревнитель имперских законов и владелец рокового Меча Правосудия.

На фоне этих титулов должности Детлефа – оруженосец, порученец, а иногда и глашатай – звучали совсем несолидно. И все равно просто служить такому человеку было честью, не говоря уже о практической пользе. Детлеф только и успел в жизни, что улизнуть из деревни и меньше двух лет прослужить алебардщиком в Рейкланде. И вот за несколько месяцев, прошедших под началом Шварцхельма, он уже видел такое, о чем даже не мечтают люди вдвое старше него.

– Это здесь? – спросил он, указывая вперед.

– Это здесь, – ответил Шварцхельм. Голос его был тверд как железо, речь слегка окрашена аверландским акцентом. Шварцхельм высказывался редко. Когда он это делал, имело смысл прислушаться.

По обе стороны дороги тесно стояли деревья, кроны нависали столь низко, словно собирались схватить неосторожного путешественника и утащить в темную глубь леса. Так казалось все долгие дни по дороге из зоны военных действий в Остланде. Лес Теней соответствовал своему названию на каждом шагу.

В нескольких ярдах впереди чаща уступала место открытому пространству. В сумерках оно выглядело тускло и мрачно, а вот бастион, возвышающийся поодаль, смотрелся совсем иначе. Здесь, на расстоянии многих миль от ближайшего города, укрытое пологом леса, стояло особняком обширное поместье: стены сложены из камня, рамы – из почерневшего от времени дуба, остроконечные крыши украшены затейливыми фронтонами и круто устремляются к небу. На самом видном месте над широкими парадными дверями была выгравирована остландская эмблема – голова быка; скульптуры в виде грифонов, виверн и прочих чудовищ таращились на мрачную аллею. Сквозь многочисленные узкие окна сиял теплый огонь очага, из труб столбом поднимался густой дым.

– Как я должен к нему обращаться? – спросил Детлеф, ощущая себя невеждой. Знать до тонкостей свои обязанности было задачей не из легких, а ошибок Шварцхельм не терпел.

– Он – барон. Говори ему «милорд».

Если точно, то барон Хельвон Дракенмейстер фон Раукен, ленный лорд имения площадью в сотни квадратных миль. Когда-то все это могло порядком смутить Детлефа, но опыт службы вместе с Шварцхельмом отучил его смущаться.

– Я поеду вперед, чтобы доложить о вашем прибытии.

Шварцхельм кивнул. Серые глаза поблескивали на морщинистом, неулыбчивом лице.

– Поезжай.

Их приезда не ждали. Тем не менее двор барона оказался на высоте. Прислугу, уже готовившуюся отходить ко сну, подняли на ноги и отправили на кухню к котлам и горшкам. Домочадцев разбудили и велели принарядиться. К тому времени как солнце наконец закатилось за горизонт, был готов стол, хоть и накрытый второпях, но вполне достойный высокого гостя. Детлефа происходящее забавляло. Созерцание смеси страха и раздражения на лицах прислуги вполне стоило тягот долгого пути.

Банкетный зал, как и все помещения в доме Раукена, был выдержан в стиле роскошного барокко. Высокий балочный потолок украшали безвкусные фрески на сюжеты имперских мифов; все освещал жарко пылающий огонь громадного камина, отделанного мрамором.

Мраморным был и пол в черно-белую клетку, как в нефе императорской часовни. Стол, похоже, вытесали из одного ствола дерева, хоть он и имел длину более тридцати футов. Его поверхность отполировали до зеркального блеска, так что свет десятков канделябров отражался от нее и посверкивал в хрустальных гранях бокалов и на серебряных тарелках.

Участники трапезы, числом двенадцать, также блистали. Они выглядели воплощением достатка и роскоши. Дамы нарядились в платья самых неожиданных цветов, украшенные кистями, бантами и нитками жемчуга. Даже за столь малое время им удалось соорудить из седеющих волос пышные колыхающиеся прически, украсив их золотыми нитями и изумрудными заколками. Несвежие лица скрывал слой свинцовых белил, губы и щеки были густо нарумянены. Кавалеры в красоте ничуть не уступали дамам, в изобилии демонстрируя ордена и ленты, напудренные парики и даже инкрустированные драгоценными камнями гульфики. Все прошествовали на места, сглатывая слюну в предвосхищении трапезы.

Со своего места в углу Детлеф старательно рассматривал общество и с усиленным вниманием – тех, кого Шварцхельм упомянул особо. Большинство присутствующих приходились Раукену родней, но было и несколько самых верных помощников. Вот сидит Осберт Халптраум, личный лекарь Раукена – толстый, неуклюжий, с лысой макушкой и мешками под глазами. Рядом с ним канцлер Юлиус Аденауэр – поджатые губы, пальцы с длинными ногтями, бегающий взгляд. Даже в приглушенном свете заметно, как всклокочена его жидкая бороденка, и он все время вертится, как жеманная девка.

Во главе стола сидел сам Раукен – тяжеловесный, тучный, краснощекий, нос картошкой покрыт сеточкой лопнувших сосудов. Хоть он и приоделся в бархат, наряд бессилен скрыть объемистое брюхо. Когда он кивком пригласил гостей занимать места, его многоступенчатый подбородок заколыхался, словно студень.

– Это честь для нас, – возвестил Раукен неожиданно тонким голосом. – Воистину большая честь. Не каждый день мы принимаем в гостях одного из выдающихся героев Империи.

В толпе послышался одобрительный гул. Лицо Шварцхельма, сидевшего на почетном месте по правую руку от Раукена, оставалось невозмутимым. Он слышал все это много раз. Доспех он сменил на простой камзол в красно-белых цветах императорского дворца, но по-прежнему имел самый царственный вид среди всех присутствующих.

– Что ж, вкусим сих яств, – продолжал Раукен, – в ознаменование этого счастливого события!

Гостям не нужно было повторять дважды. Через мгновение они принялись наваливать на тарелки еду: бараньи потроха, жареных голубей, зайчатину, пропитанные чем-то сладким лепешки, куски пирога с фазаном, какие-то темно-коричневые ломтики, украшенные сверху перепелиными яйцами, холодец из свиных щечек… Все это предполагалось щедро залить густым красным вином; Детлеф уже знал, что оно постоянно поставляется с виноградников герцога д’Аламбург-Раукена в Гилье Маршан, с берегов Бриенны.

Как и другие слуги, допущенные в банкетный зал, Детлеф сидел позади господина на случай, если нужно будет что-нибудь подать. При виде того, как гости набивают брюхо вкуснятиной, он чувствовал урчание в животе. Зато с этого места можно было слышать разговоры.

– Так чему же мы обязаны такой чести, милорд? – спросил Раукен, осторожно надкусывая фаршированный инжир.

– Император поощряет мое общение с подданными, – отвечал Шварцхельм. К снеди на столе он не притронулся, достал себе из мешочка на поясе полоски вяленого мяса.

– Ну что ж, надеюсь, мы не просчитались с десятинами. Аденауэр, у нас все готово?

– О да, милорд, – отвечал канцлер, утирая жир с подбородка. – Записи можно проверить хоть сейчас.

– Прекрасно, – сказал Раукен и поглядел на Шварцхельма с беспокойством. – Отчего вы не кушаете, милорд?

– Я не ем такой дряни. Предпочитаю свои припасы.

Бесцеремонные слова Шварцхельма обрубили беседу словно тупым топором. Раздался нервный смешок какой-то дамы и тут же оборвался, как только стало ясно, что гость не шутит.

Детлеф усмехнулся про себя. Обед становился все забавнее. Как раз в этот миг он поймал на себе взгляд девушки-служанки, сидевшей рядом. Она была полненькая и розовощекая, как большинство служанок, только совсем молоденькая. Он спохватился, что взгляд его сползает к низкому вырезу корсажа, соблазнительно и туго обтягивавшего грудь девушки.

Она улыбнулась, в ее глазах отражались огоньки свечей.

– Ты что-нибудь ел? – шепотом поинтересовалась она.

– Нет, – прошипел он в ответ. – Я голоден как волк.

– Постарайся найти меня, когда все это кончится. Я что-нибудь придумаю.

Детлеф ухмыльнулся. Вечер становился все лучше с каждой минутой.

Около полуночи, отодвинув стулья от стола, гости неверной походкой направились назад в свои комнаты, на ходу вытирая рты и отрыгивая. Барон фон Раукен покинул пост последним, перед этим он героически одолел четырехслойный жирный пудинг, изображавший с большой степенью сходства Главную колокольню в Талабхейме.

Вскоре в зале никого не осталось, кроме Шварцхельма и Детлефа. Свечи почти догорели, полированная столешница была в скользких пятнах жира. Детлеф поймал себя на том, что не может отвести взгляд от обилия объедков на подносах и что брюхо у него снова урчит.

– Не вздумай, – сказал Шварцхельм. – Это пища не для воина.

– Да, милорд, – ответил Детлеф, втайне надеясь, что господин сейчас уйдет и можно будет как следует налечь на свиные ножки в маринаде.

– Ложись отдыхать.

– Да, милорд.

Шварцхельм пристально глядел на оруженосца. Как всегда, лицо его было непроницаемо. Проще прочитать что-нибудь на склонах Краесветных гор.

– Где тебя поселили?

– Над кухней.

– Вот там и оставайся до утра. И держи меч поближе к кровати.

Детлеф на секунду ощутил укол страха.

– Вы думаете, стоит ждать беды?

– Я не имею привычки заезжать к разным жирным бездельникам для развлечения, – сообщил Шварцхельм с нескрываемым презрением в голосе. – Императора беспокоит, как дела именно у этого бездельника.

– Он налоги не доплатил? – спросил Детлеф.

– Напротив. Он уплатил все.

Детлеф покачал головой. Вечно у этих аристократов ничего не поймешь.

– Ну, тогда я буду начеку.

Шварцхельм издал что-то вроде одобрительного хмыканья.

– Возьму-ка я немного, вдруг пригодится, – сказал рыцарь и подхватил со стола сочный ломоть бычьего рубца. Более не глядя на оруженосца, он направился в свои покои, хлопнув дверью зала.

Детлеф подождал, пока стихли тяжелые шаги, и наконец-то обратился к своим нуждам. В предвкушении угощения желудок возбужденно булькнул.

– Спокойно, – сказал себе Детлеф. – Только пару кусочков, чтобы поддержать силы. У меня ведь еще свидание назначено.

Спустя час в доме царили тишина и покой. В верхнем этаже западной башни лекарь Халптраум мерил шагами спальню, все еще облаченный в черное, как на службе. Кровать стояла нетронутой, на столе стоял опустевший бокал. Лекарь явно волновался, руки его дрожали. Рядом с кубком лежал длинный изогнутый кинжал. Рукоятку было не разглядеть в неверном свете свечи, но на лезвии виднелась выгравированная надпись – не на рейкшпиле.

– Сегодня ночью, – прошипел он. – Наконец-то…

В дверь постучали. Халптраум вздрогнул и вытаращил глаза.

– Кто там?

– Это Аденауэр. Я могу войти?

Лекарь сунул кинжал в верхний ящик стола и запер его.

– Конечно, входи.

Пришедший выглядел ужасно. И обычно-то бледный, нынче он был белым как смерть. Его жидкая бороденка теперь, казалось, превратилась в торчащий пух, глаза остекленели и слезились.

– Осберт, ты должен помочь мне, – проговорил канцлер сквозь стиснутые зубы. Одной рукой он держался за раздувшийся живот, другую прижимал к виску.

– Почему ты еще здесь? – без всякого сочувствия осведомился лекарь.

– О чем ты? Мне худо, дружище. Разве ты не видишь?

Халптраум холодно усмехнулся.

– Я – доктор. Конечно, вижу, что тебе худо. Но ты должен быть внизу, на кухне, вместе со всеми остальными.

Вид у Аденауэра был обескураженный.

– Может, ты дашь мне что-нибудь, а? Я… Внизу, да… О боги…

Его скрутил спазм. Тонкая нитка мокроты повисла на подбородке, он согнулся пополам. Халптраума всё это ничуть не тронуло.

– У меня нет времени, Юлиус. Сейчас тебе не поможет ничего из того, что у меня есть. А главное, это готовилось многие месяцы. Именно к этой ночи. Этой единственной ночи. И в эту ночь он здесь появился.

Аденауэра уже не держали ноги. Вместо мокроты пошло что-то водянистое со следами крови. Его живот под одеждой корчился, словно оттуда пыталась выбраться какая-то тварь.

– Зигмар! – вскричал он и забился в агонии. – Помоги мне!

Халптраум присел с ним рядом, не обращая внимания на то, что от канцлера всё сильнее воняет чем-то гнилым.

– Он не может сейчас тебе помочь, старина. Тебе лучше спуститься на кухню. Все остальные уже там.

Глаза Аденауэра застыли, словно он внезапно ослеп. На лице вдруг вылезли язвы, стали увеличиваться с пугающей скоростью. Изо рта вывалился чернильно-черный язык, на нем повисли нити слюны, стекли на грудь. Канцлер рухнул на пол, боль скрутила его.

Халптраум поднялся и вернулся к столу, достал кинжал, не глядя на канцлера; а тот стремительно терял человеческий облик.

– Ты не сможешь помешать, – прошипел он, обращаясь отнюдь не к Аденауэру. – Мне все равно, кто ты. Ты не помешаешь нам.

С этими словами он вышел в коридор. Оставшийся в комнате Аденауэр с жалобными звуками изрыгал рвоту. Запекшиеся комки желчи падали на пол и тут же испарялись. Он еще несколько мгновений пролежал словно раненый, содрогаясь и всхлипывая, из всех отверстий у него текло.

Потом что-то изменилось. Канцлер поднял голову. По худому лицу струилась слизь – как слезы. Глаза, вернее, то, что от них осталось, отливали бледной зеленью, будто болотный газ. «На кухню!» – булькающий голос Аденауэра больше напоминал рык какого-то животного. Он словно наконец-то всё понял. «На кухню!» И он ползком поволок себя прочь, оставляя на полу след из слизи. Дверь захлопнулась, свеча погасла.

В комнате Шварцхельма свечи не горели. Из-за плотно закрытых ставней было темно, хоть глаз выколи. Всё замерло. Далеко в глубине дома что-то скрипнуло, и снова стало тихо.

Можно было расслышать, как бьется сердце.

Медленно и бесшумно повернулась дверная ручка. Дверь распахнулась на смазанных петлях. За дверью была такая же тьма, как и в комнате. Кто-то вошел. Тихо, осторожно подкрался к кровати. Над периной поднялось лезвие ножа.

Застыло – невидимое, неподвижное, наводящее ужас.

Затем резко опустилось – раз, другой, третий, пронзая мягкую плоть. Все так же не раздалось ни звука. Этот нож был искушенным оружием. За многие тысячи лет он множество раз убивал и знал, как найти уязвимую точку.

Халптраум застыл в темноте, его била дрожь. Он чувствовал, как с лезвия на пальцы сочится теплая кровь. Дело сделано. Слава Отцу, празднику ничто не помешает.

Осторожно ступая, он отошел к столу у противоположной стены. Необходимо было проверить. Он ударил по кремню, из искры родилось пламя.

Зажег фитилек свечи, и свет в его руке озарил комнату. Дрожь унялась. Он сделал это. Он всех спас.

Он обернулся.

Шварцхельм с размаху ударил его по лицу, вывернул ему шею, и лекарь перекувыркнулся через стол, впечатался в стену и сполз на пол. Изо рта, распахнувшегося от ужаса в последний миг его жизни, вытекала пенящаяся кровь. Кинжал лязгнул о каменный пол.

– Жалкое зрелище, – пробормотал Шварцхельм и направился к тому месту, где повесил меч. На кровати истекал соком ломоть бычьего рубца. Он взял священный клинок и обнажил его. Как был, одетый в простую одежду, направился прочь из комнаты.

Раукену явно есть что скрывать. Самое время разобраться.

Детлеф громко отрыгнул. Похоже, он съел лишнего. Ну, во всяком случае, он больше не голоден. А теперь пора на свидание. Оглядел напоследок свою спальню. Доспехи Шварцхельма так и лежат по частям в углу, перепачканные дорожной грязью. Ладно, он отчистит их еще до рассвета – все равно старому скряге до этого времени латы не понадобятся.

Короткий меч лежал у кровати – точно там, где Шварцхельм велел держать оружие. Может быть, взять его с собой? Он всё еще не понимал, чего им надо опасаться, но оружие может произвести впечатление на… ой, как же ее зовут? Надо вспомнить, прежде чем они встретятся. Он знал по опыту, что женщины, даже такие уступчивые и сладенькие, как эта, вечно придают значение всяким мелочам.

Грета? Хильдегард? Брунгильда?

Он цапнул меч и тихонько выбрался за дверь. Вот аукнется ему когда-нибудь эта забывчивость.

Коридор был словно залит темнотой. Тьма казалась какой-то потусторонней, словно из воздуха выкачали весь свет и насовсем уничтожили. В одной руке Детлеф нес перед собой свечу, другой крепко сжимал рукоять меча. Ни звука вокруг, ни малейшего признака присутствия других людей. Ну вот, теперь остается вспомнить дорогу к ее комнате.

Так, миновать буфетную, чулан, где хранится дичь, и потом вниз к кухне. Вроде бы достаточно просто.

Детлеф двинулся вперед, старый деревянный пол прогибался под ним. Прошел в темноте ряд дверей, все оказались закрыты. Дом со всех сторон скрипел и потрескивал. Было смутно слышно, как на улице поскрипывают деревья, когда ночной ветер тревожит надломленные ветви.

В конце коридора прямо вниз вела лестница. С того места, где он стоял, казалось, что снизу пробивается слабый свет. Детлеф ускорил шаг. Может быть, это Гертруда (или как там ее?) оставила гореть свечу нарочно для него.

Он спустился по лестнице. Открылся зев другого коридора, и по обеим его сторонам обозначились еще двери. Одна была открыта. Он просунул свечу в дверной проем. Свет озарил развешанных там мертвых животных и отразился в их глазах, как в зеркалах.

Фазаны, кролики, зайцы, связанные в пучки, на железных крюках. Чулан для дичи. Значит, уже близко. Детлеф двинулся дальше по коридору. В конце его из щелей по краям неплотно прикрытой двери сочился свет. В душе поднялась приятная волна. Бригитта (или как ее?) сдержала слово!

Он подошел к двери, сначала проверив, красиво ли смотрится его меч. Ведь всем славным девушкам нравятся солдаты. И вот, придав себе самый горделивый вид, какой только возможен, когда обе руки заняты, Детлеф толкнул деревянную створку.

Дверь легко распахнулась. Болотно-зеленый свет упал на юношу и отбросил его тень назад, в коридор. То, что лежало внутри комнаты, не было ни Гертрудой, ни Бригиттой, ни Брунгильдой, или как там ее…

Но, несмотря на то что ожидания не оправдались, Детлеф не испытывал разочарования. Он был слишком занят для этого – орал от ужаса.

Шварцхельм поспешно проходил коридор за коридором со светильником в руке. На верхних этажах не обнаружилось ни души. Дом словно вымер. Тут было от чего разволноваться. Он с шумом распахнул с десяток дверей, нимало не заботясь о том, кого мог обеспокоить, и все комнаты оказались пусты.

Он ворвался в спальню Детлефа, держа свет над головой. Увидел свои доспехи, сваленные кучей в углу, так и не вычищенные. На кровати стояла жестяная тарелка, в ней – крошки от еды, и всё. Ни оруженосца, ни его меча на кровати не было.

«Чертов дурень», – пробормотал он, пятясь из комнаты. В конце коридора вела вниз лестница. Виднелось слабое зеленоватое свечение. Шварцхельм похолодел. Вытащил меч, и сталь тихонько запела, покидая ножны. Меч Правосудия был очень древним, и дух оружия умел чувствовать, когда предстоит битва. Шварцхельм уже ощущал его жажду. Вокруг хватало нечестивого.

Он пустился бегом, опрометью скатился по лестнице, миновал несколько пустых зияющих дверей. Вот и открытый портал – в конце коридора, светится бледно-зеленым, словно фосфоресцирует. За его пределами вырисовывались какие-то силуэты, плохо различимые в тумане клубящихся зловонных испарений.

«Милость Зигмара со мной», – прошептал Шварцхельм, не сбавляя шага и роняя светильник на пол – все равно он больше не понадобится.

Он ринулся сквозь дверной проем. Там повсюду был зеленый свет – тошнотворное унылое сияние, которое, казалось, извивается в воздухе, словно живое. Стены сочились каплями какого-то осадка цвета желчи, который сползал по камням и скреплявшему их раствору. Вонь просто поражала: смесь запахов гниющей плоти, рвоты, навоза, сточных и трюмных вод. Шварцхельм почувствовал, как на нем оседают какие-то споры, когда он топает по грязи мощными ногами, увязая в ней и разбрызгивая ее.

Должно быть, здесь когда-то размещалась пекарня. Вот нечто, видимо, бывшее когда-то печью; теперь оно совсем заросло бесформенными заплесневелыми наростами. Повсюду гудели мухи, роями толкались над пропитанными слизью поверхностями. Это были здоровенные блестящие твари, ничуть не похожие на насекомых и больше напоминающие гнойники с крыльями.

– Детлеф! – взревел Шварцхельм, пытаясь определить направление в вихрях миазмов.

На его зов откликнулись, но отнюдь не оруженосец. К нему со всех сторон потащились гости званого ужина, волоча за собой лопнувшие желудки. Остатки кожи свисали, как лохмотья, с влажных сухожилий и хлопали по костям и раскрошившимся зубам.

– Привет тебе, лорд Шварцхельм! – скалились они, протягивая к нему распухшие, покрытые пятнами руки. – Добро пожаловать на пир!

Шварцхельм вклинился прямо в их ряды, рубя клинком направо и налево. Сталь рассекала мертвую плоть, в зловонный воздух взлетали куски внутренностей. Их было двенадцать, как и тогда, за столом, они вцепились в его одежду, тянули за руки и царапались. Ему удалось оттеснить их, нанося удары мечом сначала плашмя, а потом вонзая острый конец глубоко в рваное нутро. Он рубил их, как баранину на рагу, а они явно не ощущали боли и упорно цеплялись за него, царапали кожу, пытались укусить его за руки бессильными болтающимися челюстями.

Впрочем, время поджимало. Шварцхельм отшвырнул кого-то пинком, стряхнул с сапога и размозжил прогнивший череп – тот хрустнул, как скорлупа яйца. Даже с отрубленными руками и ногами и переломанными позвоночниками они продолжали лезть на него. Похоже, покончить с ними можно было только одним способом – отсечь голову. Двенадцать раз Меч Правосудия сверкнул в плотном воздухе, и двенадцать отрубленных голов полетели на камни и покатились сквозь поблескивающее месиво из мертвых тел.

Он отшвырнул чье-то еще дергающееся одинокое туловище и припустил через бывшую пекарню в открывающийся за ней коридор. Так вот где тот самый кошмар, взлелеянный Раукеном!

Чем дальше Шварцхельм шел, тем ужаснее становилось. Стены коридора цвета плоти блестели, а изнутри их пронизывали, как кровеносная система, пульсирующие трубки с черной жидкостью. Там, под блестящим слоем, были заключены человеческие лица, искаженные ужасом, изрыгающие что-то невнятное. Кто-то из этих несчастных ухитрялся выставлять наружу руки, прорывая ногтями душившую их пленку. Другие не двигались, черная жидкость вливалась в них и, наверное, превращала в нечто доселе неведомое.

Шварцхельм убил мечом сколько смог – тех, что уже совсем не были похожи на людей. Кто еще дышал – тех он щадил. Сталь рассекала туго натянутую прозрачную оболочку, срывала покровы плоти, поганая жижа разливалась вокруг огромной лужей. Он перескочил ее, весь забрызгавшись, и тут где-то далеко впереди послышался пронзительный крик. Значит, он почти достиг главной цели.

В соседнем обширном помещении было жарко и душно, там во множестве медных и железных котлов кипели жуткие супы и чудовищные рагу. С краев кастрюль свисали обрывки человеческих хрящей, соскальзывали на измазанный запекшейся кровью пол и шипели как живые. Вдоль и поперек всей этой мерзости среди лопающихся коконов с мушиными яйцами и длинных белесых червяков сновали огромные мохнатые пауки с шипастыми ногами. Яростно булькали пузырьки полупрозрачной плазмы, их содержимое расплескивалось на сваленные как попало ломти прогорклого червивого мяса. Все пребывало в движении и напоминало жуткую карикатуру на привычную добрую кухню.

В центре этого кошмара возвышался Раукен. Тело его разрослось до невероятных размеров, одежда не вместила его и треснула по швам. Плоть, блестящая от пота, со вздутыми венами, выпирала наружу, словно разрастающаяся опухоль. Под кожей что-то ползало, длинный темно-красный язык вывалился прямо на дряблую морщинистую грудь, с него стекали нити вязкой слюны. При виде Шварцхельма он осклабился, обнажился ряд почерневших корявых зубов.

– Добро пожаловать, почетный гость! – завопил он и хрипло откашлялся. – Как раз сегодня мы вас и ждали!

Шварцхельм не стал ничего говорить. Вместо ответа он начал наносить удары, кромсая податливую плоть чудовища. Она легко отсекалась, обнажая гнилые внутренности, где в изобилии копошились личинки. И, похоже, Раукену это было все равно. Он раскрыл воспаленную пасть и изверг прямо на противника поток рвоты. От большей части струи Шварцхельм увернулся, но кислый желудочный сок кое-где разъел одежду и обжег кожу. Он рубил и рубил, отсекал слои вонючего мяса и с каждым ударом подбирался всё ближе к голове.

– Как вы смеете портить нам веселье! – продолжал реветь барон, а сам при этом готовился к новой чудовищной рвотной атаке. – Мы ведь только начали!

Новый поток извергся из пасти. Острая боль пронзила Шварцхельма, когда струя врезалась в грудь, смыла мгновенно растворившуюся ткань, впиталась в кожу, разъедая и ее. В глазах мельтешили мухи, пауки карабкались по рукам, какие-то пиявки добрались до лодыжек. Еще немного – и он упал бы прямо в мерзкое месиво.

Невероятным усилием Шварцхельм освободился от наседающих на него тварей и крутанул клинок по дуге справа налево. Сталь начисто снесла с плеч разбухшую голову Раукена, и та, хлюпнув и подскочив в воздухе, полетела в чан с чем-то дымящимся и зловонным. Огромный безголовый мешок с требухой дернулся и затих, из него сочилась едкая смесь крови и мокроты. По жирной туше прошла судорога, она сжалась и наконец замерла.

Шварцхельм выбрался из мерзкой кучи, стряхивая с рук и ног оставшихся ползучих тварей и срывая с себя запачканные едкой рвотой тряпки. За спиной возникло какое-то движение, он резко повернулся, держа меч наготове.

И тут же опустил оружие. Это был Детлеф.

Паренек был полумертв от страха. По лицу, белому как мел, градом текли слезы.

– Что это было? – пискнул он, и взгляд его остекленел. Шварцхельм крепко взял его за плечо, не давая упасть.

– Не раскисать, – приказал он. – Убирайся отсюда, путь назад свободен. Позови кого-нибудь на помощь, а сам жди меня у ворот.

– А вы не пойдете со мной?

Шварцхельм помотал головой.

– Я пока убил только едоков, – прорычал он. – Надобно еще найти кулинара.

Туман сгущался, похожий на пелену из зеленых пылинок. Шварцхельм осторожно двинулся вперед, его сапоги увязали в топкой жиже на полу. По ту сторону кухни виднелась маленькая дверь, наполовину загороженная булькающими чанами. Вокруг яростно гудели мухи, лезли в рот и в глаза. Он упрямо шагал, дыша через нос.

Вот впереди открылась еще комнатка – маленькая, не более двадцати квадратных футов, с низким потолком. Похоже, когда-то здесь размещалась кладовка. Теперь стояли только заросшие плесенью кувшины и глиняные горшки; если в них что-то и хранили, то оно давно сгнило. Спертым влажным воздухом было почти невозможно дышать. Какие-то волокна, похожие на лишайник или паутину, спадали с потолка до самого пола и слегка мерцали, а в гуще их что-то пряталось.

– Ты не тот, кого я ждала, – раздался женский голос. Шварцхельм стал прокладывать путь сквозь гнилостную завесу, обрывая ее и чувствуя, как нити жалят незащищенную кожу. – Где мальчишка? Он как раз достаточно созрел, чтобы им закусить.

Отвалилась последняя прядь волокон. Посреди кладовки сидела на корточках невероятно тучная женщина. Вокруг нее валялись потрескавшиеся свитки пергамента, и на всех были нацарапаны бесконечные рецепты. На ее толстых губах запеклись язвы, они сочились грязно-коричневой жидкостью. На ней красовался корсет, когда-то туго ее обтягивавший, но теперь он треснул, выпустив раздувшееся тело, покрытое чумными язвами. На некоторых местах кожа совсем слезла, обнажив осклизлый жир и разлагающиеся мышцы, где-то жутко покраснела, и над воспаленными язвами натянулась блестящая пленка. Нарывы и бородавки теснили друг друга, заразная сыпь окружала пульсирующие узелки, вот-вот готовые лопнуть. Голые ляжки напоминали сильно испорченные свиные окорока, глаза, затянутые пленкой, кровоточили.

– Мальчишка ушел, – сказал Шварцхельм. – А меня будет не так просто соблазнить.

Женщина засмеялась, и кашеобразная жижа потекла по многочисленным подбородкам.

– Так это же позор! – пробулькала она. – Я думаю, в твоей жизни было не так уж много женщин. Ты ведь верный монах Карла-Франца, а? А вот о Хельборге нельзя этого сказать. Теперь есть тот, для кого я бы готовила еду.

Шварцхельм замер.

– Кто ты такая?

– О, всего лишь подмастерье. Но я совершенствуюсь. Когда я только появилась здесь, еда никуда не годилась. Теперь, как видишь, стало гораздо лучше. – Она нахмурилась. – Сегодня ночью должен был состояться наш пир. Кажется, ты сильно подпортил его. Как ты догадался?

– Я не догадывался, – ответил Шварцхельм, готовясь нанести удар. – Интуиция императора, как правило, не подводит.

Он подался в ее сторону, меч описал сверкающую дугу. Чудовищная женщина раскрыла челюсти, и они распахнулись куда шире, чем позволили бы сухожилия простого смертного. Мерцали ряды острых, как иголки, зубов, и между ними шевелился кроваво-красный язык с присосками. Она вскинула руки, блокируя удар, – ногти на пальцах были длинные и закрученные спиралью.

Шварцхельм ускорил натиск, всецело полагаясь на свои блестящие навыки боя на мечах. Жуткие ногти клацнули где-то сзади, он предпринял обманный маневр и четкими, точно нацеленными ударами отсек несколько кусков выпячивающейся плоти.

Ее шея вдруг удлинилась, как у змеи, и сделала выпад. Тварь тянулась к его горлу, и зубы крошились друг о друга. Он отшатнулся, она успела выдрать клок бороды и стала с отвращением отплевываться. Он снова приблизился, нанося уколы в обширную тушу, ища ту щель, куда необходимо было попасть. Так они нападали и отражали натиск – зубы и ногти против сверкающей стали Меча Правосудия. Меч глубоко поразил телеса, извергая фонтаны гноя и чего-то липкого, пристававшего намертво.

Женщина сделала ответный выпад, вонзила ногти в грудь Шварцхельма, буравя его плоть. Он взревел от боли, брызгая слюной, оторвал ее от себя, мантия была вся в крови. Голова на длинной шее снова изготовилась к выпаду, теперь нацеливаясь в глаза. В последний миг он увернулся, поскользнулся в луже помоев и выбросил одну руку книзу, чтоб не растянуться. «Ха!» – словно выхаркнула гадина и бросилась на него.

Инстинкт диктовал Шварцхельму: отпрянуть назад, отползти, любой ценой не дать себя накрыть этому вместилищу заразы и гнили.

Но инстинкт можно преодолеть, если есть опыт. Теперь он видел ту самую щель. Быстрее мысли он ринулся прямо под надвигающуюся ужасную тень, направил Меч Правосудия кверху и крепко ухватил обеими руками. В глазах твари на миг мелькнуло осознание того, что происходит, но назад повернуть было уже нельзя. Сталь прошла сквозь ее шею, пронзила сплетение перекрученных сосудов и узлов.