Текст книги "Герои Империи (сборник)"

Автор книги: Крис Райт

сообщить о нарушении

Текущая страница: 58 (всего у книги 78 страниц)

Упрямая старая кобыла. Так Маргрит ее всегда называла.

Так и есть, провалиться ей на этом месте.

Она вопила во всю глотку, пока не охрипла, лихорадочно и храбро махала клинком и пробивалась ко все еще горящему праздничному костру. Впервые в жизни в ее глазах пылал огонь настоящего боевого исступления.

– Отойди-ка, – прошептал Эйхманн, держа на ладони некое устройство и напоследок что-то в нем подкручивая. – Это новая штука. Я не уверен, что она сработает как надо.

– А нельзя, я извиняюсь, сначала испытывать эти штуки, а только потом брать на дело? – поинтересовался Удо.

– Нет. Она стоит больше, чем тебе платят за целый год.

– Зато я не взрываюсь прямо в руках.

– Не передать, как я тебе за это благодарен.

Эйхманн закончил настраивать прибор и попятился, осторожно ступая по склизким лужам.

Устройство было небольшое, с кулак, перетянутое медными полосами и усеянное заклепками. Эйхманн заложил его в щель в кирпичной кладке прямо под стеной. Отходя, он разматывал длинный запальный шнур.

– Ну вот, – сказал он, усаживаясь. – Теперь мы просто…

Зашипело, потом хлопнуло, и стена разлетелась от взрыва. Эйхманна отбросило к противоположной стене водостока. Брызнули обломки кирпичей, врезались в каменные столбы, вспороли зловонные лужи. Один осколок вонзился в кладку прямо возле головы Эйхманна, глаза запорошило пылью.

Когда зрение вернулось, из тумана возник, озабоченно качая головой, верный помощник.

– А я что говорил? – пробурчал он и направился к рваной дыре в стене водостока, которую проделал прибор Эйхманна. Молот охотник на ведьм держал наготове.

– Немного запал недоработали, – оправдался Эйхманн, поднимаясь на ноги и вытаскивая из кобуры кремневый пистолет. В глазах у него слегка двоилось, да еще и светильник потерялся, но курок он сумел взвести достаточно плавно. – Впрочем, в главном – весьма неплохо.

Из бреши в стене лился свет. Зияющая дыра вела в маленькую комнату, освещенную дымящимися факелами. Большая часть обломков влетела внутрь. В воздухе неторопливо колыхалась тонкая кирпичная пыль.

– По крайней мере, можно начинать действовать, – признал Удо, пролезая через брешь.

На полу кто-то стонал. Несколько людей, почти невидимые из-за облаков пыли, медленно поднимались на ноги. Один накренился в сторону Удо. Тот быстро и ловко огрел его молотом, и человек рухнул как подкошенный.

– Аккуратнее, – велел Эйхманн, проникая за помощником в комнату и спокойно поводя пистолетом в стороны. – Мне надо, чтобы он мог говорить.

В комнате воняло почти так же нестерпимо, как и в стоке канализации. Почти всю ее по длине занимал стол, накрытый шкурами и уставленный черепами животных. На стенах тоже висели черепа. Между ними горели факелы, стены и потолок почернели от их копоти.

В комнате находились шесть мужчин, все по виду мелкие мидденхеймские торговцы, в потертых колетах и заношенных чулках. Тот, которого Удо сбил с ног, так и замер; рядом лежал еще один – лицом вниз, в растекающейся луже крови. Остальные четверо пытались утвердиться на ногах.

Один, на вид совсем молодой и ошалевший, бросился было к узкой лестнице в задней части комнаты. Эйхманн поднял пистолет, прицелился и выстрелил. Правое колено беглеца превратилось в лохмотья, он с диким воплем осел на пол.

У другого храбрость удачно сочеталась с глупостью: он схватил со стола что-то похожее на простой кухонный нож и кинулся в бой. Помощник не дрогнул, подпуская смельчака ближе. Уклонившись от неловкого выпада, Удо сильно двинул человека молотом.

Тот кувыркнулся на спину. Лицо вмялось внутрь. Несколько мгновений мужчина хрипел, а потом захлебнулся булькающей кровью.

– Удо, ты что, не слышал меня? – раздраженно осведомился Эйхманн, вынимая второй пистолет.

– Этого не получалось избежать, начальник, – отрапортовал помощник. Но в голосе сквозило удовольствие. – Я защищался.

Он направился к лежащему оглушенному мужчине, лысоватому, с обвисшим брюшком и перепуганными глазами. Тот вяло попытался отползти в сторону, но Удо сгреб его за воротник и с силой ударил о стену. Затем нанес страшный удар по лицу – на месте носа возникло кровавое месиво. Обмякшее тело с остекленевшими глазами сползло по кирпичной кладке.

Эйхманн приблизился к последнему, который стоял в стороне. Худой и бородатый, он кутался в побитую молью накидку из козьей шкуры. Лицо с мелкими чертами и выпирающими зубами застыло в шоке и замешательстве.

– Имя, – приказал Эйхманн и направил ствол в лоб бородача.

Тот неуверенно скосил глаза на пистолет, словно понятия не имел, что это такое. Удо грузно протопал и стал так, чтобы показаться человеку во всей своей чудовищной красе. Бородач, похоже, начал кое-что соображать.

– Бо-Бохфельс, – промямлил он. – Карл Бохфельс. Господа, это просто…

Эйхманн заставил его замолчать – ударил тыльной стороной руки, в которой держал пистолет. От удара голова Бохфельса мотнулась, он сделал пару неверных шагов назад и рухнул на спину.

Удо хрустнул суставами пальцев с удовлетворенным видом.

– Ну, вот и все, – констатировал он, оглядывая произведенный ими погром. – Что дальше?

Эйхманн посмотрел на стол. На нем в беспорядке валялись перья и кости, пузырьки с темной жидкостью и затертые свитки дешевого пергамента.

– Берем Бохфельса, – распорядился он устало. – А еще образцы вот этого… не пойми чего.

Удо взял в руки птичий череп, покрытый красными пятнами.

– Я уверен, что он с удовольствием нам все расскажет, – сказал помощник, вертя находку в пальцах, одетых в перчатку.

Сзади кто-то прерывисто охнул от боли. Эйхманн и Удо повернулись одновременно. Парень с простреленным коленом все еще пытался ползти: преодолел две ступеньки по лестнице к закрытой двери и карабкался дальше.

Эйхманн посмотрел на него с жалостью.

– Зря стараешься.

Удо изобразил волчью ухмылку.

– А остальные? – спросил он. – Что с ними делать?

Эйхманн убрал пистолет в кобуру. Он чувствовал себя выжатым как лимон. Вонь канализационного стока снова накрыла его. Преданная готовность Удо к мерзкой работе всегда раздражала.

Когда проводишь так много времени с выродком, это не может не сказаться на тебе самом.

– Как обычно, – велел Эйхманн и с плавным свистом потащил из ножен рапиру. – Только, во имя милосердного Зигмара, перестань ухмыляться, как болван, и давай поторопимся.

Мила все кричала – то есть вопило все ее существо, а горло давно пересохло и могло издавать только прерывистые хрипы.

Она оставалась на ногах и продолжала размахивать мечом Питера, не подпуская ходячих мертвецов близко. Ей то и дело удавалось то переломить кому-то кость, то отсечь пальцы, но они лезли и лезли на нее. Она крушила непрочные черепа и вспарывала животы резкими, закрученными взмахами клинка, но твари все равно лезли, бесстрашно, неустанно, и конца им не виделось.

Она добралась до площади посреди деревни, где горел костер, и как раз увидела, как свора нелюдей когтистыми лапами повалила Маргрит на землю. До этого девушка защищалась – вопила и сама бросалась на врагов, даже хорошенько огрела и отбросила прочь нескольких. Как все женщины Хельгага, Маргрит закалил тяжелый труд, крепостью она могла поспорить с дубленой шкурой, так что ее было не очень-то просто убить.

Но над ней в конце концов взяли верх. Как только девушка потеряла равновесие и свалилась, твари тут же добрались до горла. Мила не добежала до Маргрит всего с десяток ярдов, а они уже вгрызлись распахнутыми челюстями в живую плоть.

Ну все, теперь очередь Милы.

Больше никого нет. Прокладывая дорогу сюда, к костру, она поняла, что осталась совсем одна.

И вот она стояла спиной к огню и смотрела, как пространство перед ней заполняют новые нелюди. Глаза у них светятся, и они что-то бормочут.

«Не хочу умирать! Не сейчас, не так!»

Вдруг мертвецы словно оробели и подались назад. Их безжизненное бормотание почти совсем стихло. Мила стояла перед ними, тяжело дыша, и изо всех сил старалась держать меч прямо. Она ждала, кто сунется первым.

– Ну, вот она я, – прорычала она просто для того, чтобы придать себе смелости. – Кто первый?

Они не реагировали. Бормотание стало чуть громче.

– Ну же! – заорала она, размахивая мечом в стороны. – Давай…

Она запнулась. Толпа оживших мертвецов вдруг словно лопнула и завернулась в стороны, словно ее с той стороны атаковала некая мощная сила. Бормотание перешло в яростный визг. В рядах ходячих трупов и скелетов явно приключилось что-то такое, что заставило их позабыть про Милу.

Сначала она ничего не поняла. Костер быстро догорал, угасающее пламя не освещало уже даже ближних домиков. Девушка обмерла и только обалдело оглядывалась, не в силах сообразить, что же делать.

Может, воспользоваться их замешательством и улизнуть? Попытаться выбраться из деревни? Или, наоборот, держаться поближе к пламени костра? Она услышала собственное дыхание, тяжелое и прерывистое, и почувствовала, что ладони вспотели и рукоять меча скользит в руках.

Тогда она наконец увидела его.

Она одна из всех односельчан осталась в живых, разум почти выключился от страха и изнеможения, и появился он!

Через несколько дней, когда догорят все костры и остынет пепел, она вспомнит это мгновение во всех подробностях. Как отсветы пламени отражались от гнутых пластин доспехов, словно перед воином разлетались сверкающие рубины. Как он бился в полном молчании, и от этого становилось даже страшнее, чем от зрелища оживших трупов. Как возникло из темноты скорбное лицо, на котором навеки застыла холодная беспощадность. Как блестели капли пота на непокрытом лбу, перехваченном ремешками, удерживающими некий манускрипт.

Но в тот момент, полумертвая от изнеможения, она заметила только одно.

Ее поразило, как он двигался.

Он орудовал огромным боевым молотом, тяжелым, с золотым шипастым навершием. Им он отмахивал идеальные дуги – крушил грудные клетки, раскраивал черепа, перемалывал десятки дергающихся тощих конечностей. Могучие руки, каждая толщиной с бедро обычного человека, управлялись с оружием со смертоносной грацией. За спиной развевался длинный красный плащ, словно вокруг воина трепетал багряный ореол.

Он двигался сам и приводил в движение все. Он походил на вихрь из стали и золота, закрутившийся в самой гуще серого болота. Какая в этом виделась красота, какая безупречная гармония! Каждый удар бил в точку, от каждого выпада скопища нелюдей с воплями разлетались в стороны, они больше не являлись кошмарной единой массой. Воин описывал молотом дуги вправо и влево, словно буйный хлебороб в разгар жатвы, и жуткие создания расступались перед ним в бессильной ярости.

Мила наблюдала за происходящим, опустив меч и отвесив челюсть, – она и позабыла, что сама все еще в беде.

Вдруг ушло страшное ощущение конца. Появился этот человек с мощным оружием – и стало ясно, что нелюдей можно одолеть. Фигура в броне прокладывала путь сквозь толпу ходячих мертвецов, и каждый из оказавшихся на дороге получал сокрушительный удар молотом.

Лицо воина при этом отражало лишь скорбь. Из оскаленного рта вместо громких боевых кличей вылетало что-то похожее на сдавленные ругательства.

Он на мгновение отвел взгляд от месива полудохлых тварей под ногами, и его темные глаза уставились на Милу. Воин принялся энергичнее продираться к ней сквозь массу чудовищ, расшвыривая их в стороны. Он отмахнулся от упрямых цепких лап, стал с девушкой рядом и развернулся лицом к толпе.

– Дочь моя, ты здесь одна? – промолвил он.

Конечно, в том смысле, в котором он спрашивал, Мила осталась одна-одинешенька: остальные жители Хельгага или погибли, или давно удрали.

И все же ей не хотелось отвечать на вопрос так, как подразумевал здравый смысл. Вот и страх отступил, вместо него в груди заполыхало новое чувство.

Меч сделался легким в ее руках, и она нетерпеливо потрясла им, настроенная биться дальше. Она гордо подняла голову, рот больше не кривился в крике, лицо стало спокойным и целеустремленным.

Вернулась надежда, хотя сейчас она принесла больше вреда, чем пользы.

– Теперь уже не одна, – ответила Мила и приготовилась снова драться.

Глава третья

Личные покои Эйхманн обставил дорого – уж об этом-то он позаботился. Редко где встретишь такого качества мебель, как у него. На обшитых деревом стенах висели благообразные пейзажи и натюрморты кисти Браха и Толленберга. Это вам не пошлые страшноватые фрески на высокопарные сюжеты, которыми сплошь исписаны дворцы графов.

Хотя Мидденхейм – один из самых важных городов Империи, живет в нем большей частью вульгарный сброд. Нет, не таков Лукас Эйхманн, столичная штучка если не по рождению, то по складу ума. Даже спустя много лет после переезда из Альтдорфа на север он придавал значение качеству жизни и гордился этим. Он не сомневался, что таким нельзя пренебрегать.

Вот кресло работы Лоппенштадтлера – ему почти сто лет, еще сам великий мастер приложил руку. Тяжелое темное дерево, украшенное искусной резьбой, смотрится солидно и гармонично. Не самые родовитые дворяне отдали бы палец на отсечение, чтобы получить во владение такое кресло, а богатеи, кто понимает, что к чему, дали бы неплохие деньги просто за право в нем посидеть.

Однако Карл Бохфельс, похоже, не отказался бы немедля отдать все, что у него есть, только бы выбраться из этого кресла. Никто не держал и не привязывал пленника – его приковал к месту страх. Карл судорожно вцепился в подлокотники и вид имел такой, словно его тошнит, хотя Удо и сообщил Эйхманну, что Бохфельс уже изверг все, что мог.

Эйхманн сидел за письменным столом, да не простым, а Гаупф-Кохеля позднего периода, положив руки на дорогущее покрытие тисненой кожи. Он пожевал губами и вперил в испытуемого взгляд.

Бохфельс выглядел странно. Он словно собирался обмараться со страху, да и Удо несколько переусердствовал, готовя его к допросу, и наставил ему хорошо заметных синяков; однако дело заключалось не в этом. Эйхманн не мог понять, в чем именно загвоздка, но что-то с пленником казалось не то.

Охотник на ведьм держал долгую паузу. Позади него мягко тикали часы работы Цеттлера. Лучи полуденного солнца, преломленные оконным стеклом, падали на сотканный, как уверили Эйхманна, в самом Эль-Хайкке ковер с длинным ворсом. В роскошно обставленной комнате больше никого не было. Мужчины располагались лицом к лицу, и, если бы не обстоятельства знакомства, эта мирная картина напоминала бы встречу двух друзей.

Бохфельс сидел там, где посадили, мелко трясся и от ужаса посерел, как дикий голубь.

Наконец Эйхманн откашлялся.

– Известно ли вам, сколько жизней оборвалось по моей воле? – осведомился он.

Бохфельс лихорадочно дернулся, словно подумал, что с ним шутят, и мотнул головой. Эйхманн усмехнулся.

– Что, нет? Признаться, я и сам плохо представляю. Вероятно, не одна сотня. А может, и тысяча, если сосчитать все подписанные мной указы. Это очень много смертей, герр Бохфельс. Редко столько тяготит совесть одного человека.

Казалось, Бохфельс изо всех сил придумывает, что сказать в ответ. Видимо, ему больно разговаривать – опухшее лицо и разбитые в кровь губы свидетельствовали, что Удо прилежно поработал с ним там; внизу, еще ниже подвала, за надежными запорами, откуда ни звука не проникало наверх. Эйхманн покачал головой и сцепил руки на животе.

– Можете себе вообразить, герр Бохфельс? Убить столько народу, что уже никто и сосчитать не может! В иные времена меня назвали бы чудовищем. Однако в Империи Карла-Франца я считаюсь весьма ценным работником. О времена, о нравы!

Бохфельс наконец заперхал в ответ, но ни слова разобрать не получилось. Он попробовал еще раз, страдальчески двигая челюстью.

– Ну-ну, давайте же! – ободряюще сказал Эйхманн.

– Вы… меня… тоже… убьете?

– Да, вероятнее всего. Может, у вас получится что-то предпринять и искупить свою вину, но пока я не берусь представить, что бы вы могли сделать.

Бохфельс тихонько всхлипнул. Его тощая грудь вздымалась от еле сдерживаемых рыданий. На строгом лице Эйхманна промелькнуло раздражение.

– Ну так вот. Вам предоставлена некая привилегия. Мне гораздо легче попросить коллегу, с которым вы уже знакомы, завершить беседу с вами. Вам так больше нравится?

Бохфельс несколько собрался, хотя печать страдания с лица не сошла.

– Н-нет, господин.

– Прекрасно.

Эйхманн развернулся и вытащил откуда-то сзади пергаментный лист с чудовищными каракулями Удо.

– И как же вы поддались влиянию скверны, герр Бохфельс? – задал вопрос Эйхманн, пробегая глазами отчет помощника.

– Я верноподданный императора, – прохрипел пленник. – Я верен императору.

– Вы участвовали в запрещенных обрядах. Кто вовлек вас в них? Не человек ли по фамилии Воркель? Брего Воркель?

Бохфельс принял откровенно озадаченный вид.

– Я верноподданный императора, – повторил он. – С благословения Зигмара.

Эйхманн взъерошил стриженую голову. Прав начальник – спать надо побольше. Может, пусть бы Удо выколотил из этого парня все что нужно.

– Вас уличили во владении некими предметами. Они используются для вызова духов. Вредных духов.

– Зигмар, – упорствовал Бохфельс. Он кивал, словно само это имя свидетельствовало о его невиновности. – Путь к Зигмару.

– Мне кажется, вы издеваетесь, – приподнял бровь Эйхманн. – Придется, видно, звать моего товарища…

– Нет! – возопил Бохфельс, и слова из его разбитых губ посыпались быстрее, подгоняемые всепожирающим страхом. – Правда! Во имя милости Зигмара, это правда! Мы применили чары, чтобы расчистить путь. К Зигмару-из-Леса.

– О чем это вы?

– Зигмар-из-Леса. Господь Под Пологом Леса. Он придет. Надо расчистить ему путь.

– Такого имени нет. То, что вы говорите, – ересь.

Бохфельс упрямо затряс головой.

– Я видел его. Зигмар-из-Леса. Господь Под Пологом Леса. Светлый. Добрый.

– Вас обманули.

– Светлый. Добрый.

Эйхманн не ответил. Тут надо подумать. В записях Удо об этом нет ни слова. Удивляться тут нечему – известно, что жесткие методы допроса позволяют выяснить не все, что бы там ни говорили их сторонники.

– Какие еще имена вы можете назвать?

Глаза Бохфельса засверкали, словно он вдруг твердо уверовал, что теперь его оставят в живых.

– Житель леса. Пастырь. Зигмар-из-Леса. Господь Под Пологом Леса. Мы ему поклоняемся. Мы расчищаем путь для него.

– А слышали вы такое имя – Гилейус?

На лице Бохфельса заиграла вымученная улыбка – словно он вдруг увидел родственника, которого давно считал пропавшим.

– Вы знаете! Вы знаете! Гилейус – тот, кто придет раньше Зигмара! Да! Он – его служитель!

– Нет, не знаю. Расскажите мне про него.

– Первым придет Гилейус. Покажет путь Зигмару. Гилейус – привратник.

Эйхманн положил пергамент на стол и почесал в затылке. Разговоры о привратниках и служителях он слышал не впервые – все еретические культы от Мидденхейма до Мариенбурга говорили на одном языке. Вроде Губительные Силы обладают безграничным коварством и хитростью, а палитра идей у них невелика. Может, потому, что они уверены: смертные все равно попадутся на их удочку, снова и снова.

– И где же этот привратник?

Бохфельс замолчал. Вид у него снова стал испуганный, словно он вдруг вспомнил, причем слишком поздно, что все это – страшная тайна. Его побитое лицо исказилось, на нем отразились противоречивые страхи. Он умоляюще посмотрел на Эйхманна, потом в сторону, потом снова на Эйхманна.

– Я никогда не задаю вопрос дважды, герр Бохфельс. – Эйхманн говорил не повышая голоса, но угроза в его словах звенела наточенным кинжалом. – Можете тянуть время сколько хотите.

Допрашиваемый с несчастным видом судорожно сжимал и разжимал кулаки. Бросил отчаянный взгляд на окно – всего в двух шагах от него. В окне сияло синее-синее небо без единого облачка.

– Если я… скажу… вам, – проблеял Бохфельс, спотыкаясь на каждом слове, – меня… пощадят?

– Отвечайте на вопрос.

Пленник снова принялся лить слезы. Они жемчужинами катились по изукрашенным синяками щекам. Он вжался в кресло. Вцепился одной рукой в подлокотник, царапая обшивку ногтями. Эйхманн встал из-за стола, хрустнул пальцами. Вытащил пистолет из кобуры на поясе и взвел курок.

– Это на юге, – прошептал Бохфельс. – В Драквальде.

– Драквальд большой.

– Точнее не знаю.

Охотник на ведьм нацелил пистолет в правую ногу испытуемого.

– Не знаю! Нам не говорили!

Эйхманн зажмурил глаз и не торопясь навел богато изукрашенный ствол прямо на бедро пленника, прикидывая, не повредит ли он выстрелом старинное кресло.

– Четыре башни! Больше ничего не знаю! Четыре башни, вершина холма… Недалеко от Мидденхейма… К югу! В общем, найдете…

Эйхманн опустил оружие. В полном испуга взгляде Бохфельса читалось: он говорит правду. За долгие годы на этой работе Эйхманн научился определять момент, когда допрашиваемый сказал действительно все, что знал. Он снял пистолет с боевого взвода.

– Не очень-то точно, герр Бохфельс, – сообщил он.

– Я все рассказал! Все, что знаю!

– Да верю, верю.

Эйхманн обошел стол и снова уселся. Справа с потолка свисал длинный бархатный шнур, продетый в латунное кольцо. Он потянул за шнур, послышался гулкий звон. Бохфельс все трясся.

– Ч-что теперь, господин? – пролепетал он.

– Все, беседа окончена, – обронил Эйхманн, вытащил чистый лист пергамента и потянулся за новым пером и ножиком, чтобы его заострить. Ужас на лице пленника сменился растерянностью.

– Тогда… тогда я пойду?

– Да.

Бохфельс все еще боялся двинуться с места. Его трясло, челюсть прыгала.

Дверь открылась, и вошел, пригнувшись под притолокой, Удо. При виде него Бохфельс прирос к креслу, словно хотел превратиться в резную деревянную деталь.

– Удо, – распорядился Эйхманн, не отрываясь от писанины, – покажи герру Бохфельсу дорогу к выходу и сопроводи его до дома. Я пришел к выводу, что его ввели в заблуждение и уверили, что его действия связаны с официальным учением Церкви. Ему предписывается совершать покаяние в ближайшем храме в течение двух месяцев. Полагаю, отец Нойманн возьмет на себя труд помочь ему в этом.

Пока Эйхманн это произносил, на лице Бохфельса медленно проступили недоверие и безысходность. Он все еще дрожал, но хотя бы перестал впиваться ногтями в кресло.

Удо коротко кивнул.

– Будет исполнено, начальник, – ответствовал он. – Что– нибудь еще?

Эйхманн как раз закончил писать и протянул испещренный буквами пергамент Удо.

– Вот подтверждающее письмо для отца Нойманна. Обязательно передай ему это.

Удо внимательно прочитал написанное.

– Я непременно передам, начальник.

Эйхманн повернулся к Бохфельсу.

– Ну что ж, вам повезло. Я сегодня в добром расположении духа. У вас есть шанс начать все сначала, герр Бохфельс, не упустите его.

Тот, похоже, все еще не верил своим ушам и не двигался с места. Он никак не мог отпустить подлокотники. Ему явно было страшно смотреть на Удо. Эйхманн вполне его понимал. Подавляющему большинству людей страшно смотреть на Удо.

– Конечно, если вы желаете остаться, то у меня найдутся к вам еще вопросы.

Кажется, эти слова наконец сняли с Бохфельса оторопь. Он с трудом поднялся на полусогнутые ноги, покачиваясь. Распрямиться до конца у него не вышло – видимо, позвоночник все же серьезно поврежден.

– Б-благодарю вас, – промямлил он, кланяясь и заламывая руки в кровоподтеках. – Благополучия вам, господин. Спасибо…

– Церкви не чуждо милосердие.

Бохфельс поковылял к выходу и вздрогнул, поравнявшись с Удо. Помощник последовал за ним, тяжко топая по половицам. Дверь за ними затворилась.

Оставшись один, Эйхманн откинулся в кресле, поставил локти на подлокотники и свел пальцы домиком.

Он надолго застыл в этой позе. Часы тикали с ровным металлическим звуком.

Прошло порядочно времени, прежде чем он снова пошевелился. Да и то двинулись только губы – беззвучно проговорили три слова.

«Что за Гилейус?»

Мила очнулась в пучине удушающей тупой боли. Закоченевшие ноги свело судорогой. Голову словно набили свалявшейся шерстью, губы распухли.

Она чуть-чуть приподняла голову, и боль резанула сильнее. Собравшись с силами, девушка открыла глаза, и окружающий мир резко встал на место.

Мила вспомнила, как сражалась с таким пылом, что невыносимо разболелись руки. Вспомнила про священника и про нескончаемые волны костлявых рук чудовищ. Вспомнила, что он устроил ходячим мертвецам хорошую взбучку, что он оставался безмолвен, как они, и смертоносен, как они, и удары его сокрушали.

Дальше она не помнила ничего. Должно быть, лишилась чувств прежде, чем битва закончилась. Так или иначе – она жива, значит, и священник не погиб.

Девушка лежала на заросшем травой берегу, куда выходил частокол, защищавший Хельгаг. Солнце только-только перевалило зенит, но грело неважно из-за заслонившего его облака.

Она вздрогнула и затянула потуже завязки корсажа. Каждое движение отдавалось в висках приступом боли. Медленно и осторожно девушка перетащила себя в сидячее положение.

Хельгага больше не было. Остатки стен почернели и дымились. Оттуда воняло, словно там, за стенами, не погасили гигантскую сальную свечу и она догорела до основания. Тянулись вверх и крутились спиралями темные полосы дыма, как подвешенные к бледному небу.

Мила видела, что за полуразрушенным частоколом мало что осталось. Там и сям торчали чудом уцелевшие столбы кирпичной кладки. Невысокий шпиль часовни устоял, хотя и почернел, как головешка. Через прорехи в стенах по очертаниям угадывались разбросанные предметы – потерявшие форму неясные силуэты. Многое превратилось в груды выщербленных осколков.

Девушка отвернулась. Во рту все еще чувствовался привкус кислого пива. Мила икнула и почувствовала подступающую тошноту, а голова прямо раскалывалась.

– Вот ты и проснулась, – раздался за спиной звучный голос. Мила оглянулась и прижала руки к корсажу, спохватившись, что из-под него видно слишком много.

Сверху нависал он – тот самый воин-священник. В левой руке он все так же сжимал боевой молот, в правой держал связку сухого хвороста.

Внезапно в памяти ожили события минувшей ночи, и все внутри сжалось от этих воспоминаний.

«Значит, ты мне не привиделся».

При свете дня священник выглядел иначе. Он так и не снял тяжелый доспех. Плащ свисал с широких плеч, и теперь стало видно, что он поношенный и в пятнах. Скрепленная железными заклепками кожаная повязка на его голове по-прежнему прижимала ко лбу плотно сложенный квадратиком обрывок рукописи.

Лицо его обветрилось, перепачкалось и сильно загорело, как у всех людей, много времени проводящих на свежем воздухе. А вот глаза оказались точно такие, какими девушка их запомнила, – пронзительные, темные, глубоко посаженные под низкими бровями. Он смотрел серьезно и печально, как охотничья собака.

– Кто ты? – спросила Мила.

– Тебе надо подкрепиться, – сказал он вместо ответа, бросил хворост на землю и присел рядом с ней на корточки. Вытащил из-за пояса флягу, сделанную из тыквы, откупорил и протянул ей.

Девушка схватила сосуд и стала жадно пить. Вода почему-то имела привкус кожи, но и такая пошла за милую душу. Мила вернула флягу, вытерла рот.

– А поесть ничего нет?

Священник снова закупорил сосуд и поднялся.

– Зигмар даст пропитание, – промолвил он и двинулся в сторону развалин деревни.

– Зигмар даст? – выпалила Мила, вдруг разозлившись. Голова у нее прояснилась, и она окончательно осознала, что произошло вчера. – Что ты городишь?

Священник глядел на нее сверху вниз. Лицо его не дрогнуло. Наверное, это строгое выражение застыло на нем навеки.

– Даже в горе не смей богохульствовать, – предупредил он.

Мила не без труда поднялась. Голова закружилась, в глазах поплыло, но она удержалась на ногах.

– Там все погибли, – зло бросила она. – Все! Они не заслужили, такой смерти. Даже отец Рейлах не заслужил. Появись здесь сейчас Зигмар собственной персоной, со Своим треклятым волшебным молотом и со Своим треклятым святым воинством, уж я бы Ему сказала…

Огромная перчатка хлопнула ее по губам, да так и осталась, больно запечатав рот.

– Берегись, дочь моя, – молвил священник. – Я не терплю ереси. Не произноси слов, которые могут ввергнуть тебя во грех.

Мила застыла от неожиданности, но ошеломление быстро уступило место злости. Она дернула головой, чтобы освободить лицо от железных пальцев, уставилась на священника и залилась гневным румянцем.

– Да как ты… смеешь… Да кто ты такой⁈

Снова лицо священника не дрогнуло. На нем не отразилось ни удивления, ни гнева, ни оживления – только бесстрастное, застывшее выражение недовольства. Словно этому человеку не угодил весь белый свет: он для него недостаточно благочестивый, недостаточно надежный, недостаточно мудрый. Даже сквозь потрясение и негодование Мила вдруг разглядела в нем неисчерпаемую, нечеловеческую силу воли. На этом фоне ее вспышка возмущения тут же показалась бестолковой, как брань вздорной базарной торговки.

– В деревне полно мертвых, которых надо благословить в последний путь, – сообщил священник. – Мне многое нужно сделать, прежде чем я смогу пойти дальше. Если хочешь, помоги мне, но предупреждаю: больше не ругайся.

С этими словами, он подобрал связку хвороста и зашагал вдоль берега, широко помахивая молотом. Девушка таращилась ему вслед – даже рот забыла закрыть.

Несколько мгновений она, не двигаясь с места, соображала, что же ей делать дальше. Ее обуяло страстное желание бежать отсюда со всех ног, а этот постный святоша пусть делает что хочет. Она сама найдет выход из беды.

Мила даже почти решилась. Постояла, набираясь храбрости, убеждая себя, что надо повернуться и пойти долиной подальше отсюда.

Но ее душу раздирали противоречивые чувства. События минувшей ночи снова проявились в памяти, и волна горя захлестнула ее, погасила всякую решимость.

«Маргрит. Ганс. Питер».

Она ничего в жизни не видела, кроме своей деревни. И вот Хельгаг уничтожен – всего за одну ночь. Эта единственная ужасная ночь вдруг наступила без предупреждения и поглотила все, что у нее было, накрыла потоком смерти и страха.

Мила смотрела, как священник пробирается внутрь через сломанные ворота. Его фигура, закованная в стальные пластины и обрамленная багряным плащом, двигалась уверенно и решительно. Она видела, как он сражался. Даже вообразить трудно, чего бы он мог испугаться, и еще труднее – кто мог бы представлять для него опасность.

Это чего-то да стоило. По крайней мере, за это можно уцепиться.

Мила затрясла головой, проклиная себя за слабость, но побрела, прихрамывая, вдоль берега вслед за священником, назад к тому, что осталось от ее дома.

– «Больше не ругайся», – зло передразнила она. – О боги всемогущие! Ты, окаянный святоша! Я буду говорить что хочу, делать что хочу, и ты у меня сам заругаешься как миленький еще до того, как мне это надоест.

Раф Удо любил свою работу.

Он понимал, как ему повезло. Редко когда требования профессии так идеально совпадают с наклонностями работника. В прежней жизни так не получалось. Капитан Элер никогда не понимал, чего на самом деле хочет Удо, хотя, казалось бы, много лет служил в полку и знал солдат как облупленных. Непростые сложились между ними отношения, и они породили массу трудностей, прежде чем неминуемо закончились.