Текст книги "Герои Империи (сборник)"

Автор книги: Крис Райт

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 78 страниц)

Ситуация оказалась хуже, чем ожидал генерал. Избирательный закон – самый сложный и дьявольски запутанный во всем Старом Свете. Это уже не просто политика, но высший ее уровень. Тот, где люди теряли в борьбе души – а то и рассудок.

– Мессир, – начал Шварцхельм, силясь как можно грамотнее подобрать слова, – вы уверены, что я – подходящая кандидатура для этого задания? В Альтдорфе хватает ученых-законников, куда более подкованных, чем…

Он осекся, заметив, как разочарованно смотрит на него император.

– У меня тут тысячи законников. И в Аверхейме их полно. Но разве может кто-нибудь из них сделать то, что под силу тебе? Разве кто-то из них воплощает мою имперскую власть? Что ты пытаешься мне сказать? Что ты боишься лезть в политику?

Людвига охватил жгучий стыд. Он понимал, что делает император: тот всегда умел найти уязвимые точки собеседника. Он испытывал Шварцхельма. Он всегда его испытывал, и этот экзамен никогда не заканчивался.

– Я не боюсь ничего, кроме закона и Зигмара.

– Тогда сделай то, о чем я прошу.

– Ты приказываешь?

– А нужно приказать?

Несколько мгновений Шварцхельм смотрел в глаза императора. Вот он, переломный момент. Он никогда не оспаривал приказы и никогда не возражал в ответ на просьбы. Но происходящее сейчас казалось неправильным и вызывало сопротивление в глубине его души. Он уже представлял себе множество вариантов развития ситуации, расходящихся из этой точки, как речные притоки. И ни один из них не заканчивался хорошо. Ему следовало отказаться.

– Нет, – ответил Шварцхельм, уступая чувству долга. – Конечно, нет. Я – твой слуга.

Карл-Франц улыбнулся, но от этой улыбки веяло холодком.

– Рад, что ты об этом помнишь.

Вдалеке от имперского дворца и великолепия его сопутствующих учреждений располагался целый отдельный район элегантных жилых построек, служивших лишь одной цели. Официального указа по передаче этого квартала никогда не издавалось, но за многие годы несколько людей, широко известных в узких кругах, скупали по частям землю и отдавали ее другим, таким же негласно влиятельным людям. Постепенно сплелась запутанная сеть соглашений, а ряду нежелательных, но упрямых арендаторов изящно, но четко дали понять, что им в этом районе больше делать нечего. Затем старые постройки снесли, включая редкий образец каменной кладки эпохи Мандреда, и их место заняли красивые городские резиденции. Выстроенные из цельных дубовых балок и старательно уложенного кирпича, они куда сильнее отклонялись от замшелых архитектурных требований остального Альтдорфа.

Всякий, кто пытался выяснить, по какому праву происходит вся эта перестройка, натыкался на глухую стену владельческих, совладельческих и противовладельческих соглашений. Неожиданно оказалось, что выяснить, кому принадлежат эти красивые жилища и на какие деньги их выстроили, практически невозможно. Со временем, однако, стало заметно, что все новые жильцы здесь подобрались на один манер – только мужчины, причем все как один пожилые, оставившие высочайшие посты в имперской армии и весьма богатые – в отличие от рядовых, которые в основном умирали на поле боя или возвращались в нищету родных сел, откуда в свое время и ушли. Генералы, полковые командиры, гроссмейстеры и старшие инженеры. У них доставало средств обеспечить себе безбедное существование на пенсии, а связи позволяли получить лучшее жилье во всем городе. Они могли бы отправиться куда угодно, но предпочитали компанию себе подобных.

Как только квартал начали наводнять подобные типы, остальные альтдорфцы поняли, что подавать судебные иски больше не имеет смысла. Разнообразные криминальные синдикаты никак не смогли бы по-тихому разобраться с этим клубом престарелых офицеров. А так как новые жильцы в основном являлись эксцентричными старыми чудаками, давно растерявшими былую силу, то никто особо не возражал. Так район отошел в руки увядающей благовоспитанной знати. Такое в Альтдорфе происходило нечасто, и горожане из менее просвещенных районов периодически наведывались туда, чтобы взглянуть хотя бы краешком глаза на другую жизнь, куда более элегантную.

В Генеральском квартале, как его начали называть, обосновалось множество выдающихся военных деятелей прошлого. Клаус фон Трахельберг, Борингенский мясник, теперь коротал дни, собирая птичьи клетки из выброшенных тростей. Неистовый Борис Шлессинг, прославившийся кровавой обороной крепости Скаргруппен во время вторжения Гнара Ноголома, разбил у себя сад, целиком состоящий из китайских миниатюрных деревьев, невероятно дорогих. Каждое утро Шлессинг поливал их и обрезал края тонких веточек серебряными ножницами, напевая под нос детские песенки.

Впрочем, не все обитатели квартала одряхлели и поддались старческому слабоумию. Многие из них сохранили репутацию, и время от времени к ним наведывались многочисленные ученики, ища вдохновения и наставлений. Это явление получило такую известность, что выражение «сходить в Квартал» стало крылатым – оно означало «взять паузу, чтобы спросить совета у кого-то более мудрого».

Шварцхельм остановился перед дверями дома, стоявшего на самом краю Квартала, – тот выходил окнами на реку, но далеко от худшей части набережной. По здешним меркам этот дом был скромным, но весьма ухоженным. Над парадным входом висела императорская печать, вырезанная из гранита. Шварцхельм некоторое время смотрел на нее – он сражался под этим знаком почти тридцать лет и помнил наизусть все линии сложного орнамента, словно тот выжгли на его груди: два неистовых грифона, черненый щит, инициалы Карла-Франца и атрибуты его рейкландских предков.

– Можешь смотреть на нее сколько угодно. Она не изменится.

Дверь открылась, и тот, кто сказал эти слова, предстал перед Шварцхельмом. Старый, сгорбившийся под тяжестью лет, одетый в простой бледно-серый халат, этот человек тем не менее по-прежнему держался с достоинством. По тому, как он вел себя, как бесстрашно смотрел на генерала, становилось понятно, кем он являлся раньше.

– Мастер, – коротко поприветствовал его Шварцхельм.

– Полагаю, ты хочешь войти?

Защитник императора кивнул, как смущенный мальчишка.

– У вас найдется минутка?

– Конечно. Для тебя она всегда найдется. Входи и не обращай внимания на беспорядок. Я варил пиво, и в посудомоечной хмель по всему полу.

Пригнувшись, чтобы не задеть головой низкую притолоку, Шварцхельм вошел в дом Генриха Ласса, и дверь за ним захлопнулась.

Они обосновались в гостиной старого генерала – захламленной, полной сувениров, скопившихся за долгие годы службы. У погасшего очага дремали два волкодава. Когда Шварцхельм вошел, они даже ухом не повели. Псы, такие же старые, как и их хозяин, хорошо знали запах Людвига.

Над затейливой каминной полкой, вырезанной из мрамора, висели ряды боевых наград – многие из них уже давно вышли из употребления и сменились более современными. Редкие знатоки распознали бы в одной из симпатичных безделушек Железный молот Виллифреда, но, без сомнения, многие бы поняли всю важность приказов о назначении Ласса, помещенных под стекло, чтобы не дать пергаменту осыпаться. Даже неграмотные узнали бы витиеватые инициалы императора и имперскую эмблему, отпечатанную поблекшими красными чернилами.

Однако величайшая из всех наград на стене не висела – Шварцхельм заметил, что Ласс все еще носит ее сам. Он всегда отличался скромностью, но некоторые подарки бесценны, и у всякого солдата имеются свои слабости. Ласс, как и всегда, носил Звезду Зигмара, высочайшую из имперских военных наград, на груди, прямо над сердцем. С каждым вздохом железный символ кометы покачивался на ткани.

– Аверланд, значит, – проговорил Ласс, глядя в пространство. Его седые волосы казались вовсе бесцветными, а пальцы, сплетенные на коленях, едва заметно подрагивали. Гордые черты, некогда внушавшие одновременно невероятный ужас и такой же невероятный восторг, с возрастом смягчились. Шварцхельму показалось, что кожа наставника выглядит более иссохшей, чем во время его прошлого визита. Когда же это было? Год назад? Или больше? Генерала то и дело отправляли на очередное сражение, и за каждую ночь, проведенную в собственной постели в Альтдорфе, он платил неделей военных походов. Он чувствовал себя растянутым и истощенным. Однажды что-нибудь сломается. Однажды он докажет, что недостоин врученного ему клинка. Однажды.

– Полагаю, когда-то это должно было случиться. – Взгляд Ласса снова сфокусировался на собеседнике. Как бы он ни постарел, его ум по-прежнему оставался острым и мог оценить возможные исходы.

– Я в этом ничего мудрого не вижу, – мрачно заявил Шварцхельм. С тех пор как он побывал на аудиенции у императора, его настроение оставляло желать лучшего. Почему-то от полученного задания холодок бежал по спине, но понять, что не так, у генерала не получалось. С очередным зверобыком он бы справился, даже, пожалуй, получил бы некоторое удовольствие от подобной схватки. Он создан для войны. Политика – удел более слабых.

Ласс снисходительно улыбнулся.

– Собираешься учить Карла-Франца управлять государством, Людвиг? – Старик ласково взглянул на ученика. – Ты ничуть не изменился – все такой же, каким был, когда впервые вышел ко мне на тренировочную площадку. Уже тогда я знал, что ты – нечто особенное, Но ты всегда сомневался в себе. И ты так и не избавился от этой черты. От своей единственной слабости.

Кому-нибудь другому эти слова могли бы стоить дорого. Шварцхельм обладал устрашающей репутацией, и на поле боя он служил живым воплощением абсолютной твердости и железной решимости. Сомнения в этих качествах его характера граничили с ересью. Однако Лассу подобные заявления спокойно сходили с рук – как учитель, он имел на них право. Даже теперь он оставался наставником, а Шварцхельм – учеником.

– Он уже не единожды отправлял меня на подобные задания, – пробормотал Людвиг, – и никогда еще я не испытывал ни грамма сомнений. А при мысли об этом поручении отчего-то желудок сводит. Аверланд всегда был…

– … твоим домом, – закончил за него Ласс. – В твоих жилах течет кровь Сиггурда, мальчик мой, хотя ты, наверное, уже забыл об этом. Император не дурак, ему нужен кто-то, кто понимает менталитет твоей странной провинции. Вот почему он и раньше отправлял усмирять Лейтдорфа именно тебя и почему сейчас ты – единственный, кому можно поручить это дело.

Шварцхельм слушал слова, однако не находил в них утешения. Да и искал ли он его? Утешение – для детей и женщин. А Шварцхельму требовалась мудрость, даже если воспринять ее нелегко.

– И как бы поступили вы?

Ласс хрипло и сухо рассмеялся.

– Если бы я был достаточно молод, чтобы исполнять, свой долг? Я бы поехал. У тебя нет выбора. Просто будь осторожен. В твою честь только что провели целый победный парад. Мало кто удостаивается такой награды. И этот парад настроит против тебя многих – тех, кто отчаянно ждет подобного спектакля в свою честь, да все никак не дождется. Боги всегда сначала возносят тех, кого собираются низвергнуть. Могут найтись и такие, кто попытается использовать сложившуюся ситуацию, чтобы навредить тебе.

– Пусть попробуют, – рыкнул Шварцхельм.

– Я сказал – будь осторожен. Я не имел в виду – «подозревай каждую тень». Хитрость – не самая сильная твоя сторона, дружище. Ты можешь выбраться практически из любой передряги, когда нужно прорубать путь мечом, но человеку можно навредить и другими способами. Более тонкими. А в Альтдорфе достаточно желающих поносить Рехтшталь вместо тебя.

Шварцхельм почувствовал, как его настроение снова портится. Ласс никогда не относился к числу говорящих приятные для уха вещи. Вот почему Генрих был величайшим наставником бойцов во всем Рейкланде, а до этого – одним из его величайших генералов. Вот почему он получил Звезду, и вот почему он до сих пор носил ее. Более мягкий человек ни за что не сумел бы усмирить юного Людвига с его неуемным пылом и мечтами о завоеваниях. Но даже Лассу пришлось несладко с таким учеником – тот, как норовистый аверландский жеребчик, долго сопротивлялся любому обучению. Долго – но не вечно.

– Я сказал это не для того, чтобы тебя расстроить, – продолжил старик. – Чтобы избежать заговора, нужно сперва понять, что он есть. Мир меняется. И император это понимает. Возникают новые державы. Потому он проверяет всех своих слуг. Ты должен еще раз показать, чего стоишь, и выдержать этот экзамен.

Шварцхельм молчал, обдумывая каждое слово наставника.

– Ну и, конечно же, он прав насчет Аверланда. Если бы не война, нечто подобное случилось бы уже давно. С этим давно пора что-то делать. На нынешней нестабильной ситуации, конечно, нагреет руки парочка купцов – и благослови их Ранальд, – но все хорошее когда-нибудь заканчивается.

Шварцхельм повел плечами. Становилось ясно, что увильнуть от тягостной задачи не получится. И потому к мудрым советам Ласса стоит прислушаться.

– В последний раз я был в Аверхейме очень давно, – проговорил Шварцхельм. – За двадцать лет многое изменилось. У Ферштолена, моего агента, имеются там некоторые связи, и он выполняет кое-какие мои поручения, однако я хотел бы услышать и ваше мнение. Каков расклад сил?

Ласса этот вопрос заметно порадовал – без сомнения, после выхода в отставку наблюдение за политической ситуацией в провинциях служило приятной гимнастикой для его тонкого ума.

– Рунный клык могут получить только два человека. Ференцу Альптрауму не хватит ни воли, ни поддержки, чтобы это сделать, – к вящему огорчению его решительной бабушки. Альптраумы скорее предпочли бы перетравить собственных детей, чем увидеть на месте курфюрста очередного Лейтдорфа, так что они сплотятся вокруг Гросслиха, претендующего на эту должность. И это даст ему крупный козырь. Гросслих пользуется народной поддержкой. Я слышал, что он красавец, к тому же холост, то есть – весьма подходящая кандидатура для политического брака. Это привлечет на его сторону и другие знатные семьи, по крайней мере те, где есть дочери нужного возраста.

– Хайнц-Марк Гросслих, – протянул Шварцхельм, вспоминая имя выскочки, претендующего на роль курфюрста. Этот человек был не больно-то известен до того, как включился в борьбу, и откуда у него взялось золото, оставалось неясным. Его семья никогда не пользовалась особым влиянием. Так что всю свою репутацию он заработал сам. – Он и впрямь может стать курфюрстом?

Ласс пожал плечами.

– Это уж тебе решать. Простолюдины его любят. Он умеет найти к ним подход. В его жилах нет ни капли дворянской крови, но, может быть, так оно и должно быть. В конце концов, ты и сам не аристократ.

Шварцхельм нахмурился. Он не нуждался в напоминаниях о своем происхождении.

– А Лейтдорф?

– Руфус? В его пользу работают традиции. Пускай его отец был сумасшедшим, но ему все же хватало проницательности и хитрости. И даже теперь многие остаются перед ним в долгу. И если бы Леопольд, его старший сын, не умер в Мидденхейме, до такого, возможно, и вовсе бы не дошло. Но Руфус – птица иного полета. Младшие сыновья обычно не считаются вероятными наследниками. Он провел юность в борделях и игорных домах, и по нему это заметно. Я его как-то встретил здесь, в Альтдорфе, и тогда он меня не впечатлил, но в то время еще правил его отец, к тому же Руфус, как говорят, за эти годы успел жениться. А женщина меняет мужчину так же, как и врученный меч. Империя – государство консервативное, поэтому в гонке за должность Лейтдорф остается фаворитом.

Шварцхельм обдумал услышанное. Сказанное Лассом более-менее совпадало с тем, что поведал Ферштолен. Но тот назвал имя жены Руфуса – Натасья Хисс-Лейтдорф. Ее происхождение такое же мутное, как и у золота Гросслиха. И это стоит выяснить поподробнее. Многие вещи стоит выяснить подробнее.

– А еще кто-то есть?

Ласс покачал головой.

– Пока за спиной Гросслиха стоят Альптраумы, других претендентов не будет. В борьбе участвуют только двое. Но все не так просто. За спинами одних всегда стоят другие. У гильдий по-прежнему хватает влияния, особенно у конезаводчиков. Некоторые предпочли бы обойтись вовсе без курфюрста, другие, наоборот, рьяно поддерживают того или иного из кандидатов. И остерегайся отцов города. Фон Тохфеля, штатгальтера, здесь, во дворце, знают – он пристрастился к власти, как любой, кому довелось ее попробовать. Так что он, скорее всего, в стороне не останется.

Тохфель было еще одним именем, которое упоминал Ферштолен. Как и архивариус Ахендорфер. Власть имущих, с которыми приходилось сталкиваться, хватало в избытке. Шварцхельм тяжко вздохнул.

– Такая борьба мне не по вкусу, – сознался он. – Тут вон слухи ходят, что в горах расплодились зеленокожие. Надеюсь, они явятся. Возможность проломить пару орочьих черепов слегка скрасит это нудное задание.

Ласс укоризненно взгляд на ученика.

– Осторожнее со своими желаниями. Мудрый человек не станет преумножать свои заботы. Император знает, что тебе под силу взять молот войны. Но для этого ему нужно увидеть, что ты способен действовать тонко. Докажи ему это, и тебе больше не придется беспокоиться насчет Хельборга.

При упоминании Курта у Шварцхельма екнуло сердце. Неужели все настолько очевидно?

– Почему вы о нем заговорили?

– Да ладно, брось. Я ничуть не собираюсь оскорблять маршала. Вы вдвоем не даете Империи расползтись по швам. Но не пытайся отрицать ваше соперничество. Я уже тридцать лет за ним наблюдаю. Весь Альтдорф следит за вашей борьбой, и императора такой расклад вполне устраивает. Это поддерживает вас обоих в тонусе. И Хельборг должен быть совершеннейшим святым, чтобы хоть чуть-чуть не желать тебе провала. А он, судя по тому, что я о нем слышал, не святой.

Шварцхельм нахмурился. Слишком уж близкими к истине оказались слова генерала.

– Мне бы не помешали ваши советы в Аверхейме, – невольно проговорил Людвиг вслух.

– Не глупи, – отрезал Ласс тем же тоном, которым в свое время отчитывал ученика за разгильдяйство. Шварцхельму даже показалось, что он снова стоит на тренировочной площадке, сжимая в натруженных руках тяжелый деревянный меч. – Я слишком стар. Я водил армии по всему Остермарку, когда ты еще материнскую грудь сосал. Теперь настало твое время, Людвиг. Никто не заслуживает уважения больше, чем ты. И если ты все сделаешь правильно, то обойдешь конкурентов. Навсегда. Больше я ничем тебе не могу помочь.

Он смерил Шварцхельма до боли знакомым взглядом – отчасти суровым, отчасти по-отечески ласковым.

– Это твоя судьба, мальчик мой. Не упусти ее, и полагающаяся тебе слава увеличится в разы.

Шварцхельм слушал его речи, но они ничуть не приносили облегчения. Мрачный настрой, терзавший его после аудиенции у императора, нисколько не изменился. И Людвигу захотелось сменить тему, отвлечься от бесед о нем самом.

– Вы советуете мне искать славы, – проговорил Шварцхельм. – А сами никогда ее не искали.

Ласс изумленно воззрился на него, и Шварцхельм ощутил себя невежественным мужланом. Впрочем, в глубине души он таким и оставался – простым крестьянином из провинции. Сколько бы лет он ни провел в Альтдорфе, он так и не обзавелся такими же изящными манерами, как у Хельборга.

– Ты, как всегда, прямолинеен, – откликнулся Ласс. – Ты и впрямь считаешь, что я когда-либо желал достичь такого же положения, как фон Тохфель? Или, Зигмар сохрани, Лейтдорфы? Есть множество способов добиться успеха в жизни. Возможно, ты поймешь это, когда станешь таким же старым, как я. Моя битва окончена. Мне дарована возможность уйти в отставку и дожить дни в покое. Чем бы ни окончился спор за место курфюрста, разве сможет Руфус Лейтдорф когда-либо познать такое удовольствие?

Ласс взглянул на Шварцхельма с плохо скрываемой теплотой.

– Теперь я радуюсь, глядя на достижения других, Людвиг. Я верю в тебя, даже если ты сам в себя не веришь. И пока ты не вернешься, я стану молиться за тебя. А когда все закончится, я с радостью дождусь твоего возвращения.

Шварцхельм видел, что Ласс и впрямь ему доверяет – в глазах старого наставника плескалась абсолютная уверенность. Это было трогательно. Кто-нибудь другой на месте Людвига обязательно улыбнулся бы в ответ.

– Я буду держать вас в курсе событий, – буркнул Шварцхельм и встал с кресла, собираясь уйти. – Но я боюсь, что принятие решения займет не один месяц.

– Зная тебя – вряд ли, – ответил Ласс, оставшийся сидеть. – Но постарайся не слишком торопиться. Твои враги знают о твоей горячности и постараются использовать ее против тебя. Будь осторожен, Людвиг.

Шварцхельм посмотрел на худощавого старика сверху вниз. Со стороны они вдвоем походили на карикатуру – Шварцхельм даже без доспеха напоминал несокрушимую гору, но именно Ласс выглядел более расслабленным и более властным.

– Я буду осторожен, – проговорил Защитник императора и, развернувшись, пригнул голову, чтобы не задеть низкий потолок, и вышел из дома наставника.