Текст книги "Герои Империи (сборник)"

Автор книги: Крис Райт

сообщить о нарушении

Текущая страница: 29 (всего у книги 78 страниц)

Глава вторая

Железная башня была не единственной стройкой в Аверхейме, но точно самой большой. Чтобы расчистить место для ее возведения, снесли целый район бедняцких кварталов. Некоторые сгинувшие навеки дома и улицы помнили времена первых императоров, когда город еще не разросся настолько, чтобы достигнуть реки и поглотить деревни на ее западном берегу. Они растворились, словно тихий шелест в громком марше имперской истории.

Строительные работы разворачивались быстро. Настолько быстро, что вскоре получилось любоваться башней даже из Штрайссена и Нульна. И Лейтдорфы, и сменившие их на престоле Альптраумы тоже навыдумывали множество глупых начинаний, но на их воплощение уходили годы. Теперь же в считаные недели заложили фундамент, вскоре взметнулся в небо и металлический каркас Железной башни.

Несмотря на чудеса инженерной мысли, башню не любили. Вскоре после начала работ у простых людей из бедных кварталов, вошло в привычку обходить ее десятой дорогой. Мало кто по доброй воле заходил под сень громадного железного каркаса, обозначающего будущие очертания башни. Всякий, кому приходилось ходить близ нее в силу надобности, осенял себя знаком кометы. Ползли зловещие слухи, и в народе начали называть всю эту затею «Гросслиховым Сумасбродством».

Совершенно непонятно, почему башню так ненавидели. Ведь сам новый курфюрст обладал невероятной популярностью. В город вернулся порядок, золото вновь потекло в сундуки торговцев. По углам потихоньку шептались, что можно по-прежнему и корень счастья найти, хотя законом такая торговля строго пресекалась.

Однако слухи множились. Словно в одном доме, откуда видно башню, родился младенец с тремя руками и без глаз. Будто бы после закладки первого камня в ее основание во всем городе скисло молоко. Поговаривали, что на расстоянии мили от стройки и птица не пролетит, и будет в Аверхейме тишина с рассвета до заката. Все это, конечно, несусветные выдумки. Верить таким слухам нельзя, это болтают старухи-сплетницы, которым больше заняться нечем.

Но в мире столько всего неожиданного, и часто старухи-сплетницы не так уж и неправы.

Вот чего никто не стал бы отрицать – что время от времени пропадали без вести молодые люди и девушки приятной наружности. Не так много – один или двое, то здесь, то там, но эти случаи помнили. Случалось такое и до появления башни, и народная память относила эти происшествия к зловещим временам безвластия. Гросслих даже издал по этому поводу указ, согласно которому смерть грозила всякому, кого изобличат в гнусном преступлении – истреблении молодого поколения Аверланда.

Правда, это не помогло – люди исчезали снова и снова, как падают капли воды из прохудившегося крана. Поговаривали, что ближе к башне дела совсем плохи. Многие верили, хотя эти сведения ничем не подкреплялись. Просто кривотолки, догадки и пустая болтовня.

Хайнц-Марк Гросслих, даже не переодевшись после того, как принял посланника императора, спешил к башне и про себя посмеивался над этим. Дураки, невежды и дикари часто способны разглядеть происходящее у них под носом. А вот мудрые – слепы и не видят, какой кошмар таится за каждым углом. Вот именно, слепы и не прозреют, пока не станет слишком поздно.

Наступила ночь. Строительную площадку тщательно охраняли самые доверенные люди из окружения курфюрста, преданные солдаты, бывшие на его стороне в борьбе с Лейтдорфом с самого начала. Гросслих приблизился к зоне строительства, и человек пять при виде него вытянулись по стойке смирно. Их явно удивило, что правитель пришел без сопровождения. Чему они удивлялись? В последние две недели он по нескольку раз за день курсировал между башней и Авербургом, Когда работа закончится, здесь сосредоточится новый центр власти Аверланда. Авербургу придется уступить. Городу нужна новая отправная точка, новый образ жизни и действий.

Гросслих кивнул стражам, миновал оцепление и зашел на территорию. Никто и не думал следовать за ним внутрь – у них приказ патрулировать внешний периметр. Это не значит, что внутреннюю территорию не охраняют, просто там стража более специфическая.

Стоило миновать ограду, и здание показалось во всей красе. Оно походило на устремленный вверх острый коготь. Глубоко в землю уходили огромные железные сваи, на них и возводился каркас. В законченном виде башня станет похожа на гигантскую темную иглу, взмывающую высоко в небо и доминирующую над всеми окрестностями. Из особой башенки на самой вершине во всех направлениях протянутся шесть тонких спиц по двадцать футов длиной. В их перекрестье высоко над холмистой равниной будет его святилище. Сердце всего, точка опоры, на которой он построит новое царство – такое, какое захочет.

Впереди еще так много работы. Нижние этажи башни – пока не более чем переплетение голых металлических прутьев. На взрыхленной земле валялись как попало груды балок, стропил, каменных блоков, гвоздей, стержней и прочих строительных принадлежностей. Такой беспорядок травмировал утонченную душу Гросслиха, и он отметил про себя, что надо бы дать распоряжение здесь прибрать.

Когда он приблизился к центру рабочей зоны, в темноте показались очертания двери.

Она достигала внушительных размеров – более двенадцати футов в высоту и почти столько же в ширину, ее украшал фриз из простого темного железа. Тут и там взгляд выхватывал изображения искаженных мукой лиц, переплетения рук, ног и торсов. Сами железные двери сплошь покрывались филигранными изображениями магических символов и прочих образов, исполненными с поразительным мастерством и изяществом. Гросслих понятия не имел, что они все означают, по не сомневался, что скоро поймет. Его способности росли с каждым днем.

Стену за дверью едва начали, она поднималась не более чем на несколько футов над железной рамой. По ту сторону отчетливо виднелись похожие на костяк строительные леса. Казалось, что дверь никуда не ведет. Тем не менее ее охраняли два воина в тяжелых доспехах. Странных доспехах, совсем не похожих на обычное снаряжение, которое получили его люди в цитадели. Стражников заковали в панцирь из пластин, разделенных на сегменты и начищенных до блеска. Каждый держал по алебарде с двумя лезвиями, но не из стали, а из чего-то похожего на полированный кристалл. Оба коренастых, небольшого роста солдата стояли странно, словно колени их сгибались не в ту сторону, а плечи выворачивались из суставов. Больше всего обескураживали забрала на шлемах, вытянутые вперед и имеющие форму оскаленной собачьей морды. Для обычной человеческой головы такой шлем не подходил. Эти создания являлись не просто охраной, а творениями Натасьи, продуктами ее бесконечных экспериментов.

Глядя на плоды ее трудов, Гросслих почувствовал, как в душе поднимается волна обожания. Натасья значила для него все. Это она нашла его в сельской местности на границе со Штирландом, в семье мелкого землевладельца, и превратила в самого влиятельного человека в провинции. Он в жизни не встречал никого обладающего такой красотой и смелым умом. Особенно смелым умом.

– Откройте двери, – велел он. Солдаты подчинились в молчании, только напряженное хрипение вырывалось из их шлемов. Многие подопытные умирали, не вынеся превращений. Досадно, конечно, но это небольшая плата за ее мастерство.

Железные двери распахнулись, за ними открылась лестница, ведущая в нижние помещения башни. Оттуда доносился аромат жасмина – запах Натасьи. И еще кое-что приятное – например, едва слышные стоны в унисон, услаждающие слух. Насколько же все стало здорово, когда Натасья обрела время и возможности по-настоящему дать волю своим наклонностям. Это только начало, то ли еще будет. Скоро весь Аверланд услышит стоны.

Улыбаясь, Гросслих пошел дальше вниз, в глубины башни. Позади него с лязгом захлопнулись двери.

Людвиг Шварцхельм закончил писать и положил перо рядом с пергаментом. Он откинулся на спинку стула, расправил широченные плечи, чтобы они поменьше ныли, и поднял взгляд от стола.

Стены его кабинета в Альтдорфе в свете свечей казались чужими. Наверное, он не заходил сюда последние лет десять – все время воевал. Теперь эта комната стала его узилищем. Ему приказали оставаться дома и не вмешиваться в дела Империи до тех пор, пока император не простит его за случившееся. Как бы долго ни пришлось этого ждать.

Мебели здесь почти не было. Большинство людей его ранга любили селиться в пышных государственных палатах, с огромным штатом слуг и в окружении бесценных сокровищ со всех концов мира. Он так никогда не жил. Его обиталище располагалось близко к дворцу и отличалось простотой. Один-единственный слуга присматривал за домом, когда хозяин уходил на войну, и одну пожилую женщину, мать солдата, служившего и погибшего под его командованием, он нанял прибираться. Они оба были преданы ему, но после возвращения из Аверланда он с трудом мог смотреть в их глаза. Шварцхельма унизили, и он очень остро чувствовал этот позор.

Порывы ночного ветра влетали сквозь ставни. Огонь в камине почти погас. Дождь лил не переставая; слышно было, как он неутомимо барабанит за окном. Шварцхельм корпел над письмом многие часы, но красноречие никогда не являлось его сильной стороной. Составление послания императору заняло большую часть его дня и весь вечер. Тем не менее он сомневался, что правильно все изложил по пунктам. Он вдруг понял, что ему не хватает Ферштолена. Вот кто нашел бы, что посоветовать. Он всегда находил, что посоветовать.

Шварцхельм посыпал пергамент песком и сложил. Сунул в конверт, потянулся к разогретому воску для печатей, густо капнул на соединенные края. Воск растекся, и Защитник императора вытащил из бокового выдвижного ящика свою личную печать. На нее тоже оказалось больно смотреть. Ведь на ней Меч Правосудия обрамляли знаки императора рядом с инициалами Шварцхельма – «Л. Ш.». Как он раньше ею гордился! Теперь она, как и все остальное, осквернена.

Он вдавил печать в воск, наблюдая, как застывает красная жидкость, и положил письмо перед собой на письменный стол. Рядом лежал ключ, который он забрал из дома Генриха Ласса. Какое-то время у него ушло на то, чтобы узнать, что за замок он открывает, но не зря же у него в городе имелись друзья. Старый обманщик действовал осторожно, но не слишком. Он полагался на свою репутацию, и ее одной хватало, чтобы всех одурачить. Даже сейчас Шварцхельм единственный знал о предательстве этого человека. Пожар уничтожил доказательства его перевоплощения, и люди решили, что старый генерал пострадал в результате ужасного несчастного случая. Так пока и хотел Шварцхельм. Время для правды еще придет.

Он взял ключ и покрутил в пальцах. Металлическая поверхность отразила свет свечей. Даже теперь, когда прошло столько времени, он понятия не имел, почему Ласс так поступил. Насколько он знал, старый мастер меча никаких связей в Аверланде не имел и в преемниках заинтересован не был. Его никогда не заботили такие вещи, как положение или продвижение по службе. Именно поэтому его так почитали. «Была мне дана благодать покинуть поле брани и узреть остаток дней моих в мире». Так он и сказал Шварцхельму перед тем, как тот поехал в Аверхейм. Этакая легковесная, профессиональная ложь, еще и гладко поданная.

Шварцхельм сделал над собой усилие и вновь обратился к настоящему. Чем больше он переживал о своих многочисленных неудачах, тем меньше от него выходило толку. В глубине души известия от Ферштолена не давали ему покоя. Агент видел знак Хаоса в городе, и его сообщения подтверждались жуткой гибелью Ласса. Нельзя исключать, что Натасья еще жива. Возможно, Руфус Лейтдорф тоже. В любом случае, пока Ферштолен остается в Аверхейме, ему грозит серьезная опасность. Шварцхельм посылал зашифрованные сообщения с тайным гонцом, но не особо надеялся, что они достигнут цели. Оставался один способ повлиять на ход событий – вернуться туда самому. Воздать всем по делам их, погасить долги, раскрыть тайны.

Он пытался добиться аудиенции у императора, чтобы изложить свои опасения, но это оказалось невозможным. Никогда прежде Карл-Франц не отклонял ни одной его просьбы о встрече. Это ранило его сильнее, чем все остальные события. Возможно, император все еще сердился. Или пытался таким образом предотвратить дальнейшее вмешательство Шварцхельма в происходящее, полагая, что лучше ему сначала оправиться от пережитых испытаний. Не исключено, что преступный заговор добрался до самого сердца дворца и его просьбам мешали дойти до адресата.

В любом случае теперь это не имело значения. Решение принято. Он отправится в Аверхейм, как только закончит работу в Альтдорфе. До этого нужно сделать всего три вещи.

Он поднялся из-за стола, положил ключ и письмо в карман камзола. Снял с крюка в стене темный плащ и закутался в него. Бедром он ощущал прохладное касание Рехтшталя. Шварцхельм не обнажал меч с тех пор, как вернулся из Аверланда, он опасался вновь увидеть украшенную рунами сталь. Дух оружия был сердит и недоволен. Как всех выкованных гномами мастерских мечей, его касалось, чью кровь он пролил.

Шварцхельм направился к выходу из комнаты. Итак, три простые задачи. Оставить письмо так, чтобы император нашел его. Проникнуть в личный архив Ласса в подвалах дворца. Завладеть Мечом Возмездия и вернуть его хозяину, если тот еще жив.

Легко сказать, да трудно сделать. Осмотрев напоследок кабинет, Шварцхельм задул свечи и отправился покорять самую тщательно охраняемую цитадель Империи.

Гросслих спустился по лестнице. Крики перешли в великолепное многоголосье, они поднимались из глубины склепа, эхом отражались от стен и прокатывались по многочисленным коридорам и вестибюлям подвального этажа. Гросслих на мгновение остановился, чтобы вслушаться в эти звуки. Он словно вдыхал их аромат. Чудесное сочетание страха, отчаяния и полной обреченности. Они понятия не имели, как им повезло познать такую совершенную палитру ощущений. Это настоящее расширение сознания. Никто, правда, не спрашивал их согласия, но они все равно познали расширение. Иногда в буквальном смысле.

От нижних ступеней лестницы начиналась галерея длиной ярдов двести. Здесь, глубоко под землей, Натасья смогла наконец потрафить своему несравненному чувству стиля. Гладкий пол сверкал. Сквозь него пробивался нежный лиловый свет и подсвечивал детали в стиле барокко на стенах, покрытых резными изображениями, ажурными и затейливыми – такими же, как на дверях, что вели сюда. Изображения иллюстрировали то, что она всегда любила: гибкие тела юношей и девушек, застывшие в танце страдания. Благодаря мастерству исполнения железные фигуры можно было принять за настоящие тела, ввергнутые в вечную неподвижность и вплетенные в основание башни.

Через равные промежутки вдоль галереи вырубили арки. Все их украсили в том же стиле, на каждом верхнем камне выгравировали символы, посвященные Удовольствию. Из глубины арок слышались звуки. Гросслих пока не нашел времени осмотреть все комнаты лично, но он знал, что именно там Натасья оттачивала свое мастерство. В редких случаях, когда он набирался самообладания заглянуть внутрь, он убеждался, что это для него слишком. Он понимал, что часть его натуры все еще находится в плену человеческих слабостей. Даже теперь, после стольких усилий над собой, смотреть на некоторые… картины он не мог без дрожи. Над этим надо работать. Слабости в его душе, даже самые немногочисленные, могут стать последним препятствием на пути к величию.

В дальнем конце галереи в земле вырубили большой восьмиугольный зал. Когда башню достроят, зал окажется точно под центром оси силы. Пока же над ним находилось только переплетение железных волокон.

Гросслих прошел по стеклянному полу, с удовольствием слушая, как цокают его каблуки. Звук приятно сочетался с рыданиями и всхлипываниями, доносившимися из двери номер четыре. Он миновал ее и с радостью увидел, что Натасья уже ждет его внутри восьмиугольника.

– О, любовь моя, – сказал он, как всегда восхищаясь ее величественным видом.

Натасья сидела на обсидиановом троне в центре зала. Ее кожа, когда-то цвета слоновой кости, теперь мерцала бледно-голубыми отсветами. Лицо без изъяна, глаза словно черные жемчужины, зрачков не различить. Зубы белоснежные, как всегда, только резцы несколько удлинились. На ней было свободное одеяние из шелка цвета ягод белладонны, а шею сегодня украшало ожерелье зубцов из итильмара. Волосы, черные как смоль, разметались по плечам.

При приближении Гросслиха она поднялась.

– Что слышно из Альтдорфа? – спросила она, спускаясь с помоста и подходя вплотную. Она говорила спокойным голосом, хотя и слегка севшим, что выдавало волнение.

– Император требует, чтобы я явился. Приходится тянуть время.

Вид у Натасьи стал озабоченный.

– Он не станет терпеть вечно, – сказала она. – Шварцхельм в конце концов скажет ему правду, если еще этого не сделал.

Гросслих нахмурился. Вечно все об этом беспокоятся. Непонятно почему, тем более что настоящая сила на их стороне.

– Ты уверена, что Ласс выдал достаточно?

– Он был слабак, – зло бросила Натасья. – Даже теперь его душа продолжает исповедоваться. Я же вижу. Тысячу лет ему предстоит терпеть муки ада – достаточно, чтобы обдумать свою оговорку!

Ее голос дрожал от гнева.

– И да, он многое рассказал. То, что он вообще здесь был, выдает всех нас. Шварцхельм многое потерял, но он все еще силен.

– Но у тебя же, вне всяких сомнений, есть план?

– У нас еще остались агенты во дворце. Надо как можно дольше поддерживать иллюзию, что Руфус – предатель. Тем временем необходимо убить двоих человек. Один из них – Шварцхельм, и это непросто, потому что он далеко. Зато второй у нас под рукой.

– Ферштолен.

– Именно. Позаботься об этом.

– А как же, – согласился Гросслих. И подумал, что это будет отдельным удовольствием – брюзжание агента становилось невыносимым.

– Далее – поиски Руфуса. Вот что меня беспокоит.

Натасья говорила быстро и четко. Ни малейшего следа безумия в глазах. Во времена, когда Гросслих был обычным человеком, он считал всех приверженцев культа бесноватыми фанатиками. У Натасьи случались особенные моменты, но манера поведения оставалась ровной, как полированный камень. Видимо, здесь удивляться не приходилось. В конце концов, она уже сотни лет такая и все еще жива.

– Есть еще новости от твоих людей? – спросила она. – Как идет розыск?

– Непросто, моя богиня, – отвечал Гросслих, не считая нужным скрывать правду. – Он в своей вотчине, люди покрывают его. Я что ни день посылаю на восток новых бойцов, но обыскать каждый дом невозможно.

Натасья покачала головой.

– Слишком долго. Ладно, идем со мной. Хочу тебе кое-что показать.

Они вышли назад в галерею. С легким содроганием Гросслих понял, что его ведут в комнату. В комнату номер один. Туда его еще ни разу не допускали.

– Единственный ненадежный фактор во всем этом – Хельборг, – говорила Натасья на ходу. – Он не был частью первоначального плана, хотя и следовало извлечь пользу из его действий. У меня предчувствие, что он еще жив.

Она повернулась лицом к Гросслиху у самого входа в комнату, пристально взглянула в глаза.

– Я боюсь, как бы он не вмешался. Никто с самого начала не мог предвидеть его появления. Лучше бы его вовсе не было.

Пригнувшись, она скользнула под арку. Гросслих последовал за ней; какое-то мгновение глаза привыкали к темноте.

– Разве ты не использовала его? Чтобы спровоцировать Шварцхельма?

Натасья кивнула.

– Использовала. Мы с Лассом обсудили все возможные и невозможные ситуации. На каждом этапе мы старались создать впечатление, что Хельборг и Руфус заодно. Но это являлось не основной целью, а второстепенной. И я еще тогда сомневалась в этом решении.

Глаза Гросслиха начали видеть в полутьме, и он понял, что комната тянется далеко под землю. Дальняя стена терялась во мраке. По обе стороны от себя он разглядел длинные деревянные столы с кожаными привязными ремнями. Виднелись склянки с жидкостью лилового цвета, из них тянулись прозрачные трубки.

На отдельном столе слабо поблескивал металл разложенных хирургических инструментов. Каждый стол застелили пергаментом из человеческой кожи, его сплошь покрывала тщательно выписанная вязь букв. Встречались и некие схемы, вычерченные почерневшей от времени кровью. Подошвы прилипали к невидимому полу. Из темноты раздавался едва слышный дребезжащий звук. Там что-то шевелилось.

– Я видел, как Хельборга поверг мощный удар. – Гросслих пытался продолжить начатый разговор. – Такой вполне мог оказаться смертельным.

– Мог, вероятно. Но мы должны знать наверняка. Иди вперед!

Последние слова относились явно не к Гросслиху. Дребезжание стало громче. Что-то шло в их сторону, шаркая.

– Что это, моя богиня? – взволнованно спросил Гросслих. Несмотря на весь приобретенный опыт и приобщение к миру Темного Князя, он все еще волновался. Еще иногда сомневался, правильно ли выбрал путь.

– Моя новая забава, – отвечала Натасья, не отрывая взгляда от надвигающейся фигуры. – Более совершенные формы существ, над которыми я работала раньше. Я их называю «мои служанки». Как тебе?

Приблизившееся нечто когда-то было женщиной. Вероятно, красивой. Стройной, белокожей, с длинными каштановыми волосами, заплетенными в косы. Наверное, в прошлой жизни движения ее отличались легкостью и грациозностью, она любила улыбаться солнцу и строить глазки солдатам, идущим строем по улице.

Теперь она двигалась с усилием. Некогда безупречную кожу покрыли шрамы и швы. На месте глаз красовались плоские медные пластины. Накинутые на обнаженные плечи черные лохмотья почти не заслоняли следов вмешательства хирургического ножа. В лишенных плоти суставах бедер, коленей и шеи поблескивали обнаженные кости. Самое потрясающее – вместо пальцев у нее были длинные изогнутые когти. Они холодно отсвечивали в полутьме. То, что осталось от лица, исказила немая застывшая маска агонии. Не было ясно, способна ли она говорить. Во всяком случае, ходила она едва-едва.

– Впечатляет, – проговорил Гросслих, стараясь отогнать от себя кошмарную картину процесса трансформации. – И что она умеет?

– С ней пришлось много работать по пересадке, – сообщила Натасья хладнокровно. – Там, где было сердце, теперь железная капсула с тлеющим осколком Камня. Это поддерживает ее в тонусе, хотя позвоночник тоже удален. Один раз услышав приказ, она не остановится, пока не выполнит его. Для сохранения энергии этим созданиям больше не надо находиться около меня.

«Служанка» подошла вплотную. На вид – слепое, изувеченное создание. Видимо, каждое движение давалось ей с болью.

– Она не очень проворная. – Натасья улыбнулась и нежно провела пальцем по щеке «служанки». Щека была в шрамах. – Но пусть тебя не вводит в заблуждение то, какая она сейчас. Получив правильный приказ, она станет совсем другой.

Натасья ласково смотрела на «служанку», словно гордая мать на дитя.

– Сейчас она целиком живет в мире своей боли. Можно все изменить, если дать ей имя.

– Имя?

– Имя – вещь мистическая, Хайнц-Марк. Оно вступает в резонанс с эфиром. Мои создания могут этим пользоваться, чтобы найти добычу. Когда они будут готовы, я дам им имена.

– А она еще не готова?

– Пока нет, – сказала Натасья и погладила «служанку» по остаткам волос. – Их должно быть по крайней мере три – для начала. Создавать их долго и сложно. Но в конце концов я выпущу их по следу. Они прочешут весь Аверланд, как хищные птицы, нигде не останавливаясь, ни мгновения не отдыхая.

Она повернулась к Гросслиху, глаза ее сияли.

– Все, что для этого понадобится, – имя. Хельборг.

Руфус Лейтдорф вгляделся в измученное лицо Курта Хельборга. Маршал спал, не меняя позы, подоткнутый со всех сторон подушками на утином пуху. Мужчины вдвоем находились в спальне одного из домов Лейтдорфа-старшего, далеко на восточной окраине Аверланда. Комната, как и полагается такому жилью, отличалась пышностью, с высокими оштукатуренными потолками и тяжелой деревянной мебелью вдоль всех стен. Сама кровать размерами превосходила иную лачугу крестьянина; изголовье украшали прихотливые резные изображения драконов и хохлатых орлов.

Ночь шла на убыль. При свете свечей лицо Хельборга выглядело еще бледнее. Каменные черты, которыми так восхищалась и которых так боялась вся Империя, теперь выглядели изможденными, а знаменитые усы повисли жидкими прядями вдоль щек. Он прерывисто дышал, лоб покрывали капли пота.

Лейтдорф в который уж раз взял полотенце и промокнул влагу. Всего несколько месяцев назад он не мог и подумать, что опустится до того, чтобы кого-то обслуживать, даже такого прославленного человека, как Хельборг; но теперь все иначе. Он стал беглецом на собственной земле, и на него охотились те самые люди, над которыми он когда-то мечтал властвовать. Очевидно, что держаться за старые претензии на величие больше нет смысла.

Руфус положил полотенце обратно на низкий столик у кровати и некоторое время посидел, наблюдая, как грудная клетка спящего поднимается и опускается под покрывалом. Хельборг боролся со смертью. Рана на плече уже затянулась, но внутренняя борьба в теле еще продолжалась.

В дверь постучали. Лейтдорф поднялся с кровати и поправил простыни на месте, где сидел.

– Войдите.

Вошел Леофрик фон Шрамм, комтур Рейксгвардии. Он явился прямо в полном боевом доспехе и имел, как всегда, вид мрачный и похожий на зверя. Темные волосы свисали на лицо, испещренное шрамами – в соответствии с его именем.

– Есть перемены?

– Никаких.

– Он не просыпался?

– Пока я был с ним – нет.

Шрамм кивнул. На его шее висел осколок меча Хельборга. Для потерявшей надежду роты гвардейцев, оставшейся верной своему полководцу, он стал чем-то вроде оберега, знака будущего возрождения Рейксгвардии.

– Мы заметили еще один патруль вон там, за линией холмов, – сообщил Шрамм. – Мы их всех убили, но плохо, что они подобрались так близко. Еще немного – и нас найдут.

– Значит, мы снова переберемся в другое место.

– Этот дом не последний?

Лейтдорф снисходительно усмехнулся.

– Мой отец имел в Аверланде больше домов, чем в Вуртбаде шлюх.

Шрамм фыркнул.

– Без конца скрываться – это не выход из положения, – сказал он пренебрежительно и прислонился, словно к деревенским воротам, к драгоценному буфету работы Бройгслеттера. – Они в конце концов нас обнаружат, а у нас нет столько людей, чтобы от всех отбиться.

– Я об этом все время думаю.

Лейтдорф приблизился к письменному столу возле окна. На нем была расстелена карта Аверланда на тонком пергаменте, рядом стояли свечи. Карту явно выполнили по частному заказу – в уголке виднелась эмблема Мариуса Лейтдорфа. На ней отметили все многочисленные усадьбы и военные укрепления, принадлежавшие старому графу.

– Посмотрите.

Шрамм подошел.

– Мы вот здесь, – сообщил Лейтдорф, указывая на обозначение особняка. От Аверхейма он находился в нескольких днях пути. – Далеко, но не так далеко, как хотелось бы. Нам нужно добраться вот сюда.

Он указал на пустое место на карте. Ближайшим к нему объектом была обозначенная штрихами гористая местность, носившая название Дракенмоор.

– Я ничего здесь не вижу.

– Правильно, – согласился Лейтдорф. – Это одна из личных карт моего отца, и даже на нее это место не нанесено. Вот в каком секрете он его держал. Свое последнее прибежище. Место, где он спасался от собственных снов.

Шрамм смотрел с недоверием.

– Прибежище, значит.

– Что-то в этом роде.

– А ты откуда об этом знаешь?

– В некоторые семейные секреты меня посвятили, – отчеканил уязвленный Лейтдорф. Эти гвардейцы вечно относятся к нему как к никчемному пустоголовому пижону.

Шрамм все еще хмурился.

– Нельзя спрятать от всех целый замок.

– От всех нельзя, конечно. Те, кто живет совсем рядом, знают о его существовании. Но в округе очень мало деревень, а в самом прибежище почти нет прислуги. Отец поступил дальновидно, создав для себя замок, где его никто не смог бы найти.

– Это далеко?

Лейтдорф поджал губы.

– Учитывая состояние маршала, около трех дней, если идти напрямик. Как только мы туда доберемся, мы окажемся как в крепости. Даже если Гросслих пошлет своих людей в этом направлении, мы засечем их за много миль от места. В любом случае он наверняка отправит бойцов сначала в те наши усадьбы, о которых знает.

Шрамм все еще колебался. Он тщательно разглядывал карту и явно взвешивал варианты. Лейтдорфа это разозлило. Какие еще варианты?

– Ну же, приятель! – рявкнул он. – Соображайте, что к чему!

Шрамм повернулся и уставился на него, глаза пылали гневом. Лейтдорф отшатнулся. Вспыльчив комтур, ничего не скажешь.

– Никогда мне не приказывай, – прошипел Шрамм. На его лице появилось зловещее выражение, какое бывает у людей, привыкших убивать. – Это из-за тебя и твоих интриг мы оказались в этой чертовой передряге.

У Лейтдорфа вспыхнули щеки.

– Знайте свое место, герр рыц…

– Не забывай свое! Пустое место! Можешь сколько угодно воображать, что ты курфюрст этой вонючей провинции, но я-то знаю, что ты просто осел, устроивший приключения на нашу голову!

Шрамм побелел от ярости, в уголках его рта пузырилась слюна. Лейтдорф отступил в замешательстве.

– Сдать тебя, что ли, людям Гросслиха, – пробормотал Шрамм, остывая и презрительно отворачиваясь. – Но неизвестно, что сулит маршалу встреча с ними.

Услышав это, Лейтдорф потерял дар речи. Он открыл рот и закрыл его без единого звука. Ошеломленно застыл: сердце стучало, а слов не находилось.

– Шрамм! – прокаркали с кровати.

Комтур быстро повернулся, в его глазах забрезжила надежда. Хельборг открыл глаза. Мутные и слезящиеся, но все-таки он их открыл.

– Мой сеньор!

– Я все слышал, – проскрипел Хельборг. Голос его звучал так, словно кто-то волочил по полу лист ржавого железа. – Делай, как говорит Лейтдорф.

– Да, мой сеньор, – ответил Шрамм, мгновенно взяв себя в руки. Лейтдорф со своей стороны не знал, чувствовать ему облегчение или нет. Ему казалось, что его судьба еще висит на волоске.

– И его мы берем с собой, – продолжал Хельборг. Он говорил с усилием, от которого на лбу снова выступили капли пота. – Он нам нужен.

– Да, хотя я…

Шрамм замолчал на полуслове. Хельборг, измученный усилием, снова провалился в сон. Уронив голову на подушку, он все так же прерывисто дышал.

Лейтдорф с победоносным видом повернулся к Шрамму.

– Ну что же, вот вам и ответ.

Шрамм пронзил его взглядом, полным яда.

– Мы сделаем как говорит маршал. По неясной причине он, кажется, склонен проявить к вам милость.

Гвардеец смотрел на Лейтдорфа, и казалось, что каждой клеточкой своего тела он излучает угрозу.

– Но я предупреждаю вас, герр Лейтдорф, что вижу свою задачу исключительно в том, чтобы защищать жизнь Хельборга. Если вы сделаете что-нибудь – хоть что-нибудь, – что подвергнет его опасности, то я клянусь скормить вас волкам.