Текст книги "Герои Империи (сборник)"

Автор книги: Крис Райт

сообщить о нарушении

Текущая страница: 57 (всего у книги 78 страниц)

Глава первая

По подбородку струилась кровь и блестела в свете свечи.

Лукас Эйхманн смотрел, как она течет. Радоваться тут было нечему, потому что это означало, что человека больше нет, а нужные сведения получить не удалось.

Он коротко вздохнул и поднялся, согнул и разогнул ушибленные пальцы. Дубинка осталась лежать на столе.

Он устал. Плечи болели.

«Все впустую».

– Мне забрать его отсюда? – спросил Удо. Эйхманн ответил не сразу. Потребовалось несколько мгновений, чтобы собраться с мыслями.

– Нет, – ответил он. – Нет, я сам здесь разберусь. Приведи себя в порядок и жди меня в храме. Горбах потребует отчет еще до темноты.

Удо хмыкнул. Слегка кивнул большой безволосой головой, на лысине блеснул отсвет свечи. Тяжело потопал к узкой двери из подземелья и вверх по каменной лестнице, в погреб. Его камзол весь перепачкался кровавым месивом.

Стало тихо. Покойник скрючился в кресле, недвижимый, с отвисшей челюстью.

Зрелище так себе. Лицо покрыто синяками – багровыми, желтыми, черными, словно грозовые тучи в зимнем небе. На веках запеклась и засохла кровь. На коленях лежали выбитые зубы, словно рассыпалась нитка жемчуга.

Эйхманн не чувствовал ни гордости, ни жестокой радости от устранения очередной угрозы чистоте веры. Перед ним сидело просто тело: куча хрящей и костей, сверху слой жира, а на плечах – голова, еще недавно полная дурацких и наивных идей.

Он даже не винил этого несчастного. Мир – поганое место. Силы скверны древние и коварные, а люди вроде Брего Воркеля, в свою очередь, простоваты и подвержены примитивным порывам.

Эйхманн отвернулся от тела, стал рассеянно оттирать с кожаного пальто подсохшие пятна нечистот. Ноги затекли: пришлось несколько часов стоять над Воркелем, согнувшись и склонив голову, чтобы расслышать среди издаваемого им бульканья сбивчивые и невнятные признания.

Эйхманн сгреб со стола листы пергамента и сложил их кучкой. Скорее всего, никто не станет читать документ, который он составит по этим записям. Он кропотливо занесет туда наиболее членораздельные фразы Воркеля и снабдит их комментариями, чтобы потом составить рекомендации для дальнейшего расследования. Он всегда пишет не торопясь, стараясь четко выражать мысли. Аккуратным почерком, внятным стилем.

Даже сейчас, через двадцать лет после получения медальона охотника на ведьм, Эйхманн писал так же, как во время службы послушником. Сколько с тех пор составлено отчетов, один другого краше! Они потихоньку гниют в архивах храмов по всему Мидденланду.

Сейчас он снова напишет отчет, зная, что смысла в этом нет никакого. Он принесет записи в свою личную комнату и опять станет зря тратить перья, чернила и песок. Сначала сядет и успокоится, помолится, чтобы боги его вразумили и направили, и только потом выведет первые слова на шершавом пергаменте.

Этот ритуал значил очень много. Любой ритуал значит очень много. Если Эйхманн когда-нибудь пренебрежет ритуалом, то наверняка его тут же одолеют воспоминания о том, как это бывает, когда допрос окончен. Он увидит лица тех, кого убил сам, и вдобавок лица тех, кого убили, потому что он их не спас.

Поэтому он напишет все, что надо, старательно и осмотрительно, отлично зная, что никто не прочитает плод его мучительных трудов. Он зафиксирует все, что стоит упомянуть, примет во внимание прошлое покойника и смягчающие обстоятельства, оценит, по заслугам ли Воркель принял такую смерть, а затем вверит его грешную душу милости Зигмара, Морра и прочих богов, которых эта душа может заинтересовать.

Когда он все это сделает, отчитается перед Горбахом и исполнит прочие обязанности, он, наверное, наконец сможет забыть этот долгий, трудный многочасовой допрос. Изгонит из памяти ощущение горячей липкой крови на руках и все еще стоящий в ушах предсмертный стон.

Обычно это удавалось.

Эйхманн углубился в записи в надежде, что найдет там достаточно, чтобы на деле осуществить все эти намерения. Одна свеча потухла, света стало меньше. Он молча читал, шевелил губами.

Собрано довольно много компрометирующих материалов. Там есть имена и явки, предположения относительно пока не раскрытых очагов скверны; это все пригодится.

Эйхманн дочитал до самого последнего слова. Это из-за него возникло столько затруднений и потребовались, в силу тягостной необходимости, неприятные услуги Удо.

Это слово еще предстояло изучить. Его Эйхманн пока не знал. Он посмотрел на него, написанное, и почувствовал, как во рту пересохло. Почему-то оказалось трудно это выговорить.

«Гилейус».

Сделалось не по себе. С какой стати? Это же всего лишь слово, может, пароль или псевдоним для кого-нибудь, кого Воркель и сам едва знал.

Погасла еще одна свеча. Эйхманн встряхнулся, сунул пачку пергаментных листов под мышку и собрал разбросанные инструменты.

«Гилейус».

Что-то он слишком задержался в этом сыром и темном подземелье. От усталости сознание дает сбои.

Он вышел, закрыл за собой дверь и стал тяжело подниматься по лестнице.

За дверью остались гореть несколько свечей, они освещали стол, кресло, каменные стены и лицо мертвого Брего Воркеля.

Одна за другой свечки гасли, тени плясали по обезображенному лицу покойника, коверкая его и создавая жуткое впечатление улыбки. А потом наступила полная темнота.

Мила Айхен торопливо топала по лесной тропинке, бедра покачивались под тяжелыми юбками. На правом плече она несла увесистую кучу хвороста и по этой причине сгибалась на сторону и припадала на ногу, словно хромая.

Похолодало, солнце уже не припекало. Лето нынче быстро кончается, и к вечеру тепло утекает из воздуха, как вода из опрокинутого стакана.

Ей не нравилось собирать хворост. А кому понравится? Настоящие дровосеки ходили бригадами и носили на поясах заржавленные тесаки. Собиратели, такие как Мила, держались кромки леса и никогда не заходили глубоко в чащу.

Даже на самом краю леса, когда подбираешь отломившиеся ветки и щепу, можно почувствовать пугающую злобу, исходящую от деревьев. Наклонишься и услышишь резкий треск или скрип исподтишка. Кажется, что над тобой нависает что-то ужасное, к тебе тянутся ветви, словно чьи-то пальцы… Обернешься – ничего и никого. Только волнуются темные кроны и листья шуршат на ветру.

А сердце прямо выскакивает! И ты кожей чувствуешь, как встревожен дух леса, как он ненавидит людей и все то, что с ним сотворили их руки.

Но без хвороста никуда. Надо же чем-то топить, кипятить воду, готовить еду. Вот и идут через поля женщины вроде Милы Айхен, выходят к лесным опушкам и, вздрагивая при каждом шорохе и озираясь, скоренько собирают что успеют.

Она изо всех сил ускорила шаг, держась освещенных угасающим солнцем участков слева и стараясь не смотреть в сторону сгущающихся теней справа. Вдруг поднялся ветер, ветки, свесившиеся из ее вязанки, задвигались, как живые, и уцепились за одежду.

– Что-то ты припозднилась.

Мила подскочила от неожиданности и чуть не уронила вязанку.

Между корнями старого дуба, почти не видный в тени его кроны, сидел человек в коричневом одеянии и смотрел на нее в упор.

Он был старый, крючконосый, со впалыми щеками. Волосы спутанными лохмами свисали с лысеющей макушки, из рукавов торчали руки, похожие на лапы с когтями.

– Да, поздновато, – миролюбиво ответила Мила, перевела дух и свободной рукой убрала светлые волосы со лба. – Вот я и тороплюсь домой.

Мужчина ухмыльнулся. В его рту еще оставались редкие зубы, кривые и желтые.

– Еще светло, девочка. Поди сюда и порадуй старика.

Мила едва руками не всплеснула от возмущения.

– Не надо бы тебе сидеть там, – сказала она. – Они от этого сердятся.

– Сердятся? – Человек склонил голову набекрень, затем полез в траву и стал что-то искать. – Это суеверие, девочка, – сообщил старик и вытащил на свет древний боевой молот. Хотя он и смотрелся хлюпиком, но молот держал крепко. На навершии оружия отчетливо виднелось изображение кометы, древко украшали руны. – Вот настоящая вещь. Не бери в голову устаревших суеверий. Присядь здесь, рядом со мной. Я тебя многому научу.

Мила тронулась дальше. Будь она помладше и поглупее, напугалась бы всерьез. Она знала, что есть девушки, которые его вправду боятся, и слышала, как они рыдают по ночам до самого рассвета.

– Стыдно должно быть, отец, – пробормотала она, уже миновав старика и снова выходя на тропинку.

Стало слышно, как он хихикает за ее спиной. Мила поспешила дальше, от души желая ему не сойти с этого места вовеки, запутаться в корнях дуба и ноги себе переломать. Все в деревне знали, кто он такой и чем занимается. А что тут поделаешь? Он же священник. Представитель Зигмара на земле, охранитель человечества.

Мила сплюнула, смущение перешло в раздражение и злость.

– Вот же старый козел, чтоб ему подавиться, – пробормотала она под пос и побрела к дому. По пути думала, как же она не любит священников.

– Гилейус, значит, – сказал генеральный охотник на ведьм Фердинанд Горбах.

– Так точно, – отозвался Эйхманн.

– Мне это ни о чем не говорит.

– Жаль. Я надеялся, что скажет.

Сцепив пальцы, Эйхманн с застывшим, как у статуи, угловатым лицом неподвижно сидел на стуле. Отчет лежал на обширном дубовом столе, все еще не развернутый.

За столом напротив него устроился Горбах, его начальник в Мидденхеймском храме. Его жилище выглядело таким же старым, холодным и малопонятным, как и хозяин. Горбах имел нос картошкой в сеточке лопнувших сосудов и дрожащие при каждом движении руки. Только глаза, сверкающие из-под торчащих кустистых бровей, выдавали незаурядный ум, острый, как у молодого.

– Достаточно ли у тебя сведений для дальнейшего расследования? – осведомился Горбах, не прикасаясь к отчету.

– Да, – отвечал Эйхманн. – Этот человек, Воркель, выдал еще ряд имен: Арлих, Меннинген и другие. Некоторые, например Карл Бохфельс, уже под наблюдением. Надо бы действовать сейчас, пока они не заметили его исчезновения.

Горбах пожевал иссохшими губами, потянулся к серебряной тарелке трясущимися подагрическими пальцами, вытащил сморщенную виноградину.

– А что именно ты подозреваешь?

– Поклонение нечестивым силам. Я пока не понимаю, каким именно, но наблюдается торговля предметами, объявленными вне закона. Дома у Воркеля обнаружили пузырьки с кровью – думаю, куриной – и инструкции, как их применить.

– Это мелочи, Лукас.

– Пусть так, – сказал Эйхманн. – Но я бы не стал ждать, когда они превратятся во что-то крупное.

Горбах кинул виноградину в рот и принялся медленно жевать.

– Тот человек все еще среди твоих приближенных?

– Раф Удо? Да.

– Мне он не нравится.

– Он никому не нравится. В том-то и соль.

Горбах проглотил виноградину. Кажется, глотая, он испытывал боль. С некоторым усилием старик выпрямился в кресле и положил руки на стол перед собой.

– Послушай-ка, – начал он и устремил на Эйхманна непреклонный взгляд. – Настали непростые дни. Ар-Ульрик наблюдает за всем, и обязательно найдутся люди, которые под любым предлогом не преминут подложить нам свинью. Тут тебе не Альтдорф – надо ходить с оглядкой.

Эйхманн не шелохнулся.

– Я всегда хожу с оглядкой, – сообщил он.

– Ты – да. Держи своего пса на коротком поводке. Я не могу позволить себе вляпаться в неприятности, тем более если концы приведут к значительным людям.

– Так проблема в этом? – спросил Эйхманн ледяным тоном. – И куда могут привести концы?

Горбах глянул устало.

– Если придется резать глотки, станем резать глотки. Только без шума.

Эйхманн поклонился.

– Я понял, – заключил он. – Значит, ваша санкция на продолжение работы у меня есть?

– Конечно. Она у тебя всегда есть.

Горбах внимательно посмотрел на Эйхманна. Лицо в старческих пигментных пятнах на мгновение смягчилось.

– Ты хоть отдыхал в последнее время?

Эйхманн помедлил.

– Я… Да, вполне, – ответил он.

– Отдохни-ка еще. Ты ужасно выглядишь. Глаза ввалились, волосы седые. Так не должно быть в твоем возрасте.

– Я отлично себя чувствую.

– Зато выглядишь хуже некуда, – повторил Горбах. – Я серьезно, приятель, расслабься немного. Передай часть работы подручным. Может, и не надо тратить так много времени на эти отчеты. Нет, они прекрасны, но мы ведь не летописцы. Если что-то тебе не нравится, что-то идет не так, можешь не разводить писанину, а просто сказать мне.

Эйхманн на секунду потерял самообладание. В голове пронеслись возможные ответы, словно они всегда сидели там, в глубине, и ждали, когда понадобятся. Он не ожидал такого – во всяком случае от Горбаха.

'Я видел всякие ужасы.

Я творил всякие ужасы.

Засыпая, я вижу их лица. Вот и не сплю почти'.

Но ничего из этого он не сказал. Железная маска самоконтроля, маска, которую он носил два десятка лет, только слегка дрогнула.

– Спасибо за совет, шеф, – проговорил он. – Если что-то пойдет не так, я непременно приду к вам.

Горбах покивал, соглашаясь.

– Постарайся так и сделать, – сказал он и потянулся за следующей виноградиной. – И желаю тебе удачи. Ходи с оглядкой и не рискуй.

Эйхманн поднялся и вытянулся по стойке смирно.

– Благодарю, шеф. На самом деле удача тут ни при чем – или выйдет на то воля Зигмара, или не выйдет. Так что ваши пожелания, хоть и продиктованы лучшими побуждениями, тут неуместны.

Горбах вздохнул.

– Конечно, – сказал он. – Ты прав, Эйхманн. Ты прав, как и всегда. А теперь ступай прочь и дай мне отдохнуть.

Костер пылал. Вокруг него кружился хоровод, и Мила двигалась вместе со всеми.

Деревня у них совсем небольшая, и костер на площади в самой ее середине разводили обычно скромный, зато веселились возле него по полной. Жители деревни Хельгаг плясали в кругу, держась за руки, все смеялись, от выпивки и жареного мяса внутри разливалось тепло, а языки заплетались. В безоблачном небе ярко сияли звезды.

Вся деревня собралась. Мужчин покачивало от съеденного и выпитого, животы у них раздулись. Женщины в танце крутились на носочках, и подолы юбок подлетали. Дети таращили глаза от перевозбуждения и от того, что никто их не гнал спать, хотя уже поздно. Они утаскивали и жевали куски остывшего мяса, гонялись друг за другом вокруг домов и визжали как резаные.

Миттербст, день осеннего равноденствия – это всегда повод повеселиться, его ждали с нетерпением.

Мила наконец выскочила из круга танцующих, ее грудь вздымалась, а кожа блестела от пота. На нетвердых ногах она доплелась до скамейки, где стояли ряды недопитых кружек.

Мила тяжело уселась, деревянная лавка прогнулась под ее широким задом. Она взяла кружку, и пиво приятно освежило глотку.

Вокруг костра всё танцевали. Зрелище казалось диковатым: мельтешащие ноги, запрокинутые лица. Вместе с людьми плясали на земле их резкие тени. Мила уставилась на них, не в силах перевести дух и покачиваясь от пива и усталости.

– Подруга, вон он.

Рядом с Милой уселась еще одна девушка, и скамейка застонала под двойным грузом мощных ягодиц. Они походили друг на дружку, как сестры: обе пышнотелые, с гладкой кожей, обеим еще нет двадцати. Волосы заплетены в косы, только у Милы они пепельно-русые, а у подруги – темно-каштановые. У обеих живые глаза, несходящий юный румянец на щеках и постоянная готовность рассмеяться.

– Да вижу я его, – сообщила Мила, притворно хмурясь. – Пусть себе пляшет.

Вторая девушка захихикала и отвесила ей нежный подзатыльник.

– Этот тупой вол ничего не сделает сам, – сообщила она, наливая пиво. – Тебе придется взять дело в свои руки.

– Да ладно, Маргрит, какая тебе разница? Лучше бы сама поискала себе парня.

– Просто я люблю тебя, жирная корова, и хочу для тебя счастья. Иди потанцуй с ним!

Мила помотала головой, но глаз с мужчины не сводила.

Ганс, сын старого Герхардта, как раз промчался мимо них в хороводе. Конечно, у него губы немного отвисшие, изо рта попахивает, и он неуклюже топает вокруг костра с грацией идущей с пастбища дойной коровы. Но в общем он мил и не задается, не ведет себя так, словно любая девчонка в деревне – просто кусок имущества на ножках.

Мила надеялась, что он станет работать не хуже других, не заимеет привычку напиваться до полусмерти и колотить ее, не попытается продать детей на черные работы, так что по меркам Хельгага Ганс – совсем неплохая партия. Она уже решила, что научится терпеть эти вялые слюнявые губы – а может, они со временем ей даже понравятся. Она смотрела сквозь отблески костра на хоровод, на Ганса и улыбалась, грезя о том, что пока еще не сбылось.

– А где отец Рейлах? – спросила Маргрит, раскачиваясь в такт топанью ног и ударам побитого молью полкового барабана Питера. При упоминании старого священника Мила насмешливо фыркнула.

– Не знаю, – ответила она. – Да и наплевать мне.

Маргрит удивленно задрала брови.

– Разве он не здесь? Ворота ведь уже закрыли на ночь.

– И что? – Мила повернулась к Маргрит и пухлым пальцем ткнула подружку в нос. – Я видела этого старого шелудивого пса сегодня по пути из леса. Мне нет дела – может, он там заблудился и воет от ужаса, пока лесная нечисть откусывает от него куски. Я бы только обрадовалась. Клянусь Морром, Зигмаром и Таалом, я плакать не стану.

Маргрит рассмеялась и убрала руку Милы от своего лица.

– Что же он тебе такого сделал?

– Да перестань ты говорить о нем! – попросила Мила, нахмурившись. – От твоих разговоров скулы сводит.

Маргрит снова рассмеялась и обняла Милу.

– Ладно, не буду. Лучше ты мне расскажи еще про Ганса и про то, как ты собираешься одурачить его, завлечь на сеновал и нарожать от него шестнадцать горластых младенцев.

Мила захохотала, и ее звонкий невинный смех растворился в гомоне односельчан. Половина деревни сегодня смеялась, другая половина выпивала и вихлялась в танце под глухой барабанный бой.

Так и вышло, что никто не заметил, как на самой окраине Хельгага, где кончались дома и начинался высокий частокол, ворота стали со скрипом открываться.

Так и вышло, что никто не увидел, как длинные пальцы с серой клочковатой кожей вцепились в дерево, как из-за ворот, из темноты медленно и беззвучно надвинулось множество горящих глаз.

Они просто танцевали, смеялись и весело кричали – так, словно в мире не может случиться ничего ужасного, а уютное пламя костра никогда не погаснет.

Глава вторая

Над Мидденхеймом, заслоняя багровое небо, висели обе луны. На каждом перекрестке пылали костры – шел Миттербст. Двигались в свете огней силуэты танцующих. Над всем нависал огромный, темнее ночи, храм Ульрика.

Эйхманн с неудовольствием наблюдал за гуляющими. На нем было длинное кожаное пальто, модное в его кругу, и шляпа с широкими полями, низко надвинутая на глаза. За поясом приютились два кремневых пистолета, на каждом начертанные отрывки из Зигмаритского писания и все еще блестящие капли святой воды.

– Зачем они это делают? – произнес он в пространство.

– Что, начальник? – отозвался Удо. Он сонно хлопал мутными глазами.

– Зачем они накачиваются этой гадостью? Станут пить до рассвета, а назавтра страдать похмельем и не делать положенную работу. И так каждый праздник. Не понимаю.

Удо потер лицо руками в кожаных перчатках, курносая физиономия раскраснелась.

– Вообще-то все любят выпить, начальник, – сообщил он, разминая пальцы. Суставы громко щелкали.

– Я не люблю.

– Ну, тогда большинство – любит.

Удо был выше своего начальника и шире в плечах. Лысую голову покрывала тонкая сеточка старых шрамов. За поясом торчали длинный железный молот и кинжал с широким лезвием. Из-за сломанного, да не единожды, носа и не полностью открывающегося глаза казалось, что Удо на всех вокруг смотрит с подозрительным прищуром.

– Они сами себя обрекают на вечные муки, – пробормотал Эйхманн, отвернулся от веселящихся и свернул на темную улицу. – Этот город давно заслужил вечные муки.

Удо поспешил за начальником походкой враскачку, как у уличного хулигана.

– Ну да, – согласился он на ходу. – Как и любой другой.

Они миновали пустующие здания, высокие и темные. В Мидденхейме всё построили впритык одно к другому. На каменных основаниях покоились глинобитные стены, сверху – деревянные неуклюжие этажи, а на них нахлобучили шаткие башенки и медные крыши. Карнизы высовывались над узкими переулками и загораживали лунный свет, отчего булыжники мостовой вместе с грязью и разбросанной соломой оказывались в густой тени. На некоторые улицы свет не проникал даже в разгар дня, а уж ночью они становились колодцами мрака.

Потрескивающие праздничные костры остались далеко, а вместе с ними и шум празднования – он теперь едва слышался. Эйхманн стал двигаться свободнее, словно ему не нравилось даже находиться рядом с веселящимися людьми.

– А что, начальник, – поинтересовался Удо, – нельзя было дождаться, покуда кончится праздник?

– Тебе, что ли, жалко его пропускать?

Удо постарался выкинуть из головы мысли о «Белом быке» и бочках с дешевым пивом, которых там навалом.

Возможно, оно и к лучшему – ну его в преисподнюю, это пиво.

– Нет, что вы, – ответил он не вполне уверенно. – Я ведь живу ради работы.

– Это обнадеживает, – сказал Эйхманн.

Охотник на ведьм остановился и присел на корточки возле тяжелой железной крышки канализационного колодца. Вытащил связку ключей и принялся звенеть ею в поисках нужного. Удо с сомнением уставился на крышку.

– Вы уверены? – спросил он. – Нам туда, вниз?

Эйхманн кивнул:

– Боюсь, что да. Так мы проберемся в подвал под домом Бохфельса.

Помощник безропотно вздохнул.

– Вечно эти подвалы.

– Ну да. Надо думать, они догадываются, что под городом – сплошные подземные ходы.

Эйхманн вставил ключ в замок и со скрипом повернул; тот открылся. Охотник на ведьм ухватился за край крышки обеими руками и потянул вверх. Она не сдвинулась ни на йоту.

– Что, туговата, а? Начальник?

Удо наклонился, взялся за край, крякнул. Крышка выскочила. Повеяло такой отвратительной вонью, что Удо брезгливо скривился.

– Благодарю, – обронил Эйхманн и спустил ноги в отверстие. Лаз оказался узким, но человек вполне мог протиснуться. – Давай за мной вниз.

Эйхманн по колено погрузился в медленно ползущий поток поганой жижи. От запаха перехватило дыхание, охотника на ведьм замутило. Но он пошел, стараясь не обращать внимания на то, что пакость затекает в высокие сапоги через верх.

Сзади шумно спрыгнул Удо, из-под его ног полетело месиво из мусора, нечистот и отбросов.

– О кровь Зигмара, – бросил он раздраженно, беря, по своему обыкновению, молот в левую руку, а правой зажимая нос. – Никогда к этому не привыкну.

Эйхманн снял с пояса светильник в железном кожухе. Чиркнул огнивом, загорелось слабое пламя. Еще несколько мгновений он регулировал сложную систему линз, и вот фонарь отбросил лучи на стены водостока.

Перед ними утекала в темноту целая река мутно-коричневой жижи, она пенилась и воняла тухлятиной. Над самой головой изгибалась аркой крыша туннеля, выложенная блестящим кирпичом.

Стены были поделены на неравные части каменными столбами. На них виднелись вырезанные руны, угловатые, полустершиеся – наверное, очень древние.

Удо сплюнул.

– Гномы, – бросил он. У него это слово прозвучало как ругательство.

– Это было давным-давно, – сказал Эйхманн, осторожно ступая в потоке сточных вод и высоко поднимая светильник. – Теперь тут только я, ты и – когда мы спустимся достаточно глубоко – кучка мерзких еретиков.

Удо тяжело топал за начальником, морщась от зловония.

– Скорей бы уж еретики, – заметил он и с готовностью помахал молотом.

Когда раздались первые крики, Мила засмеялась, решив, что это праздничный розыгрыш. Она хохотала, держась за бока, пока не увидела, что через ворота проникли чужие, а свои падают замертво.

Несколько мгновений она тупо стояла, покачиваясь и не в силах сообразить, что происходит. Голова кружилась от мелькания пламени и от крепкого пива, которого она выпила многовато.

В свете костра возникла фигура отца Рейлаха. Он выглядел как-то не так. Лицо его осунулось и стало похоже на череп, кожа натянулась и даже кое-где порвалась. Засохшие черные струйки крови покрывали блеклое тело и напоминали татуировки. Старик очень странно шел, словно колени у него закостенели и не сгибались. Он вертел туда-сюда утратившей человеческий вид головой, точно что-то искал.

– Порадуйте старика, – хрипел он. От его голоса стыла кровь, как от ледяного дыхания Морра. – Порадуйте старика. Ну, порадуйте же старика…

Мила замерла на месте. Священник вперил в нее невидящий взгляд. Рот распахнулся в жутковатой ухмылке, кожа в уголках губ треснула и разошлась.

– Девочка! Ну поди же сюда и порадуй старика.

Он двинулся на нее, растопырив руки. За ним в свете костра обозначились еще фигуры, и ничуть не лучше: они тоже шаркали, припадали на обе ноги и лопотали. Лица тускло-серого цвета покрылись пятнами. В отблесках пламени поблескивали торчащие кости, белые и почему-то сухие, как каменная соль.

Мила заорала. Развернулась и со всех ног бросилась наутек, подальше от кошмарных незваных гостей. Хмель мгновенно выветрился, остался только леденящий пронзительный ужас.

Все односельчане, мужчины и женщины, тоже бросились кто куда. Никто не смог вынести зрелища наползающей шаркающей толпы жутких нелюдей. Только что вокруг царили смех и радость, и вдруг сам воздух стал мерзким на вкус – словно первобытный страх разлился вокруг, заметался в свете пламени, отскочил от стен домов и утоптанной земли.

Мила промчалась мимо лачуги старого Питера, не понимая, куда бежит и зачем. Сердце колотилось в грудной клетке, как зверек, пытающийся выскочить на волю.

Внезапно девушка вспомнила: Маргрит!

Мила остановилась как вкопанная. Вдруг в разных концах деревни заполыхало. Весь Хельгаг накрыла путаница дергающихся красных отсветов и черных теней, отовсюду слышался плач и крики невыразимого ужаса.

– Маргрит! – завопила Мила в темноту. – Маргрит, подруга! Где ты⁈

Там, откуда она только что унесла ноги, продолжали кричать. Захлебывались от страха женские голоса. В ужасе визжали мужчины – пронзительно, по-бабьи. Мила сроду не слыхала, чтобы они так кричали, и от этого кровь стыла в жилах еще пуще, чем от зрелища ходячих мертвецов.

Девушка влетела в домишко Питера. Старый беззубый дурень когда-то служил в полку, и все знали, что у него где-то хранится меч, которым он безумно дорожил.

– Помилуй меня, Шаллья, мир сошел с ума, – бормотала Мила и торопливо рылась в кучах неопрятного барахла. Снаружи по-прежнему кричали, и шум слышался все ближе.

В лачуге стояла темень, хоть глаз выколи. Стало страшно.

«Надо убираться отсюда!»

Она отодвинула тяжелый деревянный остов грубой лежанки, и пальцы наткнулись на что-то металлическое.

«Надо убираться! Брось!»

Мила ухватилась за рукоять и поволокла наружу длинный клинок. Он за что-то зацепился, и она снова прокляла все на свете.

«Брось!»

Плечо обхватили холодные твердые пальцы.

Она дернулась, чтобы высвободиться, снова вскрикнула, и меч выпростался. Ничего не видя от страха, девушка замахнулась.

Лезвие прямо в старых ножнах, обмотанных кожей, огрело по плечу схватившего ее урода, и тот ослабил хватку. Мила замахнулась снова и снова, намереваясь и дальше дубасить того, кто пролез за ней в лачугу, кто бы это ни был.

Шаткая дверь домика распахнулась под порывом горячего от пламени ветра, и внутрь проник зловещий свет пожара. Мила на расстоянии вытянутой руки увидела безобразную рожу отца Рейлаха. Свихнувшееся страшилище по-прежнему ухмылялось.

– Порадуй старика, – прошипело оно и потянулось к добыче. Из высохшего рта сыпались оставшиеся зубы. – Иди сюда, девочка, порадуй старика.

– Да чтоб ты сдох! – завопила Мила, чудом ухитрившись наконец обнажить клинок и взять его на изготовку.

Она понятия не имела, как им дерутся. Ухватилась за длинную рукоять обеими руками и взмахнула оружием, как крестьянин машет тяжелой и неудобной косой.

Сталь зацепила тело нелюдя, но он, казалось, не почувствовал боли. Рейлах упорно шел на Милу, прихрамывая и не обращая внимания на удары, любой из которых свалил бы живого человека насмерть. Девушка пятилась, пока позволяла теснота домика, и махала мечом, и рубила. Полетела в сторону отсеченная кисть, а старик все наступал. Лезвие глубоко вонзилось в выставленную вперед ногу, но он шагал и шагал, только хромать стал еще сильнее.

Наконец Мила уперлась спиной в стену – дальше отступать стало некуда. Нечто, бывшее когда-то Рейлахом, приковыляло уже почти вплотную и протянуло руку, все так же сдавленно бормоча.

– Зигмар, смилуйся! – заорала девушка. Ее подстегивал распирающий тело страх, а еще – клокочущая злость на мерзкого старого развратника, который и после смерти продолжал домогаться ее. – Да провались ты, ублюдок, пусть сгинет твоя гнилая душа!

Мила вложила всю силу в последний удар – было ясно, что другого шанса не предоставится. Она отвела клинок назад, чуть наклонившись, как делала, когда во время стирки на реке лупила тяжеленными мокрыми простынями о камни, и с размаху огрела мечом нелюдя.

Лезвие просвистело сквозь шею прямо под подбородком. Голова Рейлаха закувыркалась в воздухе и с глухим стуком упала на пол. Кровь не полилась. Обезглавленный мертвец накренился вперед, словно пытался схватить девушку в объятия.

Мила, потеряв равновесие, никак не могла увернуться. Холодное тело тяжело уперлось в нее, прижало к стене и медленно сползло на пол.

Она в ужасе отпихнула труп. Выставила меч перед собой и заметила, что он ходит в руках ходуном. Дыхание перехватило от мерзкого запаха склепа и мертвечины.

«Прочь отсюда!»

Мила кинулась к дверям и выскочила на улицу прямо в толпу таких же ковыляющих, волочащих ноги нелюдей. Они все повернули к ней изуродованные головы и протянули костлявые руки.

Вдруг вдалеке раздался истошный женский вопль – громче, чем остальные крики. Мила узнала голос, и на миг в глазах потемнело от ужаса.

– Маргрит! – заголосила она в ответ и неуклюже замахала клинком во все стороны.

Она пробивалась сквозь толпу нежити, колотя их мечом, и сама не знала, что собирается делать дальше, – знала только, что ей позарез нужно добраться туда, откуда донесся голос Маргрит.

Под ее ударами, хоть и неумело нацеленными, упали и покатились кувырком еще два нелюдя – она умудрилась отсечь им ноги. Но и без ног они не успокоились – ползли, подтягиваясь на руках.

И таких толпились вокруг еще десятки и десятки. Они возникали из темноты, на блеклых мордах плясали тени, челюсти болтались, из плоти торчали наружу кости.

Тут Мила поняла, что ей конец. Никого из односельчан она не видела. Может, кому-то удалось улизнуть из деревни живым. Оставшиеся внутри стен, очевидно, не имели шансов выстоять против смертоносных полчищ, внезапно возникших неведомо откуда.

– Маргрит! – крикнула она снова, изо всех сил отбиваясь от нелюдей, которые оказывались рядом и могли разодрать ее когтями.

Она найдет подругу. Прорвется к ней хотя бы для того, чтобы вместе погибнуть. Они жили не разлей вода, вот и умрут бок о бок.