Текст книги "Герои Империи (сборник)"

Автор книги: Крис Райт

сообщить о нарушении

Текущая страница: 72 (всего у книги 78 страниц)

И тут возле низкого дверного проема, ведущего в алтарную часть, что-то произошло. Раздались непонятные звуки, и звери подались назад, склонив рога и вертя головами то на Гусса, то на дверь. Глухо загремело, словно там уронили что-то увесистое. По каменному полу притвора тяжко затопало, ветхая притолока содрогалась.

Гусс и теперь не проронил ни звука. Он перехватил поудобнее рукоять молота, сжал ее и стал ждать нового врага.

Он вломился внутрь, с трудом протиснувшись через дверной проем и снеся по пути несчастную притолоку. Пара гигантских копыт бухнула о плиты пола. Перед Гуссом возникла огромная туша, вся в узловатых мышцах, в небрежно напяленных вонючих шкурах. Чудовище медленно выпрямилось в полный рост. Над священником нависла здоровенная набыченная башка – ее оттягивали книзу тяжелые изогнутые рога.

Неприкрытые участки кожи блестели в свете лун, потому что измазались свежей кровью. Плоть в нескольких местах прободили железные кольца, на них болтались иссохшие человеческие головы и стукались друг о друга, как погремушки. Чудище обвешалось целым арсеналом доспехов, причем потерявшие всякую форму наплечники, поножи, шипастые щиты держались непонятно как, словно все это гвоздями прибили прямо к мышцам.

Впихнув себя в святилище и распрямившись, гигант глянул на Гусса с презрением и звериной ненавистью. Он держал наперевес гигантский топор с двумя лезвиями. Из раздувающихся ноздрей вырывалось смрадное дыхание.

Зверолюды убрались с его дороги и раздались в стороны, наблюдая за великаном с боязливым восхищением. Ростом и обхватом он намного превышал любого гора. Они всего лишь извращенная помесь лесных тварей и худших образчиков человеческого племени. А это существо совсем иной, чистокровной породы, оно сильнее и гораздо теснее связано с глубинами мира скверны.

Люди называли таких кровавыми быками, и из всех кошмаров, порожденных нутром леса, эти числились среди самых ужасных.

Гусс замер на месте. Он внимательно наблюдал за новым врагом, пытаясь определить на глаз его слабые места. В первый раз за всю битву руки священника налились усталостью. Он сражался долго, а чудище явилось бодрое и свежее.

Гусс склонил голову и сосредоточился, прогоняя мысли и призывая на помощь силу духа. Она его никогда не подводила.

Как Ты всегда направлял меня…

Чудовище заревело, запрокинуло бычью голову и широко распростерло громадные руки. С полуразрушенной крыши посыпались, поднимая столбы пыли, плохо державшиеся камни кладки.

Зверь грузно, с топором наперевес двинулся на Гусса. Он словно нехотя тащил оружие, полагаясь, видимо, не на скорость, а на свою непомерную силищу.

Гусс выждал момент, не опуская молота, и резко отпрыгнул назад. Навершие топора крутанулось перед ним, чуть не оцарапав нагрудник. Когда вражеское лезвие мелькнуло и пролетело мимо, священник бросился в атаку с молотом.

Навершие грохнуло по плечу быка с такой силой, что любого гора опрокинуло бы с ног. А это страшилище только попятилось на шаг-другой, глухо зарычало и тут же снова изготовилось нападать.

Кромка лезвия, направленная на Гусса, отсвечивала желтым. Движением, каким кузнец машет молотом над наковальней, бык размахнулся топором и вознамерился поразить Гусса.

Тот выставил молот поперек, крепко держа его обеими руками. Оружие сшиблось с гулким лязгом. Сильный удар отозвался болью в напряженных руках священника, кровавый бык давил топором вниз. Гусс вскрикнул и рухнул на колено.

Бык ухмыльнулся и навалился сильнее. Гусс из последних сил держал руки прямыми. По его лбу текли блестящие струйки пота. Запястья ходили ходуном. Еще мгновение он боролся, упрямо стискивая зубы, а потом мускулы не выдержали.

Топор устремился вниз. Гусс чудом увернулся от, казалось бы, неминуемой гибели, при этом едва не упустив молот. Лезвие топора глубоко вклинилось в поверхность алтаря и раскололо камень. Еще миг священник удерживался на краю алтаря, а потом чудовище выдернуло топор, отчего камень треснул еще сильнее, а Гусс с грохотом свалился на пол с другой стороны алтаря.

Он тут же вскочил на ноги и схватил молот. Зверь мигом настиг его и снова сбил с ног. Никто из горов не вмешивался в дуэль, хотя все напряженно следили за происходящим.

Гусс вовремя отпрянул вбок, и топор грохнул совсем рядом, плиты пола содрогнулись. Он попробовал встать и ударить молотом, но бык огромным копытом выбил из его рук оружие. Молот, крутясь, отлетел по плитам в сторону.

Гусс вскочил, лихорадочно вытаскивая нож. Кровавый бык снова рубанул, и священнику пришлось откатиться кувырком.

Чудовище обрушило топор в жалком дюйме от Гусса, лезвие раскололо каменную плиту и застряло глубоко в земле. Оружие засело прочно, и бык налег на рукоять, пытаясь его вытащить.

Пользуясь заминкой, Гусс резко прыгнул на монстра с ножом наперевес. Он успел вонзить клинок в бок чудовища и пропороть шкуру, и тут зверь развернулся и врезал священнику по лицу тыльной стороной громадного кулака.

Гусса отбросило назад, в глазах потемнело, померещилось, что стены вертятся вокруг него, как безумная размытая карусель. Он стоял согнувшись, будто пьяный, и никак не мог разглядеть, где противник.

Бык тем временем оставил застрявший топор торчать среди плит, направился к Гуссу и нанес новый чудовищный удар кулаком. Священник рухнул и крепко приложился затылком о камень. Кровь залила глаза, нос пронзила острая боль – он явно был сломан.

Почти ничего не видя и не понимая, Гусс попытался отползти назад и понял, что сейчас лишится чувств.

Бык наклонился, сграбастал его за воротник и поднял, словно священник-воин весил не больше грудного младенца. Гусс ощутил, что болтается в воздухе без всякой опоры; его затошнило. Руки стали словно чужие, издалека донеслось звяканье – это нож выпал из пальцев.

Он сумел посмотреть перед собой и встретился взглядом с кровавым быком. В крохотных глазках горела непомерная, пьянящая жажда крови. Весь мир заволокло туманом боли и бессилия, но Гусс через силу выдержал взгляд этих глаз.

Он плюнул прямо в страшную морду. Плевок пополам с кровью попал точно между глаз – и голова чудовища от этого почему-то взорвалась.

Бык внезапно ослабил хватку, Гусс полетел на землю и сильно ударился. В полном ошеломлении он посмотрел вверх и увидел, как гигантская туша валится назад, на расколотый алтарь. Показалось, что мир кувыркнулся и стал на голову. Зверолюды таращились на рухнувшего кровавого быка так же тупо и ошарашенно, как и Гусс.

– Во имя Империи! – заорали у входа в алтарную часть.

Голова от удара еще звенела, но Гусс через силу повернул ее и увидел, как в зал вбегает человек в шляпе с широкими полями. За ним толпой ломились другие люди с мечами, тесаками и топорами в руках. Через зал со свистом пролетела арбалетная стрела и впилась в одного из зверолюдов, когда тот повернулся посмотреть на неожиданно явившихся новых противников.

Жестокое побоище началось и почти сразу кончилось. Напавшие люди застигли горов врасплох, поэтому успешно с ними расправились. Человек в шляпе дрался искусно, он поражал зверолюдов точными, неотразимыми ударами рапиры. В другой руке его дымился пистолет.

Гусс пытался стряхнуть отупение. Когда прикончили последнего зверолюда, он уже ухитрился доползти до своего молота, который так и валялся там, куда его швырнули. Священник вцепился в рукоять, и удивительным образом откуда-то взялись силы, даже темные круги перед глазами почти пропали. Он кое-как поднялся, держась за край алтаря, и оказался лицом к лицу с человеком, чей выстрел спас ему жизнь.

– Вы – Лютор Гусс? – резко спросил человек. Он словно наяву увидел то, что много раз ему снилось.

Гусс обнаружил, что не может говорить. Рассеченные губы сочились кровью, язык распух от того места, где он его прикусил, и до самого кончика. Голова снова кружилась. Так что он смог только слабо кивнуть.

Человек убрал оружие и подхватил Гусса под руки, и как раз вовремя – тот уже валился с ног. Человек крякнул под тяжестью священника-воина и подозвал на помощь солдата.

– Уходим! – рявкнул он подчиненным, и бойцы поспешили наружу. Гусс смутно чувствовал, что его волокут через дверной проем, и из последних сил сжимал молот, боясь потерять. Накатила непроглядная тьма, через мгновение лунный свет снова залил окружающий мир.

– Вы сражались один? – спросили его. Он кивнул.

Накатывала боль. Ребра, руки, лицо – все пульсировало.

Гусс чувствовал, что тело, никогда его не подводившее, совсем отказывает. Он долго шел и бежал, потом много часов бился без отдыха и был полумертвым от ран и изнеможения.

Он постарался не закрывать глаза и держать голову поднятой. Увидел длинную лощину и не без труда вспомнил, как бежал по ней всего несколько часов назад. Теперь там кипела битва между людьми и зверолюдами. Странные это воины – оборванные, как бродяги, разъяренные, как звери, они сражались, не щадя жизней. Их гневные и радостные вопли что-то ему напомнили, хотя он не мог сообразить, что именно.

Были и другие – они воевали, как солдаты севера Империи, сплоченным строем. Алебардщики построились в каре на склоне, центр удерживали конники и мечники в форме Мидденхейма.

Бой был в разгаре. Слышался резкий звон клинков вперемешку со стонами раненых и яростным ревом атакующих.

И тут он увидел ее. Всего в полусотне шагов. Сердце затрепыхалось у самого горла. И слабость, и сумятица в голове все моментально с него слетело. Глаза видели только ее, средоточие всех его страхов и негаданных надежд.

Она ехала верхом, окруженная другими всадниками и пешими мечниками. Волосы серебрились в сиянии звезд. Она что-то кричала, размахивала мечом. Неумело, криво. С той ночи в Хельгаге она не научилась лучше.

Гусс понял, что улыбается во весь рот. Он улыбался всякий раз, когда видел ее. Чистый бриллиант среди грязи, ужаса и насилия.

И вот она вернулась.

«Знай, что я пойду за тобой, а когда я тебя догоню…»

Он все еще улыбался, когда увидел зверя. Зверь вынырнул из тени, из-за неровной линии валунов. Он подскакивал, прытко увертывался от мечей и копий, как бестелесный дух.

В каждой руке он держал по топору и мчался прямо на нее. Она успела его заметить, ухитрилась махнуть мечом, отбить первый удар. Но зверь был слишком силен и ловок. Топор рассек ее шею и глубоко вошел в грудь.

Гусс задохнулся от внезапного ужаса. Дернулся вперед, стряхивая с себя чьи-то руки.

– Мила! – взревел он. Крик перекрыл все остальные звуки и заметался среди деревьев, как пушечный залп.

Мгновение – и она уронила оружие, соскользнула на землю. Бойцы взяли зверя в кольцо и жестоко рубили его мечами.

Гусс вскочил, шатаясь, и рванулся туда, где она упала. Почувствовал, что бежать не может – земля уходит из-под ног. Снова рухнул.

Из глаз брызнули обжигающие слезы. Мир закачался и поплыл.

– Мила! – Крик застрял в горле.

Но она, кажется, услышала его даже на расстоянии. Сумела поднять голову. Протянула дрожащую руку, уронила.

Ее черты исказились, изо рта вытекла струйка крови. Глаза уже тускнели, голова снова откинулась, но она увидела его и узнала.

И улыбнулась, как улыбался он сам всякий раз, когда видел ее…

«Мила…»

Гусс пополз, но бессильно упал ничком. Протащил себя еще на пару шагов, и тут его схватили за доспех и подняли.

Он мог бы сопротивляться, но силы оставляли его, ускользали, как душа ангела, которую он когда-то не смог спасти. Горе, огромное, неодолимое, хлынуло в душу и затопило ее. Вокруг грохотала битва, но она интересовала его не больше, чем ветер в облаках. Он наконец выронил молот, не в силах больше держать эту тяжесть.

Слезы текли по израненным щекам, промывали в кровавых пятнах бледные ручейки. Голова бессильно упала, мир уплыл во тьму.

Эта тьма нависла, как тень леса, как призрак бездны, и казалось, что она может все поглотить и от всего избавить. Она словно омыла Лютора холодом, заглушила ужас, содрала его, как старую кожу, и отбросила в зловещее небытие.

Последнее, что увидел Гусс, – это окровавленная копна светлых волос, сиротливая, больше не нужная этому миру грязи и крови.

«Мила».

А потом навалилась тьма.

Глава восемнадцатая

– Что есть скверна?

– Ты знаешь, что она такое, – отвечал Тайсс.

– Я только читал об этом. Я ее не видел.

– Ты можешь видеть ее во всем, что тебя окружает. Она – это праздное безделье твоих соучеников. Она – это порча, поразившая урожай на полях. Она – это болезнетворная зараза, таящаяся в стоячей воде.

– Это скверна этого мира. Священные книги говорят о другой темной силе, что берет начало за пределами мироздания и выплескивается в мир людей.

– Хаос.

– Да. Что он такое?

– Я не могу объяснить. Я могу только показать. Это и будет мой последний урок, и, наверное, так оно и должно быть.

– И?..

– Да, Лютор. Если ты выдержишь испытание, станешь священником.

Гусс стоял на холме, внизу виднелась деревня. Холодный ветерок забирался под латы. Они оказались не по размеру. В храме хранилось совсем немного оружия, да и то один ржавый, искореженный хлам. Нагрудник явно когда-то принадлежал человеку постарше и с более обширным брюхом, так что доспех неплотно прилегал к кожаной поддевке. Старый, еще Тайссов, боевой молот казался слишком легким, словно его навершие внутри пустое.

Гусс из всего этого уже вырос и знал это. Придет день, и он покинет храм и выйдет в большой мир.

Тайсс теперь редко вставал с постели и целыми днями оставался взаперти в своих покоях. Он стал слишком немощен, чтобы, как когда-то, отправлять службы для жителей окрестных земель. Слишком слаб он стал и для того, чтобы проводить церемонии перед алтарем. Поэтому часовню он закрыл и только сам подолгу молился там о своей душе. Гусс его почти не видел. А когда они встречались, на лице старика отражались тревога и участие. Он уже ждал, что смерть вот-вот явится за ним, и, несмотря на всю свою мудрость, вряд ли так уж радовался ей.

Раз молиться в часовне было нельзя, Гусс проводил большую часть времени вне обители. Древний храм стал ему чужим и больше не представлялся благословенным убежищем, как когда-то. С верным молотом на плече он исходил вдоль и поперек окрестные стылые пустоши. Теперь он благословлял новорожденных, провожал в последний путь умерших, предлагал защиту от хворей, заклятий и сглаза. Он скоро привык к этой тяжелой рутине, и смерть юных и невинных существ больше не представлялась ему вселенской трагедией.

Смерть, переход в мир иной, страдания – неотъемлемая часть жизни священника, и он сам принял это бремя, чтобы другим было проще справиться с жизнью.

Гирш, Кассель и остальные тоже выросли, но ни один из них и близко не достиг того, чего достиг Гусс. В те редкие моменты, когда он вообще о них думал, Лютор приходил к выводу, что все они так и проведут остаток жизни в обители. Даже если их посвятить в духовный сан, толку все равно не будет – они так и станут вести никчемную жизнь, полную пьянства, обжорства и разврата. В этих грехах погрязли многие сельские клирики в захолустных углах Империи, куда и дороги-то не ведут, – они ведь там далеко от всевидящего ока тех, кто мог бы их за это наказать.

То, что другие послушники когда-то ненавидели Гусса, давно утратило важность. Больше никто из них не смел даже поднять на него злобный взгляд. Они напоминали крыс, забившихся по чердачным углам: все сокрушаются, что они там есть, при этом все их терпят и все презирают.

Тайсс ни за что не дал бы никому из них своего соизволения. Даже в нынешнем своем надломленном состоянии важные дела старик мог доверить только Гуссу. Он так и сказал как раз перед тем, как Лютор собрался в путь.

– Нет никакого стыда в том, чтобы кто-нибудь другой взвалил на себя это бремя, – продолжил он свою мысль.

– Есть, и огромный стыд. И для вас, и для меня.

Старый наставник кутался в покрывало из козьей шкуры и дрожал. Кожа его стала нездорового цвета и покрылась пупырышками, в неверном свете свечей он напоминал зверька.

– Значит, ты возьмешь это на себя? – спросил Тайсс, глядя одновременно с надеждой и с опаской.

– Я молился, чтобы боги направили меня.

Наставник поднял брови, словно услышал что-то тревожное.

– И что тебе поведали боги?

– Что для меня все предопределено. Что это моя участь и мне нужно быть там.

– Не ищи свою участь во всем вокруг, юноша.

– Тем не менее.

Тайсс некоторое время смотрел с беспокойством, потом кивнул.

– Ну что ж, да пребудет с тобой, Лютор, милость Зигмара, – промолвил он слабым голосом. – Смотри не наделай глупостей. Я хочу еще раз посмотреть на тебя перед смертью.

– Я вернусь, – сообщил Гусс в своей обычной манере – бесстрастно и серьезно.

И вот, шесть дней спустя, после долгого перехода сквозь продуваемые ветрами пустоши, Гусс стоял на холме и ежился от холодного сквознячка внутри доспеха. Он старался получше подтянуть ремни, закрепляющие латные пластины. Нагрудник оказался столь же неудобным, сколь и тяжелым. На поверхность пришлось поспешно нанести знаки очищения, но некоторые стерлись, пока он сюда добирался.

Гусс достал небольшой клочок пергамента и развернул. Манускрипт лежал на латной перчатке, и казалось, что массивные готические буквы своим весом придавливают листок к тусклому металлу. Гусс читал – медленно, внимательно водя глазами по строчкам и шевеля губами.

'Самое важное – помнить о главных добродетелях.

Это сила, чтобы выстоять в бурю.

Это мудрость, чтобы понять ее истоки.

Это достоинство, чтобы увидеть ее изъяны.

Это бесстрашие, чтобы презреть ее мощь.

Следуя этим заповедям, ты можешь больше не бояться бури. Ибо тогда воистину ты сам станешь бурей'.

Гусс плотно сложил пергамент несколько раз, обернул полоской кожи так, чтобы получился ромбик длиной с его мизинец. Еще одной полоской кожи он крепко привязал получившийся пакетик ко лбу. Ромбик плотно прилег к голове, и с ним словно стало спокойнее.

Он посмотрел вниз, на деревню в долине. Судя по всему, донесения, поступившие в обитель недели три назад, совершенно правдивы.

Никто не мог сказать точно, откуда взялось чудовище. Одни болтали, что оно вылезло, все в какой-то слизи, из городского колодца; другие утверждали, что потихоньку прокралось от границы леса, до которой неделю идти пешком.

В чем никто ни мгновения не сомневался, так это в его мощи. Еще недавно Вайсмюнд по меркам здешних мест являлся вполне благополучным и бойким селением. Но чудовище сделало свое грязное дело, и теперь деревня лежала в руинах.

Гусс знал, что такое разруха, ему приходилось и раньше видеть жилые места, опустошенные войной или голодом. Но того, что предстало его глазам, он не ожидал.

Вот он каков, Хаос.

Сама земля вздыбилась, просунулась сквозь огромные плиты горной породы и расколола их. Из жирной почвы вылезли, словно змеи, побеги ползучих растений и обвили обрушившиеся стены и крыши. Лужицами стояла темная и вязкая, как смола, пузырящаяся жидкость; от нее на холодном ветру шел пар. Даже камни были истерзаны, уродливые разломы напоминали непомерно растянутые кричащие рты.

Над всей деревней висела странная пелена со сладковатым тошнотворным запахом. Над поселением клубились облака, хотя остальное небо оставалось ясным, и закручивались в крутую воронку, набухающую пурпуром, зеленью и желтизной. Из руин доносились непонятные звуки – то ли кто-то там захлебывался криком, то ли мучительно рыдал, а может, воинственно рычал и взревывал.

И больше ничего не слышалось. Немногие жители, кто не погиб при нападении чудовища, разбежались и попрятались. Теперь они могли только испуганно таращиться из убежищ да неразборчиво лопотать.

Гусс еще раз поправил на себе доспехи, взял на плечо боевой молот и твердым шагом пошел вниз по склону. Сапоги глубоко вминались в мягкую почву. Сладкий запах окутал его, когда он еще приближался к окраине деревни, и с каждым шагом усиливался.

В самом поселении дела обстояли еще хуже. Мухи черными тучами вились над истерзанными трупами. Мертвые тела уже распухли, кожа натянулась и кое-где треснула, ручейками сочились гной и кровь. Невидящие глаза уставились в никуда, лица свели гримасы невыносимой боли, растопыренные пальцы судорожно вцепились в рыхлую почву.

По самой земле, закрывая ее, медленно полз туман. Он, как живой, роился у дверных проемов осиротевших домиков, перекатывался и клубился, словно пар от вскипяченного молока. Ближе к центру деревни его дымка сгустилась и стала Гуссу по колено. Она казалась горячей на ощупь, словно свежая кровь.

Странные звуки словно шли за ним по пятам. Непонятные тени шарахались в сторону и на бегу сопели и гавкали. В лабиринте извилистых улочек, среди развалин, вдруг раздавались тяжелые и гулкие шаги, но кто там топает – видно не было.

Гусс шел вперед и ни на что не отвлекался. Его интересовало только одно существо. Исчадие скверны, которое все это устроило.

Которое принесло гибель деревне.

Существо Гусс встретил в развалинах старой часовни – оно высунулось оттуда, точно паразит из язвы на коже, и караулило, согнувшись и опираясь на витой посох.

Его позвоночник выпирал из спины и изгибался дугой, как боевой лук. Голова висела на растянутых сухожилиях и болталась, как у пьяного. Косматая вонючая шерсть сбилась колтунами, из нее выглядывала похабная козлиная рожа, голову венчали целых четыре пары острых, как пики, рогов. В темно-желтых мутных глазах плескалась неподдельная, беспримесная злоба. Ноги оканчивались раздвоенными копытами, а человеческие руки с длинными грязными ногтями впивались в витой посох. Со сгорбленных плеч свисал рваный плащ.

Из-под плаща и выползал странный туман, стекал по ногам существа, которые сгибались не как у людей, а в обратную сторону. Казалось, что оно непрерывно испражняется прямо на землю. Зловоние сгустилось и стало невыносимым, от одного только взгляда на этот кошмар съеденная Гуссом пища запросилась наружу.

Зрелище открылось невероятно мерзкое, но присутствовало в нем что-то неуловимое, от чего становилось еще тошнее. Чудовище казалось неправильным. Таких не существует. Земля отшатнулась, раскололась, расселась в стороны, когда оно возникло. Трава увяла и засохла. Насекомые сами по себе вылезли прямо из почвы, собрались в мельтешащие, жужжащие, рассерженные тучи.

Это не человек и не зверь – это воплощенный бред, гнойник скверны, порождение снов Темных Богов, застрявшее в этом мире, как заноза.

Чудовище посмотрело на Гусса с испепеляющей злостью.

– Смелый ты парень – пришел прямо сюда, – произнесло оно.

То, как оно говорило, оказалось страшнее всего – козлиная пасть, не предназначенная для произнесения человеческих слов, растягивалась и искажалась, словно лепила из себя каждый слог. Получалось понятно, но выглядело это несказанно дико и жутко.

– Тебе здесь не место, – отвечал Гусс. Его голос, обычно такой зычный, звучал приглушенно – словно застревал в мерзких миазмах. – Возвращайся туда, откуда явился, не то я тебя прикончу.

Козлиная морда не засмеялась, не зарычала, не осклабилась. Существо просто уставилось на Гусса, словно ему сроду не приходила в голову мысль, что кто-то его может прикончить.

– Ты священник? – спросил зверолюд с недоверием.

– Да, – ответил Лютор.

– Ну нет. Ты пока еще недосвященник.

Гусс прикинул молот по руке, оценивая его тяжесть и не сводя глаз с чудовища. Похоже, оно не умело быстро двигаться. Казалось, оно и пары шагов не проковыляет – завалится под тяжестью собственного сгорбленного хребта.

– Ты хоть знаешь, недосвященник, кто я такой?

– Исчадие оборотней, – ответил Гусс. – Ходячее извращение.

– Ну да, ну да. А еще?

– Да я не…

– Я священник, мальчик. В своем роде я тоже священник. То есть вроде тебя.

Глаза существа сощурились, и оно сделало шаркающий шаг к Гуссу. При движении все его искривленное тело заколыхалось. Стукнулись друг о друга крошечные черепа, свисающие на полосках чьей-то иссохшей кожи. Лапа с длинными ногтями указала на Гусса.

– Но я стар, очень стар, – сообщил монстр. – Я стар, как земная твердь. Я сжевал кучу людского мяса задолго до того, как ты зашевелился среди кишок твоей матери. Ты молодой, недосвященник, и твой жир и твои жилы послужат мне пищей еще до того, как ты умрешь.

Гусс внезапно почувствовал, что руки отяжелели, словно к каждой прицепили по железной гире. Он напряг мышцы, чтобы прогнать это ощущение.

«О душа Молотодержца…» – прошептал он заученные слова, которые его поддерживали и помогали действовать.

И бросился вперед, взмахнув молотом и целясь в вытянутую козлиную морду.

Его движения, всегда такие отточенные, вдруг стали неуклюжими и медленными. Молот прочертил по воздуху мимо цели, и атака пропала втуне. Он чуть не выронил оружие, и отдельного усилия ему стоило не грохнуться ничком.

Существо надвигалось и издавало странное сипение, словно надутый и продырявленный пузырь. С расстояния в два шага оно показывало когтем на Гусса и бормотало нечто труднопонимаемое – заклинания темной магии.

Гусс судорожно вдохнул и упал на колено. Вдруг померещилось, что воздух стал густым, как похлебка. Он хватал его ртом и давился ядовитой мерзкой взвесью. Голова опасно клонилась все ниже, к слою тумана у колен. Струи тумана извивались, как змейки, жадно тянулись навстречу, норовя забраться в ноздри.

– Гх-хм-м! – громко прокашлялся Гусс и с огромным усилием утвердился на ногах. В глазах плыло, сознание мутилось.

Чудовище все ковыляло, изрыгая гортанные богомерзкие заклинания. Земля под его копытами вдруг заходила ходуном, пошла волнами и трещинами, наружу полезла пузырящаяся жижа, из нее сами собой слепились некие подобия щупалец, пальцев, крючьев. Струи жуткого вещества крепко обвились вокруг бедер и туловища Гусса и потащили его вниз, в объятия отравляющего тумана.

Гусс отступил на шаг. Голова по-прежнему кружилась и соображала плохо. Мерещилось, что разрушенные здания бегут по кругу хороводом сливающихся, размытых пятен. Он застонал сквозь зубы и громко проговорил вслух слова завета. Ромбик манускрипта, привязанный ко лбу, стал горячим, а приторная пелена проклятого тумана чуть отпрянула.

Тогда Гусс перестал пятиться, собрался с силами и сделал мощный выпад молотом. Мускулы взорвались болью от давившей на них колдовской тяжести, но он все-таки смог быстро и сильно размахнуться.

Зверолюд отшатнулся и остановился, и Гусс почувствовал, что тяжесть, давящая на руки, слегка ослабла. Он скрипнул зубами от ненависти к враждебной темной силе и рванулся вперед, полный решимости воспользоваться любым ее слабым местом. Сделал еще выпад. Не самый мастерский прием – просто отчаянная попытка бороться.

Навершие молота просвистело сквозь пелену тумана и с силой врезалось в бок чудовища. Оно зашаталось, оступилось, топнуло копытами.

Гусс замахнулся молотом, готовясь ударить снова, но оружие вдруг промелькнуло по воздуху подозрительно легко и быстро. Тяжелое железное навершие внезапно разлетелось на десяток кусков. Гусс ошарашенно уставился на обезглавленное древко и тут же почувствовал, что опьяняющий туман опять тянет к нему жуткие пальцы.

Он снова попятился, швырнул в сторону бесполезную рукоять и нащупал на поясе нож. Чудовище уже снова шло на него, кривляясь и выплевывая заклинания.

Вылетело последнее заклятье, и земля под ногами Гусса вспучилась. Он тяжело рухнул навзничь. Туман тут же нахлынул на него, как прибой, и мир утонул в белой дымке. Он с усилием высунул из нее голову, отплевываясь и исходя слезами, и увидел, что чудовище приблизилось и возвышается прямо над ним. Зверолюд вытащил оружие – страшного вида обоюдоострый кинжал и торжественно занес над распростертым человеком, словно собирался совершить жертвоприношение.

Монстр обрушил удар на Гусса, целясь в сердце. Тот чудом увернулся – мешали струи колдовской жидкости. Они, словно длинные текучие пальцы, обвивали теперь весь его доспех. В сердце кинжал не попал, зато пробил латную пластину на левой руке и глубоко вонзился в мышцы.

Гусс закричал. Руке мгновенно стало горячо, словно в рану вместе с кинжалом проник рой жалящих насекомых. Снова нахлынули дурнота и отупение, голова погрузилась в толщу тумана и коснулась земли.

Дыхание перехватило. Мир вокруг смешался в кучу и уплыл в вязкую и гулкую пучину. Он видел только, как над ним склоняется огромная сгорбленная тень.

Кинжал рассек пласт тумана, вонзился в тело Гусса, словно никакой нагрудник его не прикрывал, и глубоко вошел точно в солнечное сплетение.

Все его существо возопило – избавиться от этой боли, как угодно! Нутро превратилось в ревущее пекло, и эту муку казалось невозможным вынести. Угасающим разумом он осознавал, что ему не одолеть палящий внутри огонь.

На миг он повиновался первобытному инстинкту и чуть не принялся отползать, отволакивать прочь израненное тело, как паршивая крыса.

Но в следующий миг опомнился, сжал кулак и выбросил вверх. Латная перчатка вылетела из колдовской дымки и ухватилась за костяные погремушки, обвешивающие существо. Гусс крепко сомкнул пальцы на жилах из кожи и отчаянно дернул вниз.

Зверолюд потерял равновесие, качнулся вперед и рухнул сверху. Разлетелись в стороны клочья тумана. Гусс за подвески притянул его к себе вплотную, преодолевая омерзительное звериное зловоние, и оказался нос к носу с козлиной мордой. Прямо в его глаза уставились очи древнего существа. Его захлестнуло вонючее, как давно протухшее мясо, дыхание.

Гусс сцапал чудовище за горло, обхватил латными пальцами худосочные связки и крепко сжал. Внутри по-прежнему бушевал ураган обжигающей боли, Гусс не забывал, что руки у существа свободны и оно может нанести ему новые удары. Превозмогая все эти мучения, священник свел вместе мощные ладони и сокрушил шею мерзкой твари.

Зверолюд тотчас забился, как в припадке, выгнул кривую спину, выпучил глаза в сеточке красных сосудов и вывалил распухший язык.

Для Гусса исчез весь мир, кроме жуткой морды прямо перед глазами. Он почти не почувствовал, как кинжал полоснул его в третий раз. Он почти не ощущал, как чудовище дергается, пытаясь вырваться из его хватки, и как на лицо шлепаются ошметки кровавой слюны из разинутой пасти.

Тем временем туман вползал в его легкие. В глазах потемнело, только в центре поля зрения осталось смутное пятно, а в нем маячила вонючая рожа врага, которого он держал мертвой хваткой.

Жилы чудовища набухли, а потом и лопнули, брызнула кровь. Его судорожные вдохи становились слабее и слабее, переходя в отчаянные всхлипы, в жалкий надрывный кашель. Но зверолюд продолжал бороться – вонзал в Гусса кинжал, драл когтями его лицо и лягал копытами.

Гусс не ослаблял хватки. Собрав последние крохи сил, он все сжимал шею чудовища, продавливал большими пальцами его узловатую глотку, покрытую наростами, выжимал из него остатки жизни.