Текст книги "Герои Империи (сборник)"

Автор книги: Крис Райт

сообщить о нарушении

Текущая страница: 56 (всего у книги 78 страниц)

– Неплохо, – заметил Хельборг, чувствуя, что голова под шлемом вспотела. – Для предводителя деревенщины – неплохо.

Д’Алембансон не отвечал ни слова. Он сражался в гробовом молчании, и это пугало. Хельборг поймал себя на мысли: а вдруг это какой-то ужасный обман, вдруг его соперник – не совсем человек, сквозь все эти роскошные доспехи ведь не видно.

«Ты все равно умрешь, – подумал он, работая клинком уверенно и ловко, уклоняясь от яростного выпада, чтобы сразу сделать выпад самому. – Вы все равно все умрете».

Пока все это длилось, Хельборг почти забыл о том, что по обеим сторонам от схватки стоят две армии. Сознание воспринимало их смутно, пока тело участвовало в драке: ряды воинов, неподвижных и тихих, завороженно наблюдающих за состязанием, ведь результат должен был определить, что с ними будет дальше.

Техника д’Алембансона была предсказуемой, чего и следовало ожидать от бретоннца. Хельборг пытался сбить его с толку при помощи импровизации: стремительные удары с неожиданной стороны, внезапные развороты, ложные промахи.

Ничто не имело успеха. Хельборг чувствовал, что запыхался. Рубиться длинным мечом в полном доспехе было утомительно, начинали болеть мышцы рук.

– Надо же, ты знаешь, как пользоваться мечом, – прохрипел он, уворачиваясь от удара, делая упор на отставленную ногу и выпад вперед.

– Знаю, – наконец нарушил молчание д’Алембансон. Голос его был таким же, как до начала схватки, – ровным, звучным, каким-то потусторонним.

Хельборг пошел в атаку свирепо, окончательно жертвуя ловкостью во имя грубой силы. Клинки снова со звоном скрестились, посыпались искры и погасли в холодном воздухе, рукоятки готовы были раскрошиться. Хельборг выставил ногу вперед и оперся на нее, все быстрее вращая стальным лезвием, оно описывало тугие свистящие дуги.

Ничто не действовало! Виконт продолжал сражаться, упрямо игнорируя любую попытку сбить его с толку. Когда атаки Хельборга пропали втуне, д’Алембансон начал нападать сам, продвигаясь вперед, поддерживая натиск, не давая врагу возможности перемещаться и уворачиваться.

Хельборг почувствовал, что доспехи стали тяжелы и замедляют движения, заставляя терять драгоценные секунды. Он отступал шаг за шагом, приглушая силу ударов соперника, ища способ повернуть против врага его же точную, выверенную агрессию.

Рейксмаршал едва почувствовал, как его первый раз ранили. Он имел неосторожность пропустить выпад и получил удар в солнечное сплетение. Хельборг рывком выпрямился, снова принимая стойку, и тут понял, что ему очень умело нанесли рану – панцирь его собственного доспеха выгнулся внутрь, повредил и защемил грудную клетку.

Откачнувшись, он с трудом парировал град ударов, последовавший незамедлительно.

Мелькнула мысль: «Становится интересно!»

Не замечая боли, он отбил очередной удар. Изготовился: голова наклонена, ноги полусогнуты; и изо всех сил взмахнул рунным клыком. И на мгновение, движимый одним упорством, выиграл преимущество. Теперь в каждый выпад своего клинка он вкладывал скорость, чутье и мощь. Пришло знакомое ощущение перевеса, уверенность, что он превосходит противника в мастерстве. Д’Алембансон, переходя в неукротимую атаку, споткнулся и потерял равновесие; тут Хельборг и бросился на него.

И так же, как в первый раз, совершенно не заметил, как был ранен снова. Вот только что нападал в полной уверенности, что сейчас все кончится, а через мгновение, ошеломленный, отступал, отчаянно защищаясь от града сокрушительных ударов.

Вот это трюк! Какой красивый, изящный, первосортный трюк! Если бы он увидел, как кто-нибудь вытворяет такое на плацу императорского дворца, он бы оценил это со знанием дела и с удовольствием. А сейчас такой маневр едва не стоил ему жизни.

Он отступил, чувствуя, как боль в сломанных ребрах пронзает все тело. Нагрудник треснул, стало трудно дышать. Еще несколько мгновений он сдерживал натиск, а потом произошло то, что должно было произойти. Соперник нанес еще удары, и они достигли цели. Хельборг потерял равновесие, почувствовал, что земля устремляется ему навстречу, и тяжело рухнул на спину.

Он корчился на земле, пытаясь поднять рунный клык, а д’Алембансон навис над ним и приставил острие меча к шее.

– Ну вот, сейчас ты умрешь, рейксмаршал, – сказал виконт все тем же бесстрастным, потусторонним голосом. – Не надо было тебе выходить на поединок.

Хельборг не сводил взгляда с соперника. Не было ни страха, ни гнева, только удивление – он удивлялся, что наконец-то кто-то побил его в схватке.

– Что… что ты такое?

Д’Алембансон потянулся к шлему и стащил его.

Лицо оказалось вполне человеческим – худощавое, румяное, с правильными чертами, глаза цвета моря и волосы цвета песка. Вроде бы бретоннский лорд собственной персоной – но что-то не так.

Он весь сиял. Кожа светилась и напоминала слоновую кость в лунных лучах. Это ощущалось едва-едва, на грани восприятия, но все равно было заметно. Когда он заговорил, меж губ возникло мерцающее свечение.

– Я явился по благословению Владычицы, рейксмаршал, – сказал он. – Я испил из Грааля и преисполнился его силы. Разве ты не разгадал мои знаки?

Взгляд Хельборга скользнул по изображению кубка на доспехах виконта.

– Так это был знак, – пробормотал он. – Очаровательно.

Д’Алембансон приподнял меч, готовясь вонзить острие в незащищенное горло Хельборга.

– Мне жаль, что я убил тебя, – начал он печально. – Ты бился…

Внезапно его слова заглушил грохот и гул артиллерийского огня, наполнивший пустую равнину. На севере, с крайнего левого фланга бретоннских линий, в небе заклубился дым. Грянул огневой вал, свистящие смертоносные снаряды полетели в плотные ряды пехотинцев.

Эффект не заставил себя ждать: среди ополченцев-крестьян немедленно началась давка, они полезли друг на друга, пытаясь увернуться от снарядов. Хельборг услышал ржание перепуганных лошадей и затем жуткие крики поверженных людей, которых топтали.

Д’Алембансон резко обернулся, раскрыв рот от неожиданности. На мгновение меч его дрогнул.

– Что это… – начал он, не веря своим глазам.

Хельборг понял, что у него только секунда, чтобы спастись. Могучим усилием он отбил в сторону меч виконта и вскочил. Рунный клык плясал в руке, словно дух оружия понял хитрость и одобрил ее.

Хельборг нанес два мощных удара в торс соперника, отшвырнув его назад. От выдержки виконта не осталось и следа. Он торопливо попытался отразить удар, но меч был тут же выбит у него из рук, улетел, кувыркаясь в воздухе, в грязь и увяз в ней. Прежде чем виконт сделал движение, чтобы подобрать его, Хельборг уже приставил свой меч к его горлу.

Роли поменялись. Пока соперники стояли друг против друга, в небе раскатился рев нового артиллерийского залпа. Хельборг услышал, как его бойцы кинулись в атаку, чтобы воспользоваться замешательством в рядах бретоннцев и обратить всю эту неразбериху в кровопролитную резню.

– Какое вероломство! – прошипел д’Алембансон, его лицо пылало от ярости.

Хельборг вдавил лезвие рунного клыка в шею виконта, засочилась кровь.

– Тебе необязательно умирать, – сказал он. – Просто скажи, что сдаешься, и многие жизни будут спасены.

Мгновение д’Алембансон колебался. Он слышал, как погибают его люди, и непрекращающийся грохот выстрелов только усиливал впечатление. Казалось, что подлый обман потряс его до основания и привел к последней ступени отчаяния.

И вот теперь Хельборг понял, что Шрамм был прав. Бретоннцы собирались сдержать слово. Мысль, что кто-то может поступить по-другому, не приходила им в голову. Идея, что Хельборг согласится на поединок просто для отвода глаз, а тем временем его солдаты развернут артиллерию и при ее помощи нарушат баланс сил, не приходила им в голову. Степень решимости Хельборга, его одержимости, его непоколебимой верности престижу Империи – ничего из этого им в голову не приходило.

Д’Алембансон сделал движение к своему мечу.

Хельборг ждал этого. Он совершил выпад рунным клыком, точно попав куда нужно. Древний меч снес голову д’Алембансону, и обезглавленное тело рухнуло на землю всего в нескольких дюймах от меча, до которого виконт так и не дотянулся.

Хельборг смотрел на врага, тяжело дыша.

Даже после смерти лицо того оставалось красивым. Доспехи его были куда лучше любых виденных Хельборгом в Империи; его собственные латы в сравнении с этими казались безвкусными и вульгарными. На мертвом лице некоторое время сохранялось странное сияние, похожее на серебристый лунный свет; потом наконец исчезло.

Хельборг уронил голову. Все тело болело, он чувствовал себя выжатым, лишенным последних сил.

– Лорд! – раздался рядом голос Шрамма.

Хельборг вышел из задумчивости и поднял голову.

Эскадрон Шрамма уже преодолел ничейную территорию между позициями войск и готовился врубиться в ряды врага.

– Вот ваша лошадь, милорд, – сказал Шрамм, указывая на оседланного коня, привязанного к его лошади. В глазах Шрамма светилось предвкушение предстоящего боя. – Они отступают! Мы порвем их на части!

Хельборг взялся за луку седла и вскочил на коня. Рунный клык он все еще держал в руке, металл потемнел от крови. Сидя верхом, он мог видеть, что настоятель прав: бретоннцы отступали по всему полю. Артиллерия, незаметно развернутая и ударившая по их левому флангу, разметала их ряды и посеяла повсеместную панику. Со всех сторон, сохраняя похвальную дисциплину, наступали формирования имперских войск; они готовились разить врага.

Хельборг собирался пустить лошадь галопом, но тут увидел пехотного капитана, того самого, что выступил на совете вчера вечером. Бахмайер возглавлял отряд копейщиков. В отличие от Шрамма, его явно не радовала перспектива кого-то «порвать».

– Что теперь скажешь, капитан? – крикнул Хельборг. – Ты все еще не веришь, что мы их сломим?

Бахмайер посмотрел на него с неопределенным выражением на помятом лице. Хельборгу показалось, что капитан глядит с брезгливостью.

– Только не честными методами.

Хельборг пришпорил лошадь и подскакал так близко к офицеру, что чуть не сбил его с ног прямо в грязь.

– Честь оставь пастухам и пастушкам, – прорычал Хельборг, пристально глядя на капитана. – У нас тут война.

Бахмайер снова посмотрел в глаза Хельборгу. На лице у него было написано несогласие, словно он решал, возражать дальше или отступиться.

Но он промолчал. Возможно, наконец понял важность того, что произошло, а скорее всего, просто осознал, что препираться с рейксмаршалом опасно. Бахмайер сухо поклонился, выражая покорность. Когда он снова поднял взгляд, в нем сквозило выражение вынужденного согласия и, возможно, признание выбора, сделанного тем, кто поставлен командовать.

– Ну что ж, остается еще долг, – сказал он. – Мой долг – быть с моими людьми.

Хельборг смотрел, как он бредет туда, где ждут его солдаты. На секунду он даже позавидовал убежденности этого человека. Наверное, в другой жизни он бы тоже предпочел не использовать такие методы в борьбе с врагом. Но даже если когда-то он и допускал подобные сомнения, то теперь эти привычки давным-давно выветрились. В душе осталась только холодная чистая воля к победе – стремление завоевать, все стерпеть, достичь триумфа любыми способами, какие только представятся.

Вот в чем разница между ним и такими, как Бахмайер, и причина того, почему Хельборг поднялся до положения командующего, а Бахмайер – нет.

Были времена, когда Хельборг вовсе не гордился тем, во что его превратил жизненный путь постоянной борьбы. Были времена, когда он раздумывал о том, что бывает другая жизнь, в которой лучшие человеческие порывы не подавляются, а поощряются.

Но такие мысли у него надолго не задерживались. Жажда превосходства всегда жила в душе, она вела его на войну, требовала применения его несравненной способности сплотить людей, повести их вперед, сделать из них смертоносную силу.

Честью можно и пренебречь; а вот долг всегда с тобой.

Хельборг выкинул из головы Бахмайера с его словами; он направлял скакуна в атаку на врага. Раскаяние по поводу смерти виконта, тлевшее в душе, уже погасло. На смену ему пришла решимость, железная решимость, которая помогла ему одержать сотню побед и укрепить волю императора в этом мире бесконечных войн.

Вот что поддерживало его, делало тем, кем он являлся, помогало оставаться в живых; все остальное было излишеством, которому он не находил оправдания.

– За Империю, – прошептал Хельборг, беря на изготовку рунный клык. – Ибо ничто другое не имеет значения.

ЛЮТОР ГУСС

Пролог

Рикард Шлехт не может уснуть.

Дни тянутся в сером тумане, в глазах колышется тусклая муть. Встанет бледное солнце, просунет сквозь черные ветви жидкие лучики – он идет. Много миль идет, спотыкаясь о камни и корни, не замечая, что ноги в стоптанных башмаках давно стерты до крови.

Настанет ночь – упадет без сил, свернется калачиком под деревом и дрожит на пронизывающем ветру. Сознание словно покидает тело и гуляет по темным лесным тропинкам само по себе, вроде свихнувшегося призрака.

Но глаза никак не закрываются. Все время таращатся в темноту. Он видит зверей, в глазах их мерцает отраженный лунный свет, а потом твари растворяются в неоглядной тьме, где все очертания расплывчаты.

Иногда забудет, где он вообще. Забудет свое имя, свое прошлое, все то, что случилось в Гёрингене.

Тогда он приближается к состоянию, похожему на сон, – на несколько блаженных мгновений удается забыться.

И тут же снова приходит в себя – желудок сводит, сердце колотится, пальцы судорожно загребают палую листву.

Закроет рот, сглотнет слюну. И воспоминания снова роятся в голове.

Не получается забыть, кто он. Невозможно забыть случившееся.

И уснуть невозможно.

Раньше – всего-то несколько недель назад! – мир был другим.

Райзен – дальний захудалый городишко, но Рикард Шлехт довольно прилично там устроился. Уходило долгое лето, за ним надвигалось короткое время сбора урожая, а там уж и недолго до холодов. Он все еще питал надежду, что Эрика перейдет от полунасмешливо-полусочувственных улыбок к чему-то большему. Он работал, как все, ел, как все, спал, как все.

Но уже тогда, как раз незадолго до беды, он начал видеть сны, мрачные сны. В то самое утро, когда все началось, он видел кошмар, а потом проснулся от крика.

Рикард вскинулся и потер глаза. Приподнялся на соломенном тюфяке, спихнул с себя тяжелое одеяло. Вскочил на ноги, от ужаса весь в поту. Он уснул беспокойным сном только перед рассветом – не давал забыться смутный страх, неизвестно откуда взявшийся. Из-под двери сочился резкий холодный свет. Рикард все тер глаза, стряхивая остатки дремоты.

Ему снилось… что ему снилось? Не вспомнить.

Рикард выбрался из своей лачуги, дверь сама захлопнулась за ним. Ярко светило рассветное солнце – тут же заслезились глаза и разболелась голова.

Все вокруг он видел слишком ярко и четко: плетень из грязноватых прутьев, жирный блеск луж среди истоптанной грязи, стебли подгнившей соломы, торчащие из-под стрехи, как пучки нечесаных волос. На другом конце поселения кукарекал петушок, но приглушенно, словно его держали за шею.

А крики вновь и вновь разносились по округе, пронзительные вопли, исполненные невероятного страдания. Вопила женщина. Она словно отказывалась чему-то верить и от этого еще пуще надрывалась. Рикард побрел на звук.

Не только его разбудили эти вопли. Возле неказистого домишки сразу за деревянными городскими воротами уже скопилась толпа местных. Домишко Рикард знал, как и все прочие жилища в Райзене. Женщину, что жила там, звали Клара. У нее целых два года не получалось понести, и наконец два месяца назад она родила. Все говорили, что это сама Шаллья проявила благосклонность.

И вот теперь Клара сидела на земле в грязном платье, что едва держалось на худых плечах, раскачивалась и голосила. В руках она держала что-то тяжелое, завернутое в ткань.

Герхардт в своих идиотских штанах и плаще – так он себе представлял форму старосты, – разумеется, уже суетился возле и изо всех сил изображал участие. Вокруг несчастной женщины топталась кучка любопытных, что вечно всюду суют носы.

Рикард вдруг обнаружил, что рядом стоит Эрика. И тут же ощутил, как все-таки сильно болит голова. Эрика спросонья дрожала и выглядела неважно – «примерно так, как я себя чувствую», подумалось Рикарду.

– Что тут стряслось? – спросил он. Сморщился, разлепив набрякшие, пересохшие со сна губы. Эрика кивнула в сторону дома Клары:

– Видишь?

Перед распахнутой дверью высился воткнутый в грязь длинный, футов шесть в высоту, шест. К нему прилипли перья, что-то похожее на конский волос и гроздья…

Черепов. Малюсеньких черепов.

Рикард уставился на них, глупо моргая. А еще древесина шеста блестела от крови.

Клара вопила все истошнее. Шлехт сморщился, шагнул назад мимо Эрики.

Та схватила его за запястье, удерживая.

– Ворота были заперты, – сообщила девушка сквозь зубы – она их стискивала, чтобы не стучали. – Всю ночь простояли запертыми.

Рикард постарался вывернуться из ее цепких пальцев. В голове словно молот долбил. О боги, вот бы вернуться в кровать.

– Ерунда какая-то, – окрысился он. Но Эрика держала его за запястье как клещами и не думала отпускать. Он и забыл, какая она становится сильная, когда чего-то хочет.

– Ничего не ерунда, – проговорила она и силой повернула его лицом к Кларе.

Женщина все еще раскачивалась. Платье сползло, и стало видно, что она прижимает к груди.

Рикард разглядел это, и его кошмар словно повторился наяву – такой же яркий, как во сне.

«Я это видел».

Ребенок Клары не плакал. Из его рта свисал опухший язык, весь в нитях желтой слюны. Ввалившиеся пустые глазницы таращились в небо, в них запеклась кровь. Пухлые ручки вместо кистей заканчивались копытцами. Ниже пояса вообще начинался ужас.

Рикард смотрел во все глаза. Он забыл о головной боли, ее пересилила тошнота.

«Я видел, как они это делали».

– Лес… – пробормотал он, в ошеломлении глядя на изуродованного младенца.

– Что?

– Лес.

Эрика раздраженно потрясла головой.

– Это все, что ты можешь сказать? Какая несчастная баба! Она так долго этого ждала.

Рикарда пробрала дрожь. Он снова увидел существо, похожее на козла, с ухмыляющейся мордой, которое запросто проникало в его сны.

«Оно являлось сюда. Оно прошло сквозь стены».

– Надо уходить, – сообщил он.

Эрику разобрал нервный хохот. Рикард высвободился из ее хватки и сам поймал ее за локти, впился ногтями. Смех оборвался. Темные глаза смотрели на него в упор, и на живом лице читался страх.

– Сейчас, – продолжал Рикард. – Надо уходить прямо сейчас.

Даже своей чугунной от боли головой, даже сквозь тошноту он понимал, что происходит.

«Это существо, похожее на козла. Я его видел. Я видел, что оно сделало с ребенком».

– Всем вместе, всей деревней, – настаивал Рикард. – Еще до темноты. Надо уходить.

Он понимал, что талдычит одно и то же и это звучит глупо. Он знал за собой, что не красноречив – даже старый дурень Герхардт умел выводить словесные рулады куда краше.

Но Эрика не стала поднимать его на смех, как она обычно делала. Она просто испуганно молчала. И все, кто его услышал, испуганно молчали.

Только Клара продолжала кричать. Она то захлебывалась рыданиями, то снова выла и раскачивалась взад-вперед, прижимая к себе изуродованное тельце.

– Они до нас доберутся, – выдавил он, отворачиваясь. В желудке булькнуло, и снова подступила тошнота. – Они вернутся. О Морр, они вернутся.

У Эрики задрожали губы. Она бросила взгляд на исковерканное тело малыша и снова уставилась на Рикарда.

– И куда же нам идти? – жалобно спросила она. Рикард не знал, что ответить. Он понимал, что выглядит глупо и городит чушь, хотя сам не сомневался, что прав.

– Куда угодно, – ответил он. Если это можно считать ответом. – Куда угодно, только подальше отсюда.

Его послушались. Это невероятно, но они сделали как он велел. Рикард сам не понял, как получилось, что он стал командовать, но зрелище загубленного младенца слишком сильно всех напугало, лишив способности соображать. Герхардт не смог выдавить из себя ничего разумного, так что все послушались Рикарда.

Только Клара осталась. Она так и не двинулась с места, сидела в той же позе и завывала. Одна женщина попыталась взять у нее тело ребенка, но за свой добрый порыв получила грязными ногтями по лицу, до царапин.

Когда подняли с постелей остальных поселян, августовское солнце стояло уже высоко, утренний туман рассеялся, холодок больше не пробирал до костей. Жители Райзена, человек сорок, вышли за ворота еще до полудня – они нагрузились пожитками и смотрели на дальний лес, как дети, робко выглядывающие из-за юбок матери.

– Долго нам идти? – спросил Герхардт и потряс небритыми щеками. Похоже, его вполне устраивало, что Рикарда признали за главного. Тот раздраженно мотнул головой. Его это как раз не устраивало. Его многое не устраивало.

– Не знаю, – ответил он. – Несколько дней. Сейчас нужно просто убраться подальше от этих проклятых деревьев.

– Почему ты так уверен?

– Сны. Один Морр знает почему, но я все это вижу во сне.

Герхардт кивнул – кажется, это его убедило. Драквальдцы всегда придавали огромное значение сновидениям.

Длинной беспорядочной колонной поселяне двинулись вдоль долины прочь от окраин Драквальда. Многие с сожалением оглядывались на тучные поля, готовые к сбору урожая, но ни один не сбавил шага.

К северу от Райзена землю, словно морские волны, покрывали холмы и долины, усеянные неряшливыми рощицами – бледным подобием непролазных лесов, которые южнее тянулись уже без просветов. Несмотря на плодородную землю, здесь мало кто селился. Жители Райзена сосредоточенно шагали по безлюдной местности, изнывали от жары и потели.

– Слышишь? – спросила Эрика. Она догнала Рикарда во главе колонны.

– Нет, ничего не слышу, – ответил он.

– Вот именно. Птицы не поют.

Рикард даже остановился и прислушался. Зеленый свежий пейзаж вокруг – и ни звука.

Он поспешил вперед. И зачем она об этом сказала – настроение стало только хуже.

– Так куда мы идем? – спросила Эрика, стараясь шагать с ним в ногу. О боги, какая она, оказывается, бывает прилипчивая.

– На север.

– А точнее?

Рикард фыркнул.

– Куда угодно, где есть надежные стены и где люди встретят нас не с вилами и хлеборезными ножами, а как-нибудь приветливее. Дальше в долине есть одно место; надеюсь, мы сможем там укрыться.

Он оглянулся на остальных, сердце екнуло. Слишком медленно они идут, хорошо, если доберутся к ночи. Нужно укрыться там до темноты.

– Гёринген, – произнес он. Это название, крепкое и солидное, вдруг заронило в него надежду, что скоро все утрясется и они смогут вернуться к своим полям прежде, чем урожай сгниет на корню. – Это место называется Гёринген.

В Гёрингене их никто не ждал. Они дошли, когда небо потемнело и на востоке зажглись первые звездочки; местные встретили гостей злыми, враждебными взглядами. Здешние мужчины спешили укрепить старые стены, пока еще получалось что-то разглядеть в вечернем свете. Внутри на улицах горели костры. Казалось, что здесь вооружены и стар, и млад.

– Ну не прогоните же вы нас, – в десятый раз обратился Рикард к городскому старосте. Он устал от тяжелого перехода, веки слипались. Ему требовался отдых.

Староста, дюжий мужик с мощным загривком, с сомнением разглядывал беженцев из Райзена. Похоже, он как раз думал, что прогнать их – самое правильное решение.

– Кто из вас может драться? – спросил он. Рикард расправил плечи.

– Если придется драться, мы все поднимемся.

Староста криво ухмыльнулся и мотнул головой в сторону старого, обветшалого дома через улицу.

Перед домом стояла женщина, сполохи огня освещали красным ее платье. Она раскачивалась взад-вперед, рот открылся, глаза смотрели без выражения. В руках она держала что-то завернутое в грязноватую льняную ткань. Рикард увидел, что из свертка свешиваются и болтаются в такт тупым движениям ручки с копытцами, а ткань вся в крови, уже запекшейся и почерневшей.

Он помертвел.

«И здесь то же самое».

– Да, – мрачно сказал староста. – Еще как придется.

Оказывается, у вражды есть запах. Она пахнет мускусом, кровью, спутанной мокрой шерстью. Эта вонь появилась первой – густая, приторная, прямо дыхание перехватывало.

Затем налетели тучи мух, похожие на непроницаемые сгустки тьмы. Они лезли в лицо, забирались под одежду и даже в высокие кожаные сапоги. И кусались – протыкали кожу хоботками и сосали, как голодные младенцы.

– Костры! – завопил староста Гёрингена и устремился к высоким деревянным воротам. – Поддерживайте огонь!

У стен его ждали мужчины, все с оружием, все на взводе. Вспыхнули яркими язычками закрепленные вдоль стен факелы. На рыночной площади ревело пожирающее старые сухие дрова пламя, трещало и плевалось искрами.

Рикард устроился на стене рядом с воротами и смотрел в темноту. Справа и слева от него сидели два парня, оцепеневшие от ужаса перед неведомой опасностью. Один, кажется, уже обмарался со страху. Другой сквозь икоту и беззвучные всхлипы непрерывно бормотал невнятную молитву какому-то богу.

Внизу, в поселении, плакали дети. Матери не могли их успокоить. Паника, заразительная и жгучая, электризовала зловонный воздух.

Рикард мало что различал сквозь дым, но знал, что они там. Он снова видел козлиную морду главного героя своих снов, зубастого, ухмыляющегося. Этот кошмар никак не выходил из головы.

«Мне никуда от них не деться».

Внизу, в кустарнике возле самой стены, что-то зашевелилось. Темнота словно потекла, как расплавленный металл. Рикард разглядел мелькающие неясные тени, лапы, когти. Послышалось низкое рычание, словно сама земля завибрировала.

А дотом издалека донеслись звуки. Тупой, тяжелый барабанный бой, повторяющийся рваный ритм.

Рикард поморгал, пытаясь прогнать пелену с глаз. Низко в небе висела желтая грузная Моррслиб. Ее мертвенный свет лился на верхушки деревьев вдалеке. Ветви шевелились, словно лапы дерущихся животных.

Это приближались чудовища. Они шли скрытыми тропами, из глубин леса, с запрятанных в чаще полян, где камни светились колдовским светом, где шептались и хихикали неясные тени.

Рикард слишком долго обходился без сна. От усталости ему мерещилось что попало, неясные призраки. Он посмотрел налево, и вдруг показалось, что вместо бормочущего молитвы человека рядом скрючилось козломордое существо из снов. Рикард в ужасе дернулся и чуть не всадил клинок под ребра парня.

«Успокойся! Сосредоточься!»

Он вцепился в свой тупой меч, рукоять скользила в ладони. Сердце колотилось как бешеное. Таращиться в темноту было страшно, но зажмуриться – еще страшнее. Никуда не деться от этого барабанного боя, от зловония, от жужжащих мух, от которых с ума можно сойти.

Чудовища приближались.

Деревья зашуршали сильнее. Вот нечто вырвалось из чащи, плохо различимое, всклокоченное. Другие тени, темнее ночной тьмы, дергаными прыжками устремились к стенам.

Послышались рев, хрипение, скулеж. Как по команде в гуще крон засветилось множество глаз – словно прикрепили на черный атлас пары сверкающих бриллиантов. Сотни их устремились на Гёринген, и все пылали ненавистью.

От ошеломления и усталости Рикард почти обрушился в обморок.

– Зигмар благословенный… – пробормотал он.

Стоило поспать. Если бы все сложилось иначе, если бы он успел отдохнуть… А теперь он не в состоянии биться!

Он крепко зажмурился, прогоняя наваждение. Взял на изготовку клинок и увидел, что тот ходит ходуном.

Пары глаз выскользнули на открытое пространство, показались здоровенные фигуры зверолюдов. Оглушительно грохотали, гремели, бухали барабаны…

Когда в лесу затрубили в рога, Рикард Шлехт вцепился в оружие и возмечтал только не тронуться умом.

В глазах плыло, пустое брюхо урчало. Ему ничего так не хотелось, как свернуться калачиком возле камня, закрыть глаза и вынырнуть из окружающего кошмара.

Он знал, что ничего не получится.

Чудовища пришли, на этот раз по-настоящему, а не во сне.

Он не мог забыть, где он. Он не мог изгнать из памяти случившееся.

Он не мог уснуть