Текст книги "Герои Империи (сборник)"

Автор книги: Крис Райт

сообщить о нарушении

Текущая страница: 73 (всего у книги 78 страниц)

В предсмертном взгляде налитых кровью глаз ужас мешался с изумлением; ненависти больше не осталось, ее сменило жалкое недоумение – как это жертва вдруг обернулась убийцей.

Существо разодрало себе горло когтями в последней попытке сделать вдох, но это не помогло – его конечности уже сводило судорогой. Оно затряслось, как в ознобе. Подбородок уперся в грудь Гуссу, а на нагрудник вывалился извивающийся язык, весь в нитях гноя и мокроты.

По телу прошла последняя конвульсия, и все кончилось.

Гусс все стискивал его горло – он не смог бы разжать пальцы, даже если бы захотел. Последние капли сознания утекали из головы, точно кровь из многочисленных ран, жгучий яд из колдовского кинжала разливался по всему телу.

Он откинулся назад и ощутил, что его накрывает всепоглощающая тьма.

Пошевелиться, поднять голову не получилось. Накатывало беспамятство, утаскивало его в небытие.

Напоследок он увидел перед глазами старое и усталое лицо Тайсса.

«Смотри не наделай глупостей. Я хочу еще раз посмотреть на тебя перед смертью».

А потом провалился в бездну боли, дурноты и изнеможения.

Прошло много времени, прежде чем он пришел в себя. Когда он очнулся, солнце уже садилось, удлинившиеся тени подбирались к тому месту, где он лежал.

Он, кстати, так и остался там, придавленный тушей зверолюда – она почти придушила его и все так же воняла. Тухлая башка покоилась на груди Гусса, на него пялились открытые глаза с помутневшими узкими зрачками.

Гусс полежал без движения, вытянувшись и часто дыша. Рана на животе болела не на шутку, как и раны поменьше на руках и боках. Глотка пересохла, каждый глоток причинял боль.

Наконец он собрал все силы и попробовал пошевелиться. Потихоньку, с трудом напрягая затекшие мускулы, он сумел спихнуть с себя грузное тело зверолюда. Оно откатилось в сторону и безжизненно замерло.

Колдовской сонный туман давно рассеялся, хотя над землей еще витал его тошнотворный запах. Казалось, что проклятие над Вайсмюндом – тем, что от него осталось, – висит так же, как в момент, когда Гусс только входил в деревню.

Каждый вдох приносил боль, а каждое движение – муку. Гуссу потребовалась куча времени просто для того, чтобы сесть. А когда он сел, рана на животе снова открылась, сквозь запекшуюся корочку просочилась свежая кровь. Он осторожно приподнял нагрудник и увидел, что рана воспалена.

Какое-то время он просто сидел, не в силах пошевелиться, и чувствовал, как струится кровь. Потом все же отстегнул нагрудник, отбросил в сторону. Снял латные пластины с раненой руки. Оторвал от плаща несколько полос, стал перевязывать раны. Морщился от боли при каждом движении.

Сделал перевязку, поднялся на ноги. Тотчас закружилась голова и заурчал, как цепной пес, голодный желудок. Его взгляд упал на осколки так странно разрушившегося боевого молота – они валялись в нескольких шагах. Древко уцелело, от навершия же остались одни обломки.

Гусс, хромая, подошел ближе, наклонился, чтобы поднять древко, и тут неожиданно все понял. Следы на внутренней стороне обломков свидетельствовали, что навершие сверлили. Руны защиты, нанесенные на оружие, выглядели чуть-чуть не такими, а линии разлома, показавшиеся на осколках, оказались совсем гладкими.

Молот испортили. Кто-то сделал так, чтобы он сломался.

Гусс опустился на колени перед останками верного оружия. Это было больнее, чем все раны вместе взятые.

Он долго так стоял. Когда поднялся, лицо его побледнело, а глаза потемнели. Он оставил обломки молота лежать в пыли вместе со сломанными латными пластинами.

И тронулся, прихрамывая и кривясь от боли, в долгий путь домой.

Когда через восемь дней он дошел до обители, день клонился к закату. На западе простиралось темно-красное, как тлеющие угли, небо в полосках черных облаков. Еще пылали воспаленной раной последние солнечные лучи.

Гусс, прихрамывая, подошел к воротам. Он вдруг вспомнил, как поднялся по этому холму в первый раз, много лет назад. Проливной дождь хлестал ему в лицо, а он склонял голову и шел, сжимая кулаки. Теперь же он ковылял, словно ему сто лет, и боль от ран пронзала все его существо. Голова болела и почти не соображала.

В душе зарождался гнев, новый и непривычный. Одно за другим в голове проносились имена.

«Конечно, это Гирш. Хотя Кассель тоже порядочная скотина».

Гнев от подлого предательства пылал и жег сердце, как раскаленное клеймо. Трудный путь из Вайсмюнда, когда каждый шаг отдавался болью в измученном теле, нисколько не ослабил ярости. А ведь когда-то казалось, что старая вражда отринута и что послушники, хоть и никогда по-настоящему не примут его, по крайней мере поймут, что строить против него козни не имеет смысла.

«Альдрих? Он всегда такой тихоня. Я что, недооценивал его?»

При этом его поражало коварство и мелочность этого поступка. Их обиды на него такие пустяковые, такие заурядные.

Но, возможно, тогда он не осознавал всей степени их негодования. Наверное, им слишком тяжело видеть, как он купается в благосклонности старого священника, которого они все презирали за то, что он такой слабый и такой набожный.

Им, наверное, совсем не хотелось преклонять перед Гуссом колени, когда он читал проповеди вместо Тайсса. Им, видимо, показалось неприятным, что оружие старого наставника досталось Гуссу, а не им. А главное – им тяжело постоянно иметь перед глазами напоминание о том, какими они могли бы и даже обязаны были стать.

«Гирш».

Вот и ворота обители. Огни на внешних стенах не горели, и на фоне вечернего неба силуэты построек казались черными и плоскими. Гусс подошел к дверям. Стучать тяжелым железным молотком он не потрудился, а просто пробил полусгнившее дерево и отшвырнул выломанные доски в стороны. Пригнувшись, переступил порог. Оружия в руках он не держал. На мрачном лице застыла напряженная решимость.

Внутри не горело ни одной свечи. Воздух был холодным и застоялым, как в склепе. Камышовая солома на полу давно иссохла, ее резкий запах щекотал ноздри. Далеко впереди, за коридором и кельями, слышался неясный шум. Непонятно было, что это. Приглушенный крик? Мольба о пощаде?

И вдруг Гусс ощутил укол ужаса: он узнал голос Тайсса.

И вдогонку внезапно понял, зачем понадобилось столь долгое его отсутствие – старик остался один.

Гусс ускорил шаг, с трудом волоча себя вдоль колоннады к часовне и тяжело дыша. Ругался полушепотом: как он мог думать только о себе! Мишенью стал вовсе не он, а священник, хозяин скудных храмовых ценностей! Его, Гусса, смерть требовалась, чтобы расчистить путь к цели, к которой в действительности стремились другие послушники.

Путь его преградила еще одна запертая дверь. Он схватился за латунную ручку и потянул. Дверь прогибалась на петлях и не поддавалась, но наконец гнилая деревяшка вместе с замком с треском оторвалась и осталась в руках Гусса.

Он распахнул дверь и скользнул внутрь. Повсюду сияли огни и отражались в каменных плитах. Казалось, тут зажгли все, что было можно: светильники, факелы, железные чаши с раскаленными углями. Вход в часовню находился сразу за этой комнатой. Гусс приблизился и услышал голос Тайсса, отчаянно к кому-то взывающий. Он никогда раньше не слышал, чтобы наставник умолял, и сердце его сжалось.

«Мне надо было вернуться раньше».

Гусс стиснул кулаки, глубоко вдохнул и неверной походкой двинулся в часовню.

В нефе горело еще больше огней. Все заливал яркий красный свет, было жарко, как в печке. Из жаровен поднимались столбы дыма и уплывали во тьму, затаившуюся под сводчатым потолком, в полукружьях арок.

Тайсс стоял на коленях перед алтарем спиной к входу. Он облачился в одеяние, какого Гусс у него никогда раньше не видел, – черное, отливающее шелковым блеском. Оно заколыхалось, когда старик повернулся посмотреть, кто вошел, и по нему побежали красные, как зерна граната, отсветы.

Гусс захромал к учителю, озираясь и пытаясь понять, кого это тут Тайсс так горячо в чем-то убеждает.

– Наставник, – просипел он. Горло у него воспалилось после того, как он надышался вонючих колдовских миазмов. – Что это вы…

И осекся. Тайсс почему-то отпрянул от него, в страхе расширив глаза. Гусс замер перед ним, пошатываясь от усталости.

– Ты!.. – прошептал наставник, словно у него от ужаса перехватило горло.

Гусс ошарашенно уставился на него.

Тайсс сильно изменился. Глубокие морщины разгладились, кожа натянулась и стала упругой, как у молодого. Глаза повлажнели, глубокие и темные, словно зрачки расширились настолько, что поглотили даже белки.

Из рукавов высовывались руки, и были они вовсе не старые, а крепкие и сильные. Волосы, еще недавно седые, оказались темными, курчавыми. На полных щеках обнаружились бакенбарды, густые и пружинистые. Кисти покрывал редкий пух, словно там со временем собирались вырасти целые пучки волос. Но яснее всего его выдавало то, как он сказал слово «ты» – вытолкнул его, как ком. Так же разговаривало чудовище в Вайсмюнде. Он как бы споткнулся об этот короткий слог, точно рот его разучился произносить человеческие слова.

«Подменыш. Ходячее извращение».

Тайсс в изумлении молчал еще мгновение. Его кулаки сжимались и разжимались. Темные глаза смотрели на Гусса и мягко сияли, как у животного.

– Я умирал, парень, – прокаркал он сипло, жалким подобием своего обычного голоса. Видимо, он охрип, жалуясь и умоляя перед алтарем. – Ты бы этого никогда не понял.

Первое потрясение постепенно проходило, все прояснялось, и Гусс осознал: вот она, мерзкая картина погружения в скверну. Он тут же учуял, как пахнет пламя, горящее вокруг, – совсем не благовониями, которые используют в священных обрядах. Увидел груду костей животных, разложенную наверху алтаря, – лоскут ткани под ней весь перепачкался.

Он смотрел в лицо человека, который дал ему тайное знание священнослужителей, который подарил ему имя.

Это больше не было лицо человека. Он смотрел в лицо зверя.

В душе рухнул какой-то важный барьер.

Гусс заревел. Он в мгновение ока забыл о ранах и боли, мобилизовал всю силу, живущую в его мощном теле. Не в силах вынести такого надругательства над всем святым, он ринулся на наставника со сжатыми в бешенстве кулаками.

Тайсс, спасая свою шкуру, неожиданно проворно отскочил и перепрыгнул через алтарь, расшвыряв в стороны груду костей.

Гусс бросился за ним. Пламя в светильниках взвилось закрученными языками, словно хотело его подзадорить. Он теперь видел перед собой не старого своего учителя – он видел гадкую, исполненную скверны оболочку бывшего человека, приспешника Хаоса, пробравшегося в святая святых Церкви.

Тайсс стремительно шмыгнул, как юркий хорек, вниз с возвышения и устремился вдоль колоннады. Его одежды развевались и даже вспыхивали, когда на бегу он задевал пляшущее пламя светильников. Проглядывало жилистое тело с буграми мышц, усеянное островками растущих волос. Раньше, до превращения, старый священник ни за что не смог бы так бегать.

Гусс тяжко топал вдогонку, по пути сшибая жаровни, полные раскаленных углей, и срывая столетние гобелены, занавешивающие алтарь. Выбросил вперед руку и почти схватил бывшего священника за мантию – не хватило лишь дюйма, чтобы сцапать ускользающий подол.

Внезапно Тайсс свернул в сторону, пролетел вдоль стены и опрометью бросился назад в неф. Пытаясь повторить его трюк, Гусс потерял равновесие, растянулся и заодно с лязгом свалил высокий канделябр. Горящие свечи раскатились по полу и содранному с алтаря гобелену.

Гусс уже снова поднялся и гнался за Тайссом, грохоча сапогами. Священник прямо-таки порхал между колоннами, явно нацеливаясь на дверь в дальнем конце. Его босые ступни цокали по плитам, словно оканчивались не обыкновенными пятками, а голыми костями.

Стремительному как никогда престарелому телу Тайсса вообще не положено так уметь. Но Гусса подпитывало раскаленное добела, необузданное пекло гнева, которому он впервые дал волю. Он догнал наставника, когда тот уже уцепился за дверную ручку, схватил за плечи, развернул и толкнул на пол.

Священник ударился о плиты и покатился по центральному проходу. Он с трудом поднялся на ноги, но Гусс снова настиг его, схватил за шею, приподнял от пола и швырнул. Тощее тело кувыркнулось в воздухе, голова с мерзким хрустом впечаталась в угол алтарного камня. Кровь залила лоб.

Тайсс шарил дрожащими руками в воздухе, искал, за что бы ухватиться. Пальцы вцепились в железную решетку жаровни, он подтянулся, пытаясь подняться. Зашипели на коже ожоги от раскаленного металла, но он снес это без звука.

Гусс приближался с самым зловещим видом, смотрел, как Тайсс неловко опрокидывает жаровню, как рассыпаются горячие угли. К тому времени гобелены, сорванные с алтаря, уже кое-где занялись, появились язычки пламени. Угли из жаровни раскатились по разбросанным сухим стеблям камыша, пропитанным освященным маслом. Солома вспыхнула со звуком, напоминающим порыв сильного ветра.

С ужасом на лице Тайсс уставился на приближающегося Гусса.

– К тебе это тоже придет, парень! – завопил он, в страхе отползая от бывшего любимого ученика. – Ты видел, что такое смерть! Ты видел колодец душ! Погоди, вот страх поразит тебя – и к тебе это тоже придет!

Гусс не отвечал. Он не мог проронить ни слова – от ненависти у него свело челюсти, рот ощерился. Пламя, разгорающееся позади алтаря, словно подогревало в нем жажду уничтожения.

Он снова схватил старого священника, затащил на алтарь и швырнул навзничь. Тот пытался сопротивляться, но Гусс держал крепко.

– Этого никогда бы не случилось, если бы не твое дурацкое благочестие! – выкрикнул Тайсс уже не со страхом, а с отчаянным вызовом. – Ничего нет на свете настолько хорошего, как тебе бы хотелось, ничего нет настолько святого!

Гусс левой рукой надавил на грудь Тайсса, а правую занес над его лицом для удара. Он не сводил с бывшего наставника глаз, горящих яростью и отвращением.

Тайсс тоже смотрел в его глаза, не отрываясь. Жилы на выгнутой шее набухли, словно собирались лопнуть.

– Насладись этой святой местью, Лютор Гусс! – воскликнул бывший священник. – Это станет единственным, чем ты когда-либо насладишься! Никто из смертных не разделит этого с тобой! Никто не станет смеяться вместе с тобой, никто не полюбит тебя!

Его рот искривился в гримасе ярости, но в глазах читалось совсем другое: что он гневается на себя самого, на свою слабость и свою трусость.

– Ты будешь одинок, Лютор! – продолжал он выкрикивать. – Ты ничего про нас не понял. Ты ничего не знаешь о наших соблазнах, потому что тебя самого ничто никогда не соблазняло!

Гусс остановил руку в воздухе. Кулак вибрировал, готовый обрушиться в любой момент.

– Священником ты будешь, о да! – произнес Тайсс с непонятным ликованием. – А человеком? Настоящим человеком? Никогда!

Тайсс выплюнул последнее слово, словно яд, который он копил всю свою незадачливую жизнь. Глядя в искаженную, уже нечеловеческую морду, Гусс вдруг словно увидел эту жизнь от начала до конца. Увидел юность, полную надежд, и как эти надежды угасали во взрослой жизни, полной тяжкого труда и разочарований. Как пришел ужас, всепоглощающий страх перед неминуемым исчезновением его души.

А потом кулак Гусса врезался в лицо Тайсса, как молот в наковальню.

Гусс поднял руку и снова ударил, потом снова. Обрушил целый град ударов, стремительный и страшный. Он бил уже обеими руками, колотил распростертое тело своего старого наставника, крошил то, что недавно было головой и шеей, пока не размолол все в кашу, пока не треснули все кости, не повисла клочьями кожа, а мышцы не превратились в кровавое вязкое месиво.

Гусс продолжал молотить. Он уже никуда специально не целился. И чем больше он наносил ударов, тем больше ему хотелось их наносить. Сначала он натужно вдыхал и выдыхал, потом захрипел, потом зарыдал, а потом и завыл.

Он больше собой не владел. Темная ярость захлестнула его, смела остатки рассудка. Гусс рвал в клочья тело Тайсса, швырял в стороны окровавленные ошметки. Он весь испачкался в крови: лицо, ладони, руки по локоть. Когда больше рвать стало нечего, он принялся за кучу оставшихся на алтаре костей. Он горстями разбрасывал их, черепа летели прямо в колонны, раскалывались вдребезги и поднимали тучи пыли.

К тому времени пламя занялось уже всерьез, оно бушевало в приделах часовни и достигало оконных проемов. От нарастающего жара треснули стекла.

Гусс развернулся и ринулся, припадая на обе ноги, вдоль нефа. По пути он крушил все, что ему попадалось. Обрушивал канделябры, они разлетались на куски. Повалил кафедру, разломал в щепки ее крышку, украшенную головой орла.

Он ворвался в личные покои Тайсса и вывалил из шкафа книги. Швырял их в огонь, даже не глядя на обложки. Сграбастал одежды священника и отправил в ревущее пекло, отчего оно вспыхнуло еще сильнее. Затем захромал назад в часовню – глаза потемнели от гнева, зубы скрежетали, как у буйнопомешанного. Тем временем стеклянный витраж над алтарем разлетелся на части, осколки брызнули на пол.

И тут главные двери, за которыми искал спасения Тайсс, распахнулись. Внутрь хлынул прохладный ночной воздух и донеслись тревожные, удивленные возгласы. В часовню втиснулась группа людей, они загораживали руками лица от жара. Гусс окинул их взглядом, и у него даже ноздри затрепетали.

«Гирш. Кассель. Альдрих. Вы разделите его судьбу».

Всего мгновение послушники в ужасе смотрели на Гусса, а потом опрометью кинулись наутек. Им оказалось достаточно одного взгляда на учиненный в часовне разгром и на страшную фигуру, сплошь перемазанную кровью, шагающую прямо на них.

Гусс выскочил из дверей и бросился за ними вдогонку через двор обители. После пекла внутри часовни ночной воздух показался на удивление холодным, порыв свежего ветра освежил его голову. Он ощутил в себе жесткую, смертоносную силу, ярость вскипела в нем еще неистовее и затмила прочие чувства.

Послушники домчались до противоположного конца двора и кинулись врассыпную: один резко повернул налево, к трапезной, другой устремился вверх по лестнице в скрипторий, третий – прямо по короткому коридору, ведущему к главным воротам обители.

Гусс побежал за третьим, бухая сапогами в узком коридоре – словно бил боевой барабан. Послушник ухитрился проскользнуть через перекошенные ворота и припустил по торной тропе через пустошь. Гусс рванул за ним, не сбавляя скорости и на ходу выломав остатки ворот.

Только теперь, при свете обеих лун, он разглядел, за кем гонится. Гирш всегда бегал паршиво – трудно ведь бежать, если у тебя такое рыхлое тело и если ты без конца пьешь пиво. Ему не удалось далеко уйти, да еще по пересеченной местности, – вскоре он рухнул ничком, не отбежав от ворот и пятидесяти ярдов.

Гусс настиг его, как раз когда пожар в часовне вспыхнул в полную силу, когда вылетели от жара оставшиеся стекла и бойкие языки пламени заплясали в ночи над обителью. Кроваво-красное сияние залило склон холма, отбрасывая длинные сполохи – оно словно торопилось вдогонку за Гуссом.

Гирш попробовал отползти подальше, но Гусс сгреб его одной рукой и приподнял – ноги послушника заболтались над землей. Он успел в ужасе уставиться на Гусса, а затем тот с треском впечатал окровавленную латную перчатку в перекошенную физиономию недруга.

Хрустнул сломанный нос, голова откинулась назад. Гусс разжал хватку, Гирш кулем упал на землю и получил остервенелый удар сапогом прямо в пухлое брюхо.

Он заорал благим матом, съежился и прикрыл голову трясущимися руками.

– За что? – взвизгнул он пронзительным бабьим голосом.

Гусс наклонился над ним, согнул и разогнул пальцы в перчатке, намереваясь покончить с давним врагом. Он отвел руки Гирша в сторону и крепко взял его за глотку.

Хлюп! – в переломанном носу булькали сопли вперемешку с кровью.

Гусс сдавил его шею сильнее, с удовольствием наблюдая, как из никчемной крысы вытекают остатки жизни. Вдруг порыв ледяного ветра обдул его, забрался под изодранный плащ. Его пробрал озноб.

В тот же миг в часовне что-то взорвалось, в небе словно расцвел громадный красный цветок. Яркий сполох осветил физиономию помертвевшего, задыхающегося Гирша. Все та же нездоровая, неприятная рожа, что и всегда. Изо рта воняет кровью, прогорклым сыром и кислым пивом.

Жалкая, убогая физиономия.

Человеческая. До смерти перепуганная.

Внезапно Гусс почувствовал, что его ярость пропала, словно ее унес ледяной ветер с болот. Неистовый гнев, порожденный смертельной усталостью и потрясением от предательства Тайсса, вдруг покинул его. Он посмотрел на свои руки, что душили живого человека, и в испуге отдернул их.

Гирш всосал воздух, откашлялся, выплюнул тяжелый комок мокроты с кровью. Снова судорожно вдохнул, трясясь всем телом и глядя на Гусса с ненавистью и страхом.

Гусс тоже смотрел на давнего недруга. Он вдруг понял, что его руки в крови и пахнут ею. К ней прилипли волосы – шерсть животных.

Подступила волна тошноты, столь же сильная, как в Вайсмюнде, когда зверолюд околдовал его. Он с трудом поднялся, вытянул перед собой перепачканные кровью руки.

Гирш заерзал, стал отползать назад, помогая себе руками и ногами.

– О кровь Зигмара! – захныкал он. – За что?

Гусс отступил, потряс головой.

Гирш сплюнул красной слюной и приподнялся, стараясь утвердиться на всех четырех трясущихся конечностях. Он глядел с той же ненавистью, с какой и тогда, в обители, когда послушники еще имели наглость издеваться над Гуссом.

«Старик насквозь прогнил, как труп, который неделю где-то провалялся».

Они все знали про Тайсса. Знали гораздо раньше, чем узнал Гусс. В отличие от Лютора, им-то были известны мириады способов, которыми можно сгубить душу, поэтому они относились к старому грешнику и его обрядам с презрением, которого заслуживал и он, и они сами.

«Они больше не ходят в часовню – я им запретил. Им это все равно ничего не дает».

И только Гусс – суровый, набожный Гусс – оказался слишком одержимым своей праведностью, чтобы это понять, слишком глубоко ушел в строгий мир раздумий, переживаний и священных текстов.

«Ты все испортил… Все».

Впервые в жизни он почувствовал, что его грызут жуткие, переворачивающие душу сомнения. Он услышал грохот и треск – обвалилась внутрь себя башня часовни, и этот звук поразил его в самое сердце.

Гирш отползал прочь, с трудом волоча себя на четвереньках и все так же отплевываясь. А из обители торопливо выбегали люди: прислуга, повара, остальные послушники. Все кашляли и утирали слезы. При виде Гусса, стоящего посреди пустоши неподвижно, как статуя, они вытаращились в ужасе и заторопились своей дорогой – подальше отсюда.

Гусс их даже не заметил – его поглотил нахлынувший ужас. Ему казалось, что мир перевернулся и ему больше не на что опереться.

Он не знал, что делать. Впервые в жизни он не знал, что ему делать.

«Ты будешь одинок, Лютор. Ты ничего не понял про людей».

Это правда – он не понимал слабости других. Никогда не понимал, и это являлось его главной слабостью.

«Ты ничего не знаешь о наших соблазнах, потому что тебя самого ничто никогда не соблазняло».

Как же он слеп! Всякий, кто станет ему близок, кто проломит стену его благочестивой темницы, окажется в опасности – именно из-за того, что он так слеп. Их ждет страдание – как послушников в обители, как Тайсса, как девочку с ангельским лицом из деревни Хнель.

Он этого не допустит. Больше никогда. Любого, кто подойдет слишком близко, кто отважится заглянуть в бездну, он тут же прогонит. Эта боль никогда не должна повториться – ни для него, ни для других.

Гусс увидел, что над пустошами протянулась бесконечная и бездушная ночь и ничего в ней нет, кроме завываний ветра. Ночь словно манила его, узнав родственную душу.

Он пошел прочь и больше не оглядывался. Широкие плечи опустились, он хромал. Боль вернулась, как только его оставило наконец воинственное помешательство.

«Священником ты будешь, о да. А человеком? Настоящим человеком?»

Он тронулся в путь и знал, что никогда не остановится. Это теперь его проклятие – оставаться в одиночестве, чтобы людям не навредила его роковая слепота.

«Никогда».