Текст книги "Герои Империи (сборник)"

Автор книги: Крис Райт

сообщить о нарушении

Текущая страница: 50 (всего у книги 78 страниц)

Глава восемнадцатая

Людей на равнине скопилось столько, что земли не видать. Если не считать отколовшегося отряда, который пошел с Фолькмаром к стенам города, имперские войска все еще располагались вдоль длинной линии, огибающей северный край равнины. Продвинулись они незначительно, не в силах преодолеть мощь огромной Гросслиховой армии рабов Камня, и понесли тяжелые потери.

Из сорока тысяч солдат, пришедших к Аверхейму, едва ли половина теперь могли держать оружие. Противник тоже понес урон, но войско Гросслиха без труда пополняло ряды. И оно удерживало позиции, безжалостно и эффективно подавляя попытки имперских пехотинцев атаковать. Они не сдавались, не отступали ни на шаг и словно впитывали все более отчаянные удары, выматывая наступающих до предела.

В большей части имперских сил дисциплина рухнула. Система отрядов поддержки, гордость Империи и ее смертоносное оружие, развалилась. Многие роты вдруг оказались брошенными на произвол судьбы и открытыми для фланговых атак. Случалось, отряды с разных сторон линии фронта нападали на один и тот же объект, в результате они мешали друг другу и беспорядочно отступали, вместо того чтобы определить каждому отряду свою цель. Страх и тяготы похода подтачивали боевой дух, и в подразделениях даже вспыхивали драки между теми, у кого еще оставалась воля к борьбе, и теми, кто мечтал только спасти свою шкуру. Пользуясь деморализованным состоянием имперского войска из-за неопределенности и разногласий, солдаты Гросслиха успешно теснили его; они уничтожали тех, кто больше не имел сил сопротивляться, и неизменно вступали в схватки с теми, у кого эти силы еще теплились.

Только на восточном фланге бились упорно. Подкрепление под началом Шварцхельма удержало линию атаки и не дало прорвать ее. Он привел не самых бравых вояк, но все же свежие силы, которые возглавлял сам Рыцарь-Защитник императора. Не торопясь, последовательно расшатанные подразделения приводились в порядок и получали необходимые подкрепления. Атаки на врага должным образом рассчитывались, отряды алебардщиков расставлялись в разумной очередности. Павшие духом воины вдруг воспрянули, вдохновленные надеждой, что они еще многое смогут и что храбрости у них больше, чем казалось.

Эта стойкость не осталась без внимания. Самые опасные части сил Гросслиха переползали к восточному краю поля боя, и там солдат становилось все больше, в то время как имперское войско продолжало терять бойцов.

В самой середине новой волны наступления Блох как раз вытащил лезвие алебарды из груди солдата Хаоса и удовлетворенно наблюдал, как его глаза замигали и из них ушло лиловое свечение. Вот ему пришел конец, и он перестал отличаться от любого другого мертвеца на поле боя. Блох отступил из авангарда атаки, чтобы теперь другие приняли на себя удар. Он потерял счет времени – сколько он уже в бою? Час? Два? Больше? Мышцы рук сводило от боли, жесткие, как старая конская шкура, ободранные ладони кровоточили.

– А где Шварцхельм? – спросил он самого себя. Черт бы драл эту дымную завесу, из-за которой ничего не разглядишь в тридцати шагах от себя.

– Во главе талабхеймских копейщиков, штурмует окопы, – раздался голос Ферштолена. Его обладатель возник из толпы и встал рядом.

Блох закатил глаза. Даже посреди кровопролитной битвы от этого человека никуда не деться.

– Там от нас, хоть ты тресни, никакой пользы, – отрезал он, прикидывая, как бы вернуться в гущу схватки. – Этот сброд поубивать можно, но, если снова возникнет тварь с кинжалами вместо пальцев, нам несдобровать.

Ферштолен передернулся. На его симпатичном лице наливался синяк, по правой щеке стекала струйка крови – его собственной или того, кого он убил. Шпион давно израсходовал заряды пистолета и теперь орудовал, как мог, длинным кинжалом. Здесь он оказался не на своем месте, и, похоже, он это понимал.

– Рано или поздно придется отступать, – сообщил Ферштолен. – Оттеснить их не получится. Их слишком много.

– Ну так скажите это нашему предводителю, – раздраженно бросил Блох. Слов нет, как любит сугубо гражданский тип Ферштолен учить воевать. – Мне приказано удерживать от прорыва эту линию фронта, так что…

Внезапно в гуще войск прямо перед ними что-то гулко взорвалось. Солдат, как имперских, так и вражеских, подбросило в воздух, они полетели сквозь облака пепла и сажи как соломинки.

Блоха сбило взрывом с ног, швырнуло на землю. Когда он разлепил глаза, в них крутились черные круги и все расплывалось. Вокруг воцарилось полное разорение. На тридцать ярдов во все стороны землю словно выгладили. На опустошенной поверхности лежали люди – мертвые вперемешку с теми, кто еще слабо стонал.

В центре этой пустыни стояла фигура в доспехах багряного цвета. В их глянцевой поверхности отражались молнии, пляшущие вокруг башни. Этот пеший человек держал в руке меч, с которого, как из рваной раны, капала черная жидкость. Он спокойно стоял и ждал, когда битва вокруг него возобновится.

В нескольких ярдах от Блоха поднимался на ноги Ферштолен. Его почему-то не отбросило взрывом, как остальных. Зато оружие вылетело из пальцев, а на щеке зияла открытая рана.

– Герр Ферштолен, – сказал Гросслих совершенно мирным тоном. – Я думал, у вас хватило ума покинуть Аверхейм.

Ферштолен стоял перед курфюрстом-предателем, пошатываясь; ветер, темный от сажи, развевал полы его разорванного кожаного плаща.

– Это была не совсем моя идея – вернуться сюда.

На краю образованной взрывом плеши Блох сплюнул на землю кровавый сгусток. Еще одного зуба нет! Его взяла злость. Он вытащил меч. Как же все болит!

– Тогда, похоже, за нас обоих сделали выбор другие, – сказал Гросслих. – Я тоже этого не хотел.

– Так откажитесь. Лейтдорф жив-здоров. Он с радостью заберет назад рунный клык.

Неизвестно, рассмешила ли Гросслиха эта мысль. Забрало скрывало его лицо целиком, и сквозь прорезь виднелась только чернота.

– Что-то вы, советник, стали давать совсем плохие советы. У меня еще есть определенные возможности. Чего нельзя сказать о вас.

Блох с трудом утвердился на ногах, оскальзываясь в грязи.

– Ферштолен!

Нет, не успеть. С уверенностью, от которой становилось жутко, Гросслих занес меч. Советник словно прирос к месту, он ждал удара, не шевелясь. Как раз когда Блох неверными шагами ринулся через плешь, крича, чтоб Ферштолен пригнулся, Гросслих взмахнул клинком.

Руфус Лейтдорф взглянул на ворота. Они изменились, стали больше, Гросслих заменил каменные колонны железными и украсил арку огромной чеканной буквой «Г». По обе стороны от ворот высились могучие столбы высотой почти в сорок футов. В зияющем проеме бушевал вызванный Натасьей огонь эфира, он заполнял воздух колышущейся ревущей завесой. Казалось, что они приближаются к гигантской стене из цветного стекла. Внутри этой границы резвились темные силуэты, похожие на женские, – перелетали с крыши на крышу, парили в воздухе, как птицы.

Вокруг все еще теснились толпы вражеских солдат, но противостоять объединившимся Фолькмару и Хельборгу они не могли. Два героя возглавляли передовой отряд, их окутывал покров сверкающего золотого сияния. Попадающихся на пути солдат-псов поражали либо сила Посоха Командования, либо грозное острие рунного клыка. Меча они боялись даже больше. Казалось, он имеет непреодолимое влияние на них, как божество смерти.

Это воодушевляло Лейтдорфа, он с радостью передвигаться под его защитой. Он и сам убил нескольких приспешников Гросслиха, но большую часть смертоносной работы проделала Рейксгвардия. После смелого рейда сквозь самую гущу вражеской рати рыцарей осталось меньше тридцати, но эти оставшиеся сражались с прежним рвением и мастерством, поэтому им стоило доверять. Они приближались к месту, где их командир потерпел поражение, – к Формейстерплац, и в душе у них таилась холодная месть. Эти воины не уйдут из Аверхейма, не взыскав по счетам.

– Во имя крови Зигмара! – горланил Фолькмар, едущий перед Лейтдорфом. Так он вдохновлял свое воинство на дальнейшую борьбу. Каждый шаг, каждый залитый кровью шаг приближал их к цели – к городу.

Рядом с теогонистом шагал пешком огромный человек – он ухитрялся тащить имперский штандарт, громко распевать гимны сопротивления и размахивать боевым молотом.

– Никакой пощады уродам! – проревел он, с мрачным удовлетворением размозжив череп рычащего солдата-пса. – Освободим землю от нечистых!

Он делал это, чтоб поднять боевой дух. Наконец-то они добились успехов.

Как же давно Лейтдорф в последний раз видел Аверхейм! Кажется, здесь почти ничего не изменилось.

– Вы чем-то обеспокоены, курфюрст.

Лейтдорф обернулся и увидел, что его нагнал Шрамм. Он поднял забрало шлема и кривил рот с выбитым зубом в усмешке, похожей на волчью. Комтур запыхался, с меча его капала кровь.

– Что мы собираемся делать здесь, комтур? – отозвался Лейтдорф. – Ну захватим мы ворота, а дальше? Нам не выпутаться.

Шрамм пожал плечами.

– Хельборг сказал, что вернет вас в Аверхейм. Он всегда держит слово.

Рыцарь Рейксгвардии имел шальной вид. Лейтдорф видел такое раньше, у других воинов во время боя, особенно в элитных частях имперской армии. Убийство рождало в них эйфорию. Страх терял значение, дух улетучивался, оставалась только полузвериная страсть к схватке.

– Хельборг понятия не имеет о возможностях Натасьи.

– Ну, я бы сказал, что имеет. Вы же слышали свидетельство Шварцхельма. Она – центр всего этого.

Лейтдорф покачал головой.

– Вот бы ее убить, – пробормотал он. – И все, так просто.

Шрамм рассмеялся хриплым смехом, напоминающим скрип ржавых цепей.

– А я думал, что вы мечтаете увидеть ее снова, – сказал он, разворачивая коня. – Я слыхал, она весьма хороша собой.

Пришпорив лошадь, Шрамм снова ускакал в гущу битвы, и меч его нашел новые жертвы в рядах противников.

Ворота все приближались. По мере того как Хельборг и Фолькмар прокладывали себе дорогу к ним, защитников Гросслиха на пути становилось все меньше. Ни один из них не отступил сквозь арку внутрь города. Похоже, они больше боялись оказаться за городскими стенами, чем пасть под оружием наступающих имперцев. Или, может, существовала другая причина, не позволявшая им войти внутрь.

Из-за могучих стен все громче слышался вибрирующий гул потусторонней энергии. Теперь Лейтдорф отчетливо видел башню. В железной оболочке таилось красно-оранжевое нечто, и вся конструкция пульсировала, как артерия. Вокруг ее вершины, темной и неприступной, по-прежнему кружились облака, а по бокам башни скользили молнии.

Она была исполинской.

Лейтдорф непроизвольно нащупал пальцами книгу на поясе, хотя ее присутствие мало его утешило. Он прошептал последние слова, написанные там, – те, которые запомнил.

«Она приходит в мои сны и гуляет в моем сознании. Это кошмар. Я не могу ее одолеть. Никто не сможет ее одолеть. Вот и сейчас мой разум гибнет. Нет ничего. Нет надежды, есть только безумие. Ее имя – мука. Ее имя – Натасья, и она меня убьет».

Потом шла чушь, поток бессмысленных сочетаний букв. Полузабытый фрагмент сна, последний бред великого ума, загубленного этой женщиной.

– Ворота! – проорал Хельборг и направил коня туда.

Вот и последний рывок. Фолькмар, Шрамм, гвардейцы и все уцелевшее имперское войско усилили напор, пробиваясь к железным колоннам. Рыцари окружили, подхватили и повлекли Лейтдорфа, как тогда на Формейстерплац, как приливная волна несет обломок корабля.

Последние остатки обороны рухнули под натиском Клингераха и Посоха Командования. Хельборг на гордо вышагивающем коне первым проехал под железной аркой ворот. За ним следовал Фолькмар, и по пути золотое свечение выхватило искаженные агонией лица, заключенные в металле.

Один за другим уцелевшие солдаты Империи переступали границу ворот, проникая сквозь завесу огня в Аверхейм. Звуки битвы стихли, уступив место мертвящему реву огня эфира.

Лейтдорф огляделся. Города, который он знал, больше не существовало. На его месте воцарилась смерть. Ничего, кроме смерти.

Ферштолен видел, что клинок летит прямо в него. Он не мог пошевелиться. Мускулы свело судорогой, словно неведомая тяжесть придавила к месту. Даже когда лезвие, с которого капала странная черная жидкость, почти коснулось его шеи, он не смог двинуть даже пальцем. Он приготовился умирать.

– Ферштолен! – раздался позади голос Блоха, похожий на рев быка. Он бежал к Питеру, готовый, как всегда, противостоять опасности.

Вдруг странная сила, удерживавшая Питера на месте, ослабла. Он отпрянул. Гросслих не успел перенаправить удар, и острие не попало в цель, а только задело грудь. Ферштолен громко вскрикнул, когда лезвие рассекло кожаный камзол и оцарапало тело. Он упал на колени и прижал руку к ране. Кровь, смешанная с чернильно-черной жижей, потекла сквозь стиснутые пальцы.

Тем временем Блох налетел на Гросслиха, с разбегу чуть не сбил его с ног и обрушил на предателя шквал сокрушительных ударов. Он орудовал древком умело, свирепо, спокойно.

– Ради этой драки я прошел пешком половину треклятой провинции, – прорычал он сквозь стиснутые зубы. – Теперь ты получишь как следует, ублюдок!

– Отступитесь! – крикнул Ферштолен и почувствовал, что в глазах у него темнеет и голова кружится. Что-попало в рану, какой-то яд потек по жилам, он отравлял его. Питер попытался подняться, но ноги подкашивались, и он снова рухнул на колени. – Он слишком силен…

Тем временем Гросслих опомнился и дал отпор Блоху. Лезвие его меча описывало неширокие дуги в поисках слабых мест в обороне противника. Тот парировал двойным лезвием алебарды. По краям плеши, образованной взрывом, зашевелились солдаты.

– У этого парня кишка не тонка, раз не струсил выйти против меня, – сказал Гросслих себе, отбрасывая Блоха на целых два шага одним ударом. – Такой солдат мне по душе!

– Я не такой, как ты, – прорычал Блох, крутанув алебарду и собираясь нанести удар концом древка.

– Может, ты такой, каким я был когда-то, – выдохнул Гросслих и уклонился от удара древком, перехватывая меч и делая косой выпад. – Я бы тебя взял к себе.

– А я бы раньше издох, чем согласился!

Блох резко увернулся от меча и парировал удар Гросслиха. С каждым обменом ударами Блох отступал. Хоть в его взгляде горела решимость, но противник оказался ему не по зубам. Он и так уже долго сражался и устал, а мышцы Гросслиха подпитывались колдовской силой.

Ферштолен все-таки поднялся на ноги, вокруг все плыло. Шатаясь как пьяный, он подобрал кинжал, отброшенный на несколько ярдов во время торжественного, с фейерверком, прибытия Гросслиха. Шпион двигался неуклюже, как калека. Отрава давала о себе знать. Он сжал кинжал и развернулся, борясь с подступающей тошнотой.

Блох сражался как одержимый. Ферштолен никогда не видел, чтобы кто-то орудовал алебардой с такой силой и скоростью. Казалось, даже вояки Гросслиха, подбиравшиеся к месту схватки с краев плеши, боятся подступиться. Один солдат-пес хотел было броситься на подмогу, но Гросслих отогнал его презрительным жестом.

– Назад, дерьмо, – бросил он.

– Хочешь сам со мной справиться? – хохотнул Блох и, пользуясь заминкой, снова обрушил град ударов на соперника.

Гросслих встретил их спокойно, приняв стойку, которая позволяла выдерживать атаку. Ферштолен ощутил подступающее отчаяние. Даже если клинок Блоха попадет в цель, это, видимо, не причинит вреда доспехам Гросслиха. Советник, хромая, брел к сражающимся, сжимая липкими пальцами кинжал, пот заливал глаза. Какой же он бесполезный, жалкий, никчемный.

– Это право воина, – ответил Гросслих, принял стойку, ухватил меч обеими руками и направил удар прямо в грудь Блоха. Тот отпрянул, уворачиваясь, но лезвие царапнуло его нагрудник, заставив потерять равновесие. Маркус вновь утвердился на ногах как раз вовремя, чтобы блокировать следующее движение врага.

– У тебя нет… – начал он и не закончил. Гросслих сделал ложный выпад. Клинок крутанулся в его руках, обрушился на Блоха и вошел глубоко в его тело прямо под нагрудником.

– Маркус! – вскрикнул Ферштолен, силясь преодолеть несколько футов, и протянул руку в изнеможении. Лицо Блоха исказила маска агонии. Его верная алебарда, прошедшая с ним путь из самого Тургица, затем к перевалу Черного Огня и назад в Аверхейм, упала на землю и откатилась, древко раскололось.

Гросслих же схватил раненого за плечо и насадил его еще глубже на свой клинок, пронзая насквозь. Блох задохнулся, широко открыл рот, из горла хлынула густая кровь. Он намертво вцепился в доспехи Гросслиха как в последнюю опору. Ферштолен уже почти полз к ним, черная отрава с меча Гросслиха добивала его.

– Маркус… – выдохнул он, в страхе наблюдая, как на его глазах умирает человек.

Почему гибнут настоящие воины? Грюнвальд, теперь Блох. Ферштолена охватило отвращение к себе. Он готов был проклясть собственную драгоценную жизнь. Это он виноват. Снова он.

Блох уставился на него, глаза стекленели. Кровь, пузырясь, стекала изо рта на грудь черными струйками. Собрав последние силы, он намертво держал Гросслиха, заграбастав его закованную в латы тушу медвежьей хваткой. Говорить он больше не мог, он едва стоял. Но его последний взгляд в сторону Ферштолена требовал красноречивее слов.

«Ну же, давай».

Отчаяние обернулось яростью. Ферштолен, перестав обращать внимание на тошноту и боль в ногах от воздействия яда, бросился вперед, выставив кинжал.

Гросслих ощутил опасность и резко повернулся, пытаясь освободить оружие. Блох, уходя в мир иной, продолжал ему мешать – меч заклинило, и на мгновение, всего на мгновение враг открылся для удара.

Ферштолен высоко замахнулся кинжалом и ударил со всеми доступными ему силой и сноровкой. Клинок прошел между кромкой нагрудника и шлемом, легко, словно сквозь воду.

Гросслих заревел. Он отшвырнул тело Блоха, и оно взмыло в воздух и приземлилось с тяжелым грохотом.

Ферштолен отшатнулся, в висках стучало, руки тряслись. Гросслих ухватился за кинжал, выдернул его из шеи и швырнул прочь. Оружие полетело по воздуху, крутясь и разбрызгивая кровавые капли. Невероятно, но курфюрст все еще стоял на ногах.

Питер попятился. Снова навалилась дурнота, в глазах потемнело. Из раны на его груди все текла горячая черная жижа.

– Будь ты проклят, советник! – прорычал Гросслих, стянул шлем и уронил на землю. Его лицо исказилось от боли. Он шагнул к Питеру, взмахнув мечом. Глаза потемнели от ненависти. – Это была самая большая из твоих многочисленных ошибок.

Ферштолен с ужасом смотрел в его лицо. Он побелел как полотно, у глаз залегли пурпурные круги. Кожа стала блестящей и твердой, как латы. Из раны на шее хлестала кровь, но, кажется, это его не слишком беспокоило. Хотя эта рана должна была убить его.

– Ты ведь мог противостоять ей, – прошептал Ферштолен. Его сознание отключалось. У него не осталось оружия. Да даже если бы и осталось, у него не достало бы сил применить его.

Лицо Гросслиха исказил гнев.

– Запомни, прежде чем я убью тебя, – прошипел он. – Ты был нашим орудием. Я делал выбор, а ты помогал воплотить его. Теперь все кончено. Игра проиграна. У тебя даже нет клинка, которым ты мог бы попытаться поразить меня.

– У меня есть.

Это сказал не Ферштолен. Они с Гросслихом резко обернулись. Это был Шварцхельм. Он превышал всех ростом, доспехи его покрыла пыль войны, глаза потемнели от ненависти к изменнику. Он поднял Рехтшталь, лезвие блеснуло кроваво-красным.

Когда Хельборг пересек барьер и оказался в городе, жар стиснул его легкие. Он несколько раз осторожно глотнул воздух, тот обжег глотку, вдохнуть полной грудью не получалось. Аверхейм превратился в настоящее пекло.

Солдаты-псы внутрь не входили. Хельборг оглянулся через плечо. За спиной последнего миновавшего ворота имперского воина слышались приглушенные звуки боя. Вражеские солдаты на проникших в город больше внимания не обращали, зато вновь напали на имперцев, что еще оставались снаружи, к северу от ворот. Словно люди, пройдя через арку, переставали существовать для собакоголовых.

Отряд остановился, ожидая приказов Хельборга. Всех сковал глубокий страх. Их осталось меньше трех сотен, в основном алебардщиков, священников-воинов и рыцарей. Они жались друг к другу, бледные, с вытаращенными глазами – куда только делась их воинственность, их боевой дух?

Слышался единственный звук – низкий гул огня Хаоса, он шевелил волосы и льнул к доспехам. Горячий, он не обжигал. Его создали не ради уничтожения, его цель – сохранять. В разреженном жарком воздухе обреталось нечто странное, нечеловеческое. Хельборг с опаской огляделся, не выпуская рукоять Клингераха. От огня все почернело. Перед ними простиралась улица, обугленная, мертвая. Не обнаруживалось никаких признаков жизни. Двери домов зияли разинутыми ртами. Впереди виднелась огромная жаровня, испускающая в горячий воздух клубы лилового дыма. Земля непрерывно гудела, словно прямо под ногами работали машины.

Над всем этим возвышалась башня – темная и ужасная, она поблескивала сквозь марево неостывающего жара. Из нее проистекало нечто жуткое: плотное, сковывающее душу облако страха – казалось, его можно потрогать руками. Все сооружение казалось инородным телом. Оно выглядело чужим. Обычные люди не могли обитать в нем. Теперь, и только теперь, Хельборг наконец понял, зачем оно нужно. Это не крепость и не цитадель. Это орудие. Устройство. Средство, чтобы сконцентрировать в городе что-то.

Никто из людей не сказал ни слова и не двинулся с места. Лейтдорф шевелил губами, словно пытался что-то вспомнить. Золотой нимб Фолькмара угас. На его суровом лице больше не осталось исступления, вид он имел решительный и мрачный – в полном соответствии со своим прозвищем.

Конь под Хельборгом волновался, как и все прочие лошади. Одна в панике взбрыкнула, заражая страхом остальных. Казалось, они вот-вот взбесятся.

– Всем спешиться, – приказал Хельборг. Голос его отозвался странным эхом. – Лошади здесь не понадобятся.

Рыцари выполнили приказ, и лошади, лишившись всадников, с готовностью поскакали за ворота, предпочитая, видимо, смерть на равнине, а не в этом пекле. Воины стали плечом к плечу, взяв на изготовку мечи и алебарды.

– Держимся плотным строем, – распорядился Хельборг и скользнул взглядом по рядам воинов, стараясь посмотреть в глаза каждому. – Страх – наш враг. Он вас погубит, если вы ему поддадитесь. С нами наша вера и наши клинки. У нас есть цель – башня. Храните верность этой цели, и мы уничтожим того, кто ее создал.

Он двинулся вперед. Как только он сделал первый шаг, из дальнего конца улицы грянули шум и вой. Словно на них издалека катился ураган, и воздух, пропитанный огнем, всколыхнулся и заметался.

Хельборг насторожился. Клингерах в его руке внезапно потяжелел. Воины заняли оборонительные позиции.

Что-то приближалось. И очень быстро.

– С нами наша вера, – прорычал Хельборг и приготовился удерживать позицию. Вокруг Фолькмара снова засиял золотой огонь.

Наконец они показались. Из дальнего конца улицы по воздуху летели неведомые существа. Они стремительно надвигались, мчались прямо на отряд, словно коршуны, взмывали в высоту и вскрикивали. Казалось, они несут с собой чистый ужас, и он словно конденсировался и скапливался на обожженной мостовой.

Они миновали ряды домов, и их уже получалось рассмотреть. Это оказались женщины или кто-то похожий на женщин – невероятно прелестных и невозможно жутких. Их лиловая кожа переливалась в отсветах огня Хаоса. Вместо пальцев они имели острые когти, а вместо ступней – птичьи когтистые лапы. Их безволосые головы украшали запретные символы, а распахнутые пасти с торчащими клыками готовились кусать и рвать.

Часть солдат в ужасе бросили оружие и кинулись наутек, чтобы найти смерть в бою за воротами. Хельборг не обратил на них внимания. Остальные приготовились отразить нападение, хотя страх не сходил с изможденных лиц. Даже сам маршал, всю жизнь воевавший и видевший всякое, вдруг ощутил, что сердце колотится, а ладони вспотели и рукоять меча скользит в руке.

– С нами наша вера! – снова крикнул Хельборг, поднял рунный клык и изготовился к удару. Только стало очевидно, что вера здесь не спасет. Стремительные как смерть, ужасные как боль, навстречу людям с воплями мчались по улице демоницы Натасьи. Глаза их чернели от восторга и ярости, на лицах отражалась злобная радость – словно они предвкушали лакомство.