Текст книги "Герои Империи (сборник)"

Автор книги: Крис Райт

сообщить о нарушении

Текущая страница: 36 (всего у книги 78 страниц)

Глава седьмая

Ферштолен чувствовал, что кольцо вокруг него сжимается. Чем больше он предпринимал усилий, чтобы удрать из города, тем ближе подбирались преследователи. Все усложнялось на глазах.

Армия Гросслиха распухла до несуразных размеров, солдаты попадались на каждом шагу. В полуподвальном этаже бывшей резиденции Альптраума под неприютными дверями канцелярии выстраивались целые очереди: мужчины спешили записаться в многолюдные ряды соратников курфюрста, получая за это горсть мелких монет и обещание, что лавры победителей их уже ждут. По рукам ходило феноменальное количество денег. Новые пункты призыва появлялись как грибы после дождя, из них каждый час вываливалось по сотне новоиспеченных пехотинцев; они ужасно важничали и щеголяли формой алого цвета и кривыми саблями. Все шло к тому, что в Аверхейме станет больше солдат, чем простых горожан.

Но это бы еще ничего. Повсюду шныряли охотники на ведьм. Ферштолен в жизни не видел, чтобы они так себя вели. Они хватали людей не разбираясь и под вой и плач родных волокли их в подвалы Авербурга. В городе вновь царил страх. Постепенно становилось ясно, кого выбрали в курфюрсты, хотя вслух об этом говорить боялись. Некоторые заявляли, что сильная рука – это не так и плохо и лучше уж пусть будет курфюрст-тиран, чем никакого. Другие держали язык за зубами и по вечерам бегающими от испуга глазами следили за пустеющими улицами и прислушивались, не стучат ли в дверь – вдруг за ними пришли.

Все выходы из города теперь держались под наблюдением. Ферштолен осторожно, прижимаясь к стенам, сходил к каждым воротам и попытался прикинуть шансы улизнуть. Для прохода теперь требовались пропуска, которые выдавали офицеры, напрямую подчиняющиеся курфюрсту. Казалось, свободно впускали и выпускали только солдат да еще тщательно досмотренные торговые обозы, доставлявшие стройматериалы и оружие. Некоторые торговцы имели странные лица, и Питера брало сомнение – аверландцы ли это. Про иных думалось: да люди ли это вообще?

Получилось, что Ферштолену пришлось залечь на дно в Аверхейме, и вот уже два дня он носа высунуть не мог. Оставалось наблюдать, как все вокруг странным образом перерождается, как возвращается то, с чем он неустанно боролся. Он сам себя проклинал. Каким же он был самонадеянным, уверенным в своем опыте и умениях. По этой или другой причине – он проиграл. Все они проиграли.

С наступлением ночи он направился в сторону фешенебельных районов, прилегающих к Авербургу и старинному собору. Здешние богатенькие купцы могли позволить себе некоторую степень независимости, и по этим улицам ходило не так много солдат.

Ферштолен плотно закутался в плащ, под ним держа руку на рукоятке пистолета. Впереди лежала широкая улица, она уходила на юг, с обеих сторон высились трехэтажные особняки. Фронтоны зданий сплошь украшали пасторальные сцены, вырезанные в дереве лучшими столярами, – свидетельство достатка домовладельцев. Еще недавно в окнах светились по вечерам огни каминов; теперь окна закрыли ставнями, а двери заперли на множество замков.

Ферштолен остановился в нерешительности. Он не представлял, куда податься. На постоялый двор не пойдешь – опасно. Нельзя появляться нигде, где могут заподозрить его в связи с Тохфелем. Возможно, штатгальтера уже взяли. Если это так – вот еще одно доказательство вины Питера, свидетельство непозволительной беспечности.

Прямо перед ним замерцал и погас один из фонарей. Стало гораздо темнее. Далеко впереди светильники горели, но их свет почти не добирался сюда. Высоко в зыбком небе, расчерченном стремительно летящими с востока облаками, мерцала Маннслиб.

Ферштолен прислонился к стене дома. Надо что-то придумать. Всю ночь на улице не проторчишь. Можно вернуться в кузницу Валгринда, но если Тохфеля схватили, то и там так же опасно, как во всех прочих местах. От страха мысли путались. Сказывались два дня и две ночи без сна.

В памяти всплыл Шварцхельм. «Напасть на человека можно по-разному, есть много коварных способов». Это он сказал? Трудно припомнить.

Питер крадучись отошел от стены, думая идти дальше. Может, в бедняцком квартале открыта тихая таверна, где его не найдут. Нужно поесть и выпить, даже если это рискованно.

Погас еще один фонарь. Странно. Ферштолен оглянулся через плечо. Пустая улица позади него погрузилась во тьму. Он повернулся, поднимая воротник и ежась.

Вдруг посреди дороги показалась сгорбленная фигура в плаще – до нее оставалось не более ста ярдов, и она шла прямо на Питера. Фонари над ее головой один за другим мигали и гасли. Вскоре потухли все.

– Ферштолен, – зловещим шепотом произнес призрак, и из пасти его вырвались клубы пара.

Питер похолодел, ужас сжал его сердце словно ледяными пальцами. Он вдруг вспомнил Натасьиных «воспитанников», пленников темного мира собственных страданий.

Фигура в плаще приближалась хромающей походкой. Из-под одеяния высунулось что-то изогнутое, с когтями.

Ферштолен выхватил оружие и выпалил. По пустой улице заметался, отражаясь от стен, треск пистолетного выстрела. Существо пошатнулось, наклонилось. Ферштолен выстрелил еще раз. Фигура в плаще снова качнулась, согнулась ниже.

Затем медленно и жутко распрямилась. Внутри капюшона зажглись два лиловых огонька. Блеснул металл. Это призрак улыбался, обнажая зубы из стали.

– Ферштолен, – повторил он, как бы сам с собой соглашаясь. Голос его хрипел, дребезжал и мало напоминал человеческий, но при этом казался пугающе знакомым.

У Питера от ужаса перехватило дыхание, он словно прирос к месту. Ходячий кошмар снова двигался прямо на него и на ходу подпрыгивал, спотыкался, дергался. Длинные изогнутые когти блестели в лунном свете.

– Верена праведная…

Бежать! Ферштолен развернулся и что есть духу припустил по улице, на бегу вытаскивая еще и кинжал. Он затылком чуял, что чудовище не отстает ни на шаг. Оно оказалось проворнее других ему подобных, и очевидно, что оно долго может действовать вдали от Натасьи, потому что не нуждается в постоянной подпитке сил.

Ферштолен так быстро несся по улице, что в глазах мельтешило и ряды домов сливались в сплошную полосу. Он поскользнулся на какой-то гадости и чуть не грохнулся. Преследователь скакал за ним по пятам – издавая звук, словно он гремит костями о камни.

Питеру было не до того, чтобы оборачиваться и смотреть. Ему не справиться с этим ужасом. Не спастись. С ясностью, которая иногда приходит перед самой смертью, он вдруг увидел, как все случится. Сейчас оно его догонит. Чудовище поразит его. В каждой тени мерещились призрачные маски, которые таращились на него и потешались над его гибелью. Ведь были же знаки. Стоило их разглядеть. Чертова самонадеянность! Как он мог подумать, что он их одолел! Теперь все кончено.

Он задыхался, сердце выпрыгивало из груди. Ферштолен бежал, спасая свою жизнь.

Свеча догорала и света почти не давала. Лейтдорф взял еще одну, зажег, подержал над пламенем с другого конца, чтобы воск оплыл, и вдавил в латунный подсвечник. Теплое золотистое пятно легло на стол. Уже поздно. Ехали долго, Руфус устал. Он понимал, что нужно ложиться. Но что-то не давало расслабиться – наверное, ощущение знакомого места.

Они прибыли в Дракенмоорский замок ближе к вечеру. Старинные каменные стены возвышались посреди ровной местности – Руфус их такими и помнил. Вообще-то это не совсем замок, скорее укрепленная усадьба посреди нежилой пустоши. Осыпающиеся зубчатые стены стояли больше для вида и не выдержали бы атаки даже малокалиберных пушек. На остроконечных крышах не хватало черепиц, и некому было заменить треснувшие стекла. Но это все – дело десятое. Главное – никто не знает про это убежище, и до Аверхейма далеко. Немногочисленные здешние слуги обрадовались ему, как вернувшемуся блудному сыну, – да так оно и было. Старая няня Герта почти ослепла и сгорбилась под грузом лет; она так долго обнимала Руфуса и целовала в лоб, что ему стало неловко. Даже Шрамм расплылся в улыбке при виде этой сцены.

Теперь старый дом погрузился в тишину, догорали наспех разожженные камины. Хельборгу предоставили любимую спальню старого графа. Маршал поднялся туда без посторонней помощи, хотя это стоило ему большого напряжения. Но все же сила потихоньку возвращалась к нему.

Шрамм организовал дежурство. Всю ночь гвардейцам предстояло патрулировать окрестности. Впервые за много дней появилось ощущение безопасности. Во всяком случае, так хотелось думать, и это, видимо, ненадолго, но все-таки.

Лейтдорф устроился на ночлег в личном кабинете отца. На огромном столе слуги не осмелились наводить порядок, и на нем все еще валялись пергаменты. Рядом стояла у стены узкая кровать. Когда старик засиживался за работой допоздна, то часто ложился спать здесь, не в силах тащиться вверх по скрипучей лестнице в роскошную графскую спальню. В отличие от личных покоев Мариуса, обстановка в кабинете была скудная, а украшения отсутствовали. На стенах, выкрашенных в темно-зеленый цвет, висели старинные потрескавшиеся изображения Зигмара и Сиггурда.

Спать не получалось, и Лейтдорф принялся разбирать документы на столе. Это отогнало сон окончательно. По большей части ему попадались обычные приказы и донесения, описывающие скучные мелкие подробности жизни поместья. Спор по поводу земли на границе Штирланда, поправки к размерам податей для мелких хозяйств, прибытие делегации из Виссенланда для обсуждения ставки налога на винную торговлю. На всех бумагах разборчивым отцовским почерком – заметки или распоряжения секретарю. И всюду его подпись, размашистый росчерк.

Лейтдорф вспомнил, что однажды в детстве подсмотрел, как работает отец. В Авербурге ему удалось улизнуть от нянь и, таясь в тени, прокрасться по лабиринту коридоров к его кабинету. В то время маленький Руфус воображал, что папа только и делает, что восседает на золотом троне, объявляет войны или заключает мир, а армия рыцарей и магов-воинов повинуется его слову. Вместо этого он увидел Мариуса за столом, примерно таким же, за каким сам сейчас сидел. Отец склонился над пергаментом и что-то писал в колеблющемся свете свечи.

Руфус вспомнил, как он улыбнулся – по усталому лицу разбежались морщинки, – и подозвал его.

– Тебе это не грозит, юноша, – молвил он, небрежно указывая на груду листов пергамента. – И скажи спасибо. Это достанется по наследству Леопольду.

Конечно же, Руфус тогда не понял, за что тут благодарить. Шли годы, он мужал, и взрослый из него получился так себе: злопамятный, испорченный, жирный. Отец почти не замечал его. Руфус пытался привлечь его внимание как только мог: устраивал безумные пьянки и балы, тащил в постель всех женщин, каких получалось, и после прогонял прочь, объедался и упивался допьяна, пока крестьяне на полях гнули спину, чтобы у него не переводились еда и вино. Даже когда появилась Натасья, он продолжал удовлетворять свою разнузданную грубую похоть: ехал в отдаленную деревню возле какого-нибудь своего поместья и выбирал девушку для утех, не обращая внимания на недовольство бесправных холопов. В последний раз, несколько месяцев назад, девчонку оказалось очень трудно принудить к покорности. Она оставила ему на память несколько царапин. Он до сих пор помнил ненависть и вызов в ее глазах, мокрых от обжигающих, яростных слез.

Как же он жалок. Он стал посмешищем, объектом безотчетной ненависти. Любили его только те, кто, как слепая Герта, без остатка растворился в жизни рода Лейтдорфов и не видел, подобно ей, степени его грехопадения. Вдобавок, конечно, еще и отец начал терять разум, и все надежды пришлось оставить. Мариус тогда всюду видел заговоры и войну и кричал по ночам. Может, наконец одолев старика в схватке, Воргаз Железная Челюсть явил милосердие.

Лейтдорф отодвинул бумаги в сторону. Вот достояние его семьи, его наследство. Под кучей бумаг пальцы нащупали небольшую книжку в кожаном переплете. Лейтдорф прекрасно понимал, что пора ложиться отдыхать, потому что завтра силы понадобятся, но все же раскрыл находку. Почти все страницы пестрели рукописными пометками, в том числе сделанными почерком Мариуса. Некоторые оказались начертаны столь же уверенно, как его подписи на документах; другие – нацарапаны нетвердой рукой, словно в спешке.

Он стал читать. Некоторые записи не удалось разобрать, в других не улавливался смысл. Может, отец написал это, когда его разум уже давал сбои.

Вдруг Руфус заметил слова, словно специально здесь написанные, чтобы у него заледенело сердце. Он выронил книгу. Она со стуком упала на стол и раскрылась как раз на этой странице.

Лейтдорф замер, ошеломленный. Не пришлось перечитывать, чтобы осознать написанное черными чернилами, отчетливо, ясно как божий день.

«Ее зовут Натасья. И она убьет меня».

Ферштолен еще бежал, но силы начали оставлять его. Плащ развевался за плечами и довольно сильно мешал. Дома мелькали с двух сторон, он не успевал их разглядеть. Лунный свет посеребрил окрестности, но пятна тени казались темными как чернила и глубокими как омуты.

Вокруг не было ни души. Он понятия не имел, где находится. Может, страх вел его в определенное место. А может, нет. Некогда думать. Ноги подгибались, мышцы отказывали. Ему конец, это не вызывало сомнений.

Он свернул за угол и попал на небольшую площадь. Высокие здания со всех сторон загораживали свет, и Питер оказался словно в колодце темноты. Перестук костей стал громче – его настигали. То, что за ним гналось, уже совсем рядом, еще чуть-чуть – и оно его схватит.

Ферштолен резко свернул влево, пытаясь обманным маневром сбить преследователя с толку. Что-то зацепило его за полу, разорвало кожаный плащ. Звук шагов эхом метался в замкнутом пространстве, и казалось, что по площади бегут со всех ног сразу несколько Ферштоленов. Эта жестокая иллюзия только усилила ощущение одиночества.

Твердые, как у скелета, пальцы снова ухватили его за полу плаща, раздирая дорогую прочную кожу, словно тончайшее кружево. Еще один рывок, и призрак вцепится в него.

Питер резко повернулся и замахнулся кинжалом. Мельком он увидел физиономию чудовища. И чуть не промахнулся. Изуродованное лицо лишили кожи и глаз, утыкали латунными шипами, зубы выглядели острыми как иглы. Пустые глазницы светились во тьме лиловым светом, как адские огни. Лезвие Ферштолена оцарапало остатки плоти – раздался визг, совсем не похожий на голос человека.

Он снова пустился бежать, сердце колотилось, пот заливал глаза. Существо не отставало. Оно неслось следом и хрипело. На кинжале не осталось крови, только обрывки сухой кожи и сухожилий.

Ферштолен все разглядел. Этот ходячий кошмар сделали из человека, которого он знал. Лицо Тохфеля, точнее, то, что от него осталось, все еще узнавалось, хотя черты его искажали боль и внушенная ненависть.

Когти дотянулись до Питера, один разорвал одежду, процарапал сзади шею до крови. Ферштолен взвыл от боли, уворачиваясь от жуткого прикосновения, оступился и полетел на землю.

Он перекатился на спину, поднял кинжал, чтобы защититься от нового удара когтей, – как раз вовремя. Одеяние с бывшего Тохфеля сползло, и стало видно, как его перекроили. Под тонкой тканью он был совсем голым, от человеческого тела осталось немного. Он состоял только наполовину из плоти, наполовину – из костей и железа, его оживила потусторонняя сила, а поддерживали в активном состоянии некие злые чары. В истерзанные мышцы воткнулись изогнутые и зазубренные шипы. В грудной клетке прорезали глубокую дыру, сквозь которую виднелись ребра. Внутри изуродованной груди билось сердце, только ненастоящее. Оно зловеще светилось и пульсировало, его удерживали железные ленты и обрамляла восьмиконечная звезда. Остатки плоти вокруг жуткого органа свернулись и усохли, словно опаленные идущей изнутри адской энергией. Слышался резкий обволакивающий запах жасмина, такой сладкий, что хотелось умереть на месте.

Чудовище снова полоснуло когтями, как косой, возле самых глаз Ферштолена. Он отчаянно отмахивался кинжалом, движимый исключительно страхом.

Вот теперь уж точно конец. Переделанный Тохфель оказался втрое сильнее, его нечеловеческие лапы ловко прижали Питера к земле. Когти снова сверкнули у самого лица, Ферштолен едва успел отразить их лезвием. Удар – и кинжал полетел в сторону, закрутился на земле. Все, теперь он безоружен. Шпион посмотрел в лицо убийцы. Это уже не человек. Чудовище ощерилось, обнажив ряд острейших зубов, которыми его снабдила Натасья, затем ухмыльнулось еще шире, казалось, щеки его вот-вот лопнут.

– Ферштолен, – повторило оно в третий раз, как будто имя того, кто сейчас погибнет, придавало ему сил. Челюсти распахнулись, готовясь загрызть жертву.

Вдруг вспыхнул свет, Питер на мгновение ослеп. Кто-то, находящийся совсем рядом, нанес удар, и Ферштолен почувствовал, что жуткое создание подлетело в воздух. Обретя свободу, он засучил ногами и потер глаза. В поле его зрения из темноты шагнуло нечто огромное и тяжеловесное. Лунный свет засверкал на длинном лезвии меча, изукрашенного рунами, с выгравированным на поверхности знаком кометы.

– Тебя не так-то просто найти, – проворчал Шварцхельм и тут же бросился вдогонку за раненой тварью, раньше бывшей Тохфелем. Меч снова сверкнул во тьме, и началась схватка.

Глубоко под Железной башней теперь непрерывно раздавались крики. Они звучали в нижнем подземелье, отделенном от поверхности многими футами скальной породы, отражались от полированных стен, текли под неровными сводами и по шахтам и наконец выплескивались в тронный зал, объединяясь в жуткую симфонию страдания. Растущая по воле Натасьи армия рабов Камня высекала в толще скалы новые катакомбы, и места для экспериментов становилось все больше. Сколько симпатичных молодых людей, завербовавшихся добровольцами в армию Гросслиха, стали в результате служить не Войне, а совсем другой Прекрасной Даме! Несомненно, несколько монет, за которые они продались, теперь не казались им выгодой.

Натасья знала: Гросслиху не нравится, что она забирает десятую часть его новых воинов для своих целей. Как жаль, что он так непонятлив. Она-то сознавала, какому замыслу они служат, и причиняла боль не только для собственного удовольствия – хотя, разумеется, ей это нравилось. Таков уж способ достижения цели – накопление необходимого количества измученных душ. Придет время, и объект ее труда проявит себя. Еще не сейчас, но уже скоро.

Натасья спускалась в Зал Камня. Она уже глубоко ушла под землю, а пол все вел наклонно вниз. Коридор высекли в скале недавно, и она пока не успела украсить каменные стены. Очень важно поддерживать определенный эстетический уровень, надо бы без промедления направить архитекторов на работы на нижних этажах. Гросслих считал, что это вообще напрасный труд, лишний раз демонстрируя, как примитивно он понимает великий замысел.

Натасья приблизилась к арке, ведущей в зал. Слышалось, как внутри Ахендорфер что-то читает нараспев. Старается, ящерка. Такое усердие даже достойно награды. Возможно, ему достанется одна из девушек-рабынь с верхних этажей, пока над ней не проделана серьезная работа.

Натасья вошла под купол зала, чувствуя, как волны прирученной энергии подступают к ней, омывают ее тело первозданным естеством эфира. Камень узнал ее.

Совершенно круглая комната в диаметре имела примерно сорок футов, а в высоту – гораздо больше, так что потолок терялся в полутьме. На уровне пола отшлифованный камень отражал свет как зеркало. Высоко на стенах горели факелы, наполняя зал тусклым красноватым свечением. В сторонке стоял Ахендорфер и декламировал отрывки из книги, добытой им в библиотеке Авербурга. Он читал, и пламя факелов подрагивало и танцевало – словно понимало, о чем речь. Словно сама комната слушала его.

Натасья взглянула на Камень – центр и основу всего ее труда. Показалась только самая его верхушка, но довольно большого размера, она торчала наружу, словно вершина айсберга. Камень, черный как ночь, блеском и твердостью напоминал алмаз. Неведомо сколько лет он таился глубоко под землей Аверхейма, всеми забытый и остывший. Зато она точно знала, что это – гигантский кусок концентрата скверны, покоящийся здесь со времен давно минувших войн между великими силами добра и зла на заре существования мира.

Камень. Древний, исполненный пагубной силы, скрытый от глаз людских на тысячелетия, только два дня назад снова явился на свет. Уже сейчас он источал энергию, которая наполняла башню изнутри и овладевала ею. С каждым криком страдающих в подземельях душ дремлющий гигант близился к пробуждению.

Натасья глубоко вдохнула, воздух толчками наполнил легкие, она упивалась бурлящей вокруг невидимой энергией.

– Сколько ты уже трудишься, Уриенс? – спросила она, ласково глядя на свою старательную козявку.

– Шесть часов, – отвечал Ахендорфер. Он выглядел измученным.

– Иди отдохни, – сказала Натасья и рассеянно погладила его по лысине. – В твоей комнате ждет нечто приятное.

Ахендорфер закрыл книгу и поклонился. От усталости у него дрожали колени. На потрескавшихся губах запеклась кровь. Он поплелся к выходу в коридор, и Натасья осталась наедине с Камнем. Она приблизилась и провела пальцами по гладким граням. Камень оказался теплым на ощупь. Ее зрачки расширились, на красивом лице заиграла удовлетворенная улыбка.

– Ну вот, уже скоро, – выдохнула она. – Уже скоро.

Шварцхельм шагнул вперед и изготовился для удара. Жуткое создание тоже приготовилось нападать. Оно напоминало огромное чудовищное насекомое. Непомерно длинные и вытянутые конечности словно заплетались.

Существо уставилось на Шварцхельма и завопило. В нечеловеческом крике словно смешались до полной неузнаваемости мужские и женские голоса. Лиловые глазницы вспыхнули во тьме, клацнули острые зубы.

Тварь бросилась в атаку. Протянула когтистые лапы, целя в глаза Шварцхельма.

Тот сделал резкий выпад и пронзил мечом туловище чудовища, отклоняясь при этом назад, чтоб монстр не достал его когтями. Существо задергалось на острие меча, и снова, как незадолго до этого, на мгновение вспыхнул яркий свет. Кошмарное создание отлетело на камни мостовой, костлявые ноги хрустнули. Оно тут же вскочило, быстрое как демон, снова нацелило когти и рванулось на Шварцхельма.

Рыцарь-Защитник отразил атаку когтистых лап и отступил назад, теперь уворачиваясь от лязгающих зубов; его клинок работал с феноменальной скоростью.

Монстр пригнулся, намереваясь вцепиться в ляжку Шварцхельма. Он двигался быстро, но неуклюже: напоминал нелепого паука, запутавшегося в ногах, потому что их слишком много. Он кинулся вперед, вытянув конечности.

Шварцхельм отпрянул. Рехтшталь оборонял его идеально. Защитник императора казался как никогда спокойным и твердым, являя собой воплощение силы, сжатой как пружина, и нерушимой стойкости. Где уж с ним соперничать бывшему Тохфелю – несуразной смеси человека, машины и магии! В рубленых чертах лица Шварцхельма не отражалось ни малейших эмоций, в глазах – ни тени страха. В бою Рыцарь-Защитник был великолепен: неудержимый, как первозданный ураган, и незыблемый, как земная твердь.

Ферштолен вскочил на ноги с кинжалом наперевес. Но ему не дали шанса вмешаться – это не его бой. Чудовище атаковало снова, яростно вопя и тщетно пытаясь преодолеть стальную защиту Шварцхельма. Всякий раз, когда существо нападало, площадь на мгновение озарялась вспышкой света. Рехтшталь выковали как раз для того, чтобы поражать вот таких монстров. Ни один обычный меч не выдержал бы, если бы об него скрежетали эти когти и его грызли эти зубы. Но Меч Правосудия защищали охранительные заговоры, его зарядили смертоносными заклинаниями.

Шварцхельм спокойно наблюдал, как ходячий ужас без толку молотит конечностями, и не давал ему передышки, а сам ждал удобного момента. Существо снова наскочило на него, все так же размахивая когтистыми лапами и стараясь попасть в глаза. Он резко полоснул мечом, и тот жестко ударился об окованную железом грудь чудовища – оно отлетело, кувыркнувшись, и с силой грохнулось на камни; что-то отчетливо лязгнуло. Лиловые огни в глазницах существа на мгновение потухли.

Шварцхельм устремился следом, перехватывая меч из руки в руку и направляя его острие книзу. Монстр оказался неожиданно проворным. Как только его хребет коснулся земли, он тут же начал подниматься, чтобы атаковать снова. Только на краткий миг его истерзанное туловище подставилось под удар. Шварцхельм точным движением рубанул Рехтшталем вниз, пронзая плоть и кости. Острие прошло сквозь нечеловеческое тело, разрывая нутро гнусного создания и протыкая его, как насекомое булавкой.

Бывший Тохфель жутко взвыл, снова замолотил руками, растопыривая когти, как грабли, и не оставляя попыток добраться до глаз Шварцхельма. Рыцарь-Защитник с усилием как следует пригвоздил его к месту, чтобы позволить священному клинку изгнать скверну и вычистить зло.

Чудовище еще вскрикивало, выло и шипело, но огоньки в глазницах медленно тускнели и наконец померкли. Железное сердце перестало светиться, а изуродованные конечности застыли без движения. Шварцхельм так и держал его пригвожденным к земле, не решаясь вытащить меч, пока из порождения Хаоса не вытечет вся злая энергия. Пришлось подождать, пока не кончатся последние конвульсии. Наконец огонь погас, конечности, лишенные питавшей их силы, звякнули когтями о камни и замерли неподвижно, как никому не нужные железки.

Шварцхельм высвободил лезвие Рехтшталя и на всякий случай взял его на изготовку. Но в этом не возникло нужды. Монстра повергли. Рыцарь услышал, как Ферштолен, прихрамывая, идет в его сторону, и обернулся. Питер выглядел хуже некуда – изможденный, в лице ни кровинки, как и полагается человеку, только что смотревшему в лицо смерти. Рубашка и плащ намокли от крови, и он явно с трудом держался на ногах.

– Где вас носило? – сердито спросил он.

– Позже поговорим. – Шварцхельм поддержал Питера свободной рукой. Прятать Рехтшталь в ножны он не торопился. – А сейчас нужно выбираться из города. Пойдемте-ка.

Он потащил Ферштолена подальше от освещенных мест, прочь от этой площади, по направлению к восточным воротам. Понятно, что, спасаясь из города, придется еще не раз драться, но, по крайней мере, с людьми. Как только они покинули площадь, снова воцарилась тишина. Ни в одном окне не горел свет. О произошедшей здесь схватке напоминала только размазанная по мостовой кровь да изуродованное тело Дагоберта Тохфеля. Он не только больше не был штатгальтером – его земной путь, полный страданий, окончился навсегда.

Чтобы вычистить из Крепости Черного Огня всю мерзость, что осталась там после зеленокожих тварей, понадобились долгие часы изнуряющего труда. Солдатам не дали отдохнуть после битвы – им пришлось приниматься за мытье полов: обливать их водой и скрести, пока на руках не появлялись мозоли. Оккупанты оставили столько грязи, что и представить невозможно. Они вели себя хуже зверей: в каждом углу напачкали, все предметы обстановки, сделанные не из камня, разломали, на каждом открытом участке стены намалевали непристойные изображения и ругательства.

Стоял тяжелый дух, несмотря на то что всех остававшихся в крепости тварей отыскали, выволокли наружу и прикончили. В тесных комнатушках, где измученные пехотинцы наконец устроились на ночлег, смрад не поддавался описанию: словно кто-то смешал вонь неубранного скотного двора, бойни и общественной уборной из самой убогой и поганой трущобы в Альтдорфе, да еще усилил и сконцентрировал ее – так что получилось неискоренимое, ни с чем не сравнимое кошмарное зловоние, от которого голова шла кругом.

Все эти мелочи, однако, не могли испортить настроение Блоха, довольного тем, что у него все получилось и он выполнил приказ. Как только последняя ожесточенная стычка окончилась, он триумфально повел победившее людское войско через ворота, с которых тут же сбросили злобно ухмыляющийся лик луны и водворили на законное место герб Аверланда. Теперь солнце Солланда снова реяло над перевалом Черного Огня вместе со знаменами Империи, Рейкланда и подразделения горных егерей.

Закончилась битва, но не работа. Блох со всей решимостью лично распоряжался организацией защиты крепости вплоть до глубокой ночи. Только после многочасового труда он наконец удалился на отдых – занял комнату высоко в башне, поскольку внизу спала почти вся его армия. Едва добравшись до кровати, он уснул беспробудным сном. Маркус знал, что даже если какое-то количество орков осталось в живых и ушло в горы, то их все равно слишком мало; все, что они могут, – это расползтись по расщелинам и пещерам и ждать, пока не явится новый вожак, не сколотит вместе разрозненные банды и не поведет их снова бессмысленно проливать кровь.

Утро выдалось холодным и неприветливым, как всегда бывает высоко в горах. Небо висело низко, и всю ночь в вышине неслись темные облака. Ветер кружился меж голых вершин и мчался вдоль узких распадков к западу, в сторону равнин. Он принес с собой дождь, который почти без следов смыл со стен пакости, намалеванные орками.

Блох вздрогнул и проснулся. Нащупал оружие, потер глаза. Какое-то время он вспоминал, где находится и что происходит. Ему опять снились широкие луга и как они с Грюнвальдом шли в атаку на целую орду орков.

– По крайней мере, я за тебя отомстил, глупый ты сукин сын, – пробормотал Блох, спуская ноги с узкой койки на холодные как лед каменные плиты.

Комната была тесной. Изгиб стены свидетельствовал, что она находится со стороны внешней стены крепости, на верхнем этаже одной из пяти башен, которыми оканчивались лучи звезды. Здесь стояли только койка, шаткий стол и на нем кувшин с холодной водой. Единственное окно представляло собой даже не окно, а бойницу, не имеющую стекла. В него врывался прохладный ветерок. Из теплых вещей у Блоха нашлись только плащ да обрывки меха, которые он сам не помнил, где взял. Если в комнате когда-то и хранился запасной командирский мундир, то орки не оставили от него даже нитки.

Блоха пробрала дрожь, он плотнее закутался в плащ. Он чувствовал себя грязным и потрепанным, как гончая после охоты. Поднявшись, он плеснул в лицо водой из кувшина и помассировал глаза. Виски ломило, тело ныло от кровоподтеков, но зато он не хромал, так что все вышло не так уж плохо.

Крауса и Драсслера он обнаружил в одной из соседних комнат – они уже проснулись и сидели за длинным дубовым столом. Здесь оказалось целых четыре окна, таких же узких, зато дающих обзор окрестностей во всех направлениях. Горы уходили за горизонт, величественные, основательные, заледеневшие.

– Доброе утро, командир, – сказал Краус, осторожно поднимаясь. Он получил серьезный удар боевым молотом по ребрам уже под конец боя за крепость, и только доспехи уберегли его. Хотя старый вояка еще крепок, но тут его сшибли с ног, и он не смог быстро подняться. Пришлось аверландцам прийти ему на выручку.