Текст книги "Герои Империи (сборник)"

Автор книги: Крис Райт

сообщить о нарушении

Текущая страница: 31 (всего у книги 78 страниц)

Шварцхельм описал мечом сокрушительную параболу. Младший гвардеец парировал, но удар Рехтшталя оказался слишком мощным. Он смел его защиту, и тот растянулся на земле. Сержант снова перешел в атаку, подняв клинок необычным образом. Шварцхельм отлично знал этот прием – свой почетный караул он обучал той же технике. Рехтшталь сверкнул в резком ответном ударе, отбив выпад сержанта вверх. Шварцхельм выбросил вперед левую руку и нанес удар в туловище противника, а затем отвел клинок назад.

Лезвия ударились друг о друга раз, другой, третий. Сержант оказался молодцом – более проворным, чем представлялось сначала, и сильным, как ломовая лошадь, но длительную атаку Шварцхельма выдержать могли немногие.

Когда соперник уже с трудом стоял на ногах, Шварцхельм увидел уязвимое место, и Меч Правосудия попал в цель. Лезвие вонзилось между пластинами доспеха глубоко в подмышку. Хлынула кровь, и мужчина тяжело рухнул.

Шварцхельм вытащил меч и изготовился биться со вторым соперником, но не успел. С воплем ярости и пылающими ненавистью глазами молодой гвардеец бросился на него, дико размахивая оружием.

Шварцхельм вовремя выставил клинок, но сила удара заставила его пошатнуться. Он сильно стукнулся о незапертую дверь. Она раскрылась, и Шварцхельм влетел внутрь часовни. Гвардеец бросился следом, взмахивая мечом и нанося яростные удары куда попало, не целясь. Мальчишка явно пришел в неистовство от того, что его командир повержен, и в ярости даже стал опасен.

Шварцхельм парировал удары и наносил контрудары, встречая свирепость противника лицом к лицу и рассчитывая, что она сейчас иссякнет. Он отступал шаг за шагом, сдерживая грозного юного гвардейца и уводя его дальше и дальше внутрь часовни.

Внутри было тихо, холодно и мрачно. Звуки тяжелых ударов мечей заметались в боковых нефах, эхом отразились от каменных стен, словно дразнясь. Шварцхельм чувствовал резкий аромат смирны и слышал звон подбитых металлом каблуков о полированный мраморный пол.

Барельефы героев прошлого строго взирали с темных надгробий, как они машут и колют клинками. Однако долго длиться это не могло. Гвардейца переполнял боевой пыл, но силы его были не бесконечны. Он так старался довести дело до конца, что совершил слишком далекий выпад. Шварцхельм мощно замахнулся поперек движущегося клинка и выбил его из рук противника; меч покатился по полу. Прежде чем юнец успел что-нибудь сообразить, генерал отвел Рехтшталь назад, металлический наплечник прогнулся под ударом и раздробил лопатку соперника. Гвардеец рухнул на колени, крик боли разнесся под сводами часовни. Шварцхельм вонзил лезвие в третий раз, четко завершая дело. Безжизненное тело латника тяжело рухнуло на мраморный пол. Почти сразу же по незапятнанной поверхности стала растекаться лужа крови.

Шварцхельм бесстрастно взирал на тело и ждал, когда сердце вернется к нормальному ритму. Он не чувствовал в душе ничего, кроме досады. Он почти не сомневался, что шум привлечет сюда толпу служителей Морра и они сбегутся посмотреть, что это здесь творится. В глубине души он даже надеялся, что они придут – это, по крайней мере, придало бы смысл действиям гвардейцев.

Но ничего не случилось: ни единого звука, никакого отклика. Часовня, свет в которую проникал только через узкие, с тяжелыми решетками окна, оставалась холодной и неподвижной. Последнее эхо стихло.

Шварцхельм шевельнулся. Нужно хотя бы спрятать тела.

Он поднял взгляд. Прямо перед ним – случайность или каприз судьбы – как раз и находился объект его поисков. Почти до самого сводчатого потолка высился гигантский, черный как ночь монумент Магнуса Праведного, самого выдающегося императора после Зигмара. На суровом лице статуи застыло мрачное набожное выражение – по воспоминаниям современников, такое же воин-святоша имел и при жизни. У исполинских латных сапог находился Алтарь Памяти, вырезанный из камня, взятого из Прааги после великой осады и освященного сотней Аметистовых магов еще на заре существования их ордена.

На вершине алтаря на покрывале черного шелка возлежал меч. Лишенный ножен, он имел зазубрину на лезвии ровно посередине. По велению Карла-Франца ему предстояло оставаться здесь, когда Хельборг вернется и предъявит на него права, или когда маршал погибнет, или же когда вердикт самого Верховного теогониста окончательно заклеймит его предателем.

Шварцхельм взял меч в левую руку. Мгновение он держал оба клинка – Меч Правосудия и Меч Возмездия, как тогда, на Формейстерплац в Аверхейме, когда в воздухе витало безумие и ярость сковывала разум и отключала волю. На тусклом металле Клингераха руны едва виднелись в полутьме. От него веяло предательством, гневом, смертью.

Шварцхельм вложил в ножны свой Рехтшталь и взял крепче оружие Хельборга. Вынул из-за пазухи письмо, которое так усердно сочинял весь вечер, и положил на алтарь, откуда взял меч.

– Ну, вот и все, – выдохнул он.

Он повернулся к двери, не в силах снова взглянуть в суровое лицо Магнуса, не желая оглядываться на тела убитых им людей, которые он успел затащить подальше в полумрак часовни и убрать следы короткой неприятной схватки.

Он вышел вон тихо и быстро. Он сделал то, за чем пришел. Дела во дворце закончены. Его ждал Аверхейм.

Глава третья

Ночью воздух в Краесветных горах стал еще более студеным. Хотя холод и не пробирал до костей, как зимой, но в конце лета на перевалах все равно погода неприветливая, и каменистые тропинки прихватывало льдом.

Блох, Краус, Драсслер и старшие командиры сидели за грубо сколоченным дубовым столом в башне последнего путевого форта перед Крепостью Черного Огня. Большая часть армии спала внизу – одни вповалку на твердом каменном полу залов форта, другие, дрожа от холода, в палатках, теснящихся у ворот. Огромные костры, которые разложили для спасения от стужи, горели всю ночь и хотя бы немного согревали. Блох приказал поддерживать пламя, хотя это выдавало с головой и делало их присутствие в горах заметным на много миль. Они не станут красться незаметно, как воры.

На рассвете они снова пойдут маршем. Где враг – известно, и благодаря разведчикам Драсслера примерно понятно, сколько у него осталось живой силы. Шварцхельм на равнинах Аверланда хорошенько потрепал арьергард армии орков, но осталось еще много боеспособных зеленокожих, так что крепость не станет легкой добычей. Блох имел в подчинении две тысячи человек, включая остатки горной стражи, уцелевшие в первые дни вторжения. Драсслер подсчитал, что в крепость вернулись примерно столько же орков, но их преимущество составляла защита каменных стен.

– Нам нужно выманить их на открытое пространство, – сказал Блох, скользя взглядом по планам атак, которые его люди только что обсуждали. – Если они станут сидеть сиднем внутри, нам их не одолеть.

– С чего им выходить? – спросил Драсслер. – У них полно припасов, стены их надежно защищают.

Краус усмехнулся.

– Выйдут как миленькие, – сказал он. – Если наклевывается драка, то орки всегда тут как тут.

Драсслер покачал головой.

– Не в этом случае. Здесь они не сами по себе, а явно придерживаются какого-то плана.

– Как тогда, на равнинах, – пробормотал Блох под нос, вспоминая, как хитроумно заманивали враги все дальше на восток Грюнвальда.

– Вот я и говорю, – упрямо продолжал Драсслер. – Их вооружили люди, и приказы им отдают тоже люди.

Блох слышал эти речи сто раз с тех пор, как покинул Гренцштадт. Не хотелось верить, но от фактов не отмахнешься. Орки имели хорошо подогнанные доспехи и прямые мечи. Вместо того чтобы бесчинствовать на востоке провинции, они действовали так, словно имели четкий приказ выманить Шварцхельма из города. А еще монеты. Вообще зеленокожие не очень-то интересуются золотом, но на мертвых телах находили много монет. Они делали из шиллингов серьги и подвески или для потехи засовывали их в горло жертвам. Вот и выходит, что все это спланировали в Империи.

– Расскажите мне еще раз, – попросил он Драсслера, упирая подбородок в скрещенные пальцы, – как вы позволили им добраться до вас.

Вид Драсслер имел сердитый. Кому понравится снова рассказывать, как дал маху.

– Чего еще вам нужно? – спросил он. – Нам приказали, как и всегда. Капитан Нойманн сделал все как сказали. А сказали, что через перевалы идут четыре банды зеленокожих, каждая не более сотни голов. Приказ из Авербурга гласил: уничтожить их прежде, чем они осквернят памятные места.

Все это Блох уже знал. Потом оказалось, что бродячие банды орков насчитывали тысячи голов, что они действовали слаженно, что, как только защитники покинули форты, их зверски убили. Места, где их уничтожали, все еще стояли перед глазами.

– Кто отдал вам этот приказ? – спросил он, вновь пытаясь разгадать загадку. Шварцхельм сказал, что один из претендентов на место курфюрста, Руфус Лейтдорф, оказался предателем. Если это он организовал весь этот ужас, значит, он заслужил то, что, несомненно, подстроил для него в Аверхейме Защитник императора.

– Приказ поступил как обычно. Пергаменты в запертой шкатулке привез курьер из Аверхейма, одетый в униформу цитадели. С ним прибыла охрана, десятка два воинов, одетых в цвета гарнизона Авербурга. Зашифровано обычным шифром, подписано штатгальтером. Я своими глазами видел. Ничего особенного.

– Вам ничего не показалось странным? – спросил Блох, стараясь, чтобы в голосе не звучало недоверия. – Четыре вторжения, одновременно, но в разных направлениях? А как же защита крепости?

Драсслер напрягся.

– Сражения здесь – это образ жизни, командир. У нас не так, как у остальных коллег. Когда поступает приказ, мы исполняем его.

Краус покачал головой.

– Вас обдурили, – буркнул он.

Драсслер стукнул кулаком по столу.

– Да как вы смеете? – прошипел он. Казалось, его терпение подходило к концу. Все они балансировали на пределе. – Мы исполняли свой долг.

– Ваш долг – защищать крепость, – сказал Краус, и на лице его проступило презрительное выражение.

– Довольно, – сказал Блох, не желая, чтобы напряженный разговор перешел в бессмысленные препирательства. Сам он разделял точку зрения Крауса, но понимал, что копанием в прошлых неудачах горю не поможешь. – Так мы ничего не решим.

Он обхватил голову руками, попытался думать. Оказывается, он многого не знал. Противно думать, что аверландцы специально саботировали собственную оборону, но нельзя исключать, что все именно настолько прогнило. Ведь деньги поступили из Альтдорфа. Может, их и сейчас дурачат. Вероятно, стоило догадаться, в чем дело.

Тем не менее есть голые факты. У него приказ – отбить крепость. Его пестрая армия из аверландцев и рейкландцев, большая часть которых почти непрерывно воевала в течение многих недель, вымотана, у него нет осадных устройств и очень мало артиллерии. С тех пор как Шварцхельм отбыл в Аверхейм, из города не поступало вестей. Каналы снабжения слишком протяженные и ненадежные. Разумный командир отступил бы, отвел силы к Гренцштадту и подождал, пока ситуация в провинции прояснится и подойдут подкрепления. Поражение Грюнвальда лежало камнем на сердце Блоха. Нет смысла вступать в бой, если нет шансов его выиграть.

– До рассвета еще несколько часов, – сказал он, глядя на офицеров по очереди, пытаясь по их реакции оценить, насколько они готовы к драке. Ни один не отвел взгляд. – Никто не ляжет спать, пока мы не выработаем план, как отбить крепость и обезопасить перевал.

Он задержал взгляд на Драсслере, который посмотрел в ответ с вызовом. Несмотря ни на что, горная стража хотела отомстить за свое поражение.

– Нужны идеи, – проворчал Блох. Ему не терпелось действовать. – Надо выманить их из крепости. Так или иначе, но к завтрашнему вечеру мы отплатим зеленокожим ублюдкам вдвое против того, что они нам устроили. Неважно, как мы это сделаем, но перевалы должны стать снова нашими, и последний из этих выродков пусть подавится предательским золотом.

Фолькмар Мрачный, Верховный теогонист, выглядел внушительно даже без массивных боевых доспехов. Огромную часть жизни он провел на поле боя, отчего кожа огрубела, обветрилась и покрылась не сходящим загаром. Темные глаза пристально смотрели из-под кустистых бровей. Он, как и Шварцхельм, шутить не любил – улыбка редко шевелила вислые кислевитские усы. Мощные руки он обычно держал скрещенными на груди – если только не брал в них боевой молот. Бритая голова и татуировки до самых локтей довершали портрет угрюмого вояки. Чувствовалось в нем нечто устрашающее, словно он постоянно боролся с бушующей внутри стихийной мощью. Даже в мирном настроении он внушал трепет. Когда же давал себе волю на поле битвы, очевидцы ощущали уже не трепет, а панический страх.

Еще больше боялись те, кто хорошо знал этого человека и его историю. Фолькмар перешагнул грань между этим бренным миром и миром Хаоса и вернулся с того света. Муки, через которые он при этом прошел, оставили след в каждом его слове и движении. Никому никогда не выпадало таких ужасных испытаний при встрече с великим врагом, и этот опыт сделал Фолькмара еще более непохожим на других, чем раньше. Это чувствовалось в каждом его жесте, в каждом взгляде. Под покровом строгого благочестия непрерывно тлел неистовый огонь, и ему еще придет время вспыхнуть. Когда-то Фолькмар Мрачный был воином. Теперь он стал оружием.

Глава культа Зигмара мало кому в этой жизни кланялся, но тому, кто сейчас предстал перед ним, поклонился низко. Согнулся так, что охряного цвета мантия укрыла плечи, а рука почти коснулась пола.

– Да ладно тебе, – прозвучал знакомый голос. – Сядь. Нам надо поговорить.

Император Карл-Франц сидел в том же самом кресле, в котором он принимал Шварцхельма и наделял его полномочиями для исполнения миссии в Аверланде. Тогда он производил впечатление человека, контролирующего этот мир, уверенного в нем и в себе. Теперь он имел бледный вид, под глазами залегли серые тени, потускнели знаменитые роскошные волосы. Самого могущественного из смертных в Старом Свете что-то очень заботило, и он не считал нужным скрывать этот факт.

Фолькмар разогнулся, кряхтя. Раны, покрывавшие его тело, когда он вырвался из лап демона Бе’лакора, заживали медленно.

Теогонист молча сел сбоку от императора. Их осталось только двое в комнате, уставленной роскошной, массивной и безвкусной мебелью. В оконные стекла плевался мелкими каплями дождь, занимался серый и тусклый рассвет. В углу методично тикали часы инженерной работы.

Карл-Франц разглядывал листки пергамента у себя на коленях. Судя по их виду, он просматривал их отнюдь не в первый раз.

– Почему он сам не приехал? – задумчиво спросил император.

– Простите, мой государь? – спросил Фолькмар.

– Шварцхельм. Он мог бы поговорить со мной. Да, я сердился, но ведь не без причин. Теперь я их обоих потерял.

Хельборг. Если бы рейксмаршал нашелся, то единственным священником, имеющим право допрашивать его, был бы Фолькмар. Но, хотя его и закалили огонь войны и яд Хаоса, эта задача вряд пришлась бы ему по душе.

– Может, он и пытался.

– Что ты имеешь в виду?

– Что у вас мало столь преданных слуг, как он.

Карл-Франц нахмурился – намек ему не понравился. Он снова посмотрел в пергаменты.

– Что ты об этом знаешь?

– Мало. Сейчас Аверландом управляет Хайнц-Марк Гросслих. Младший Лейтдорф – предатель, и Хельборг с ним заодно.

– И ты в это веришь? В то, что говорят о Хельборге?

Фолькмар презрительно фыркнул, показывая, что тут и говорить-то не о чем.

– Шварцхельм совершил ошибку, – уверенно сказал император. – И он это знает. Какие бы силы ни играли против него, они достигли своих целей.

Он поднял взгляд, и в глазах блеснула знакомая решимость.

– Судьба дает нам еще шанс, – сказал он. – Они допустили только один промах. Знаешь Генриха Ласса? Он выступал с ними заодно. Но он себя выдал. Шварцхельм убил его, забрал меч Хельборга и теперь, без сомнения, ищет возможность вернуть его владельцу. Вероятно, он уже в пути.

– А что творится в Аверланде?

– Мы не знаем. Полный туман. Единственное, в чем можно не сомневаться, – что великий враг действует. Они использовали преимущество, чтобы упрочить свое положение. Никакого очищения там не происходит. Скверна осталась на месте, и она расползается.

Фолькмар подождал, пока смысл сказанного уляжется в голове. Аверланд всегда оставался самой спокойной провинцией, совершенно далекой от распрей, терзающих остальную Империю. Ему следовало это предвидеть. Только война несет очищение, а в тихом омуте, как известно, черти водятся.

– Под силу ли Гросслиху справиться с этим?

Император пожал плечами.

– Кто его знает? На мои призывы прибыть сюда он не откликается. Может, он просто заносчив, а может, и что похуже. Как бы дело ни обернулось, реагировать надо в любом случае.

Ну наконец-то. Император приказывает. И без знания тонкостей искусства государственного управления Фолькмар догадался, что он прикажет.

– Я пытался поправить дела в Аверланде дипломатическими методами. И потерпел неудачу. Замешан Гросслих в этом или нет, ему нельзя позволить встать во главе своры предателей. Измену должно вырвать с корнем и уничтожить.

Император смял пергамент в кулаке, костяшки пальцев побелели.

– Ты возьмешь мои армии, Фолькмар. Вымети весь Рейкланд под метелку, если нужно. Золотой запас в твоем распоряжении. Возьми воинов-священников и самых преданных приверженцев Зигмара. Завербуй магистров из Колледжей Магии, возьми боевые машины и артиллерию. Возьми ветеранские полки и цвет рыцарства. Это не рутинное подавление небольшого восстания. Это новая война, и ей нужна своя армия.

Император посмотрел на Фолькмара как на последнюю надежду.

– Разберись, что там происходит, – припечатал он, еще сильнее сжимая кулаки. – Никакой пощады предателям. Сокруши их, выжги огнем и закопай в землю. Пусть лучше Аверланд провалится в преисподнюю, чем ударит в спину в случае опасности. Ты знаешь, что делать. Ты знаешь это лучше, чем кто бы то ни было. Я могу довериться тебе, Фолькмар? Получится ли у тебя то, что не получилось у обоих моих генералов?

Фолькмар почувствовал душевный подъем, но тут же накатил страх, никогда его не покидавший. Он не водил армии в бой против врага со времен ужасного сражения под Мидденхеймом. И вот его просят снова сесть на коня, взять в руки оружие и показать преданность Зигмару именно так, как воин-бог всегда подразумевал. Он потерпел поражение от Архаона. Полное поражение. И теперь его запросто смогут разгромить, как любого обыкновенного военачальника.

– Да, мой государь, – ответил он, пытаясь собрать разбегающиеся мысли. – Доверьтесь мне.

В элитном ювелирном квартале Аверхейма запасы в кладовых торговцев не переводились. В провинции Аверланд приграничные области изобиловали шахтами, а Аверхейм стоял на перекрестье торговых путей между Карак-Ангажаром и сердцем Империи. И денежки тут водились; ведь у всякого жирного торговца, сколотившего состояние на перегоне скота с пастбищ на бойни, обычно есть жена или дочь, а им всегда хочется украсить себя нитками жемчуга и серебряным кружевом, так что ювелирное дело процветало.

Многие ремесленники были здешними уроженцами, которых вытащили из сельской глубинки и усадили за работу у кузнечных горнов или наковален. На протяжении веков слава ювелирного квартала росла, здесь селились мастеровые и выходцы из дальних земель. Большей частью они перебирались из Нульна и приносили с собой новые инструменты и общий вкус к техническим усовершенствованиям. Но некоторых гномов привлекала перспектива зашибить монету привычным и любимым способом: обработкой стали, железа, золота и громрила. Низкорослый народец держался особняком и избегал общества коллег-людей, если только не приходилось заключать сделку или пополнять запасы камней. Таким образом, они образовали в Аверхейме сообщество внутри сообщества, свой замкнутый мир, со своими договорами и обидами; местные терпели их, но общих дел с ними почти не вели. Такая изоляция приносила определенные преимущества.

Гномы не вмешивались в дела людей и соглашались работать при власти хоть Лейтдорфа, хоть Альптраума, хоть фон Раукова или Тодбрингера. Конечно – ведь их не облагали чрезмерными налогами и давали полную свободу в продвижении на рынок своих изделий.

Это сделало аверландских гномов-кузнецов полезными для людей определенной профессии. Если золотишко текло, они умели молчать как рыбы. Конечно, сложно убедить их довериться кому-либо, кроме представителей своего клана. Требовались настойчивость, терпение, владение хазалидом хотя бы на самом простом уровне, много денег и искусное умение убеждать. Мало кто мог похвастаться всем этим сразу. Но Питер Ферштолен мог.

И вот шпион сидел, задрав коленки почти до уровня груди, на низком трехногом табурете в кузнице мастера-ювелира Россика Валгринда. Перед ним жарко пылал отбрасывающий красные отсветы в темные углы очаг. Вокруг висели разные металлические предметы. Некоторые – понятного назначения: щипцы, зажимы, кузнечные мехи, молотки с миниатюрными головками. Другие Ферштолен определенно раньше никогда не видел и об их предназначении мог только догадываться.

Сам хозяин кузницы на гостя внимания не обращал, его поглотила работа в глубине комнаты: он делал нарезку по кольцу из громрила. Его узловатые пальцы работали с поразительной скоростью и точностью, они ласково плели узор из металла, словно из мягких детских волос. Голые руки гнома напоминали старую рубчатую кожу, перехваченную латунной проволокой и испещренную татуировками. От него пахло обожженной плотью, раскаленным металлом и перегорелым маслом, а жесткую и короткую бороду явно тысячу раз подпаливал огонь.

Он хранил молчание; из гущи бороды доносилось лишь удовлетворенное хмыканье, подтверждавшее, что украшение в его руках постепенно обретает желаемую форму. Он договорился с Ферштоленом только о месте встречи. За то, чтобы развлекать кого-то разговорами, ему не заплатили – он и не развлекал.

Раздался стук в дверь, ведущую из кузницы на улицу. Валгринд не обратил на это внимания и не оторвался от своего занятия. Ферштолен с усилием поднялся с низкого сиденья и открыл засов. Снаружи стоял закутанный в длинный плащ Тохфель. Питер жестом пригласил его внутрь и закрыл за ним дверь. Яркий дневной свет на мгновение ослепил шпиона, уже привыкшего к полутьме кузницы.

– Рад, что вы смогли прийти, штатгальтер, – сказал Ферштолен, пододвигая вошедшему табурет. Они вдвоем сели перед очагом. Позади них Валгринд даже головы не поднял, словно ничего не происходило.

– Здесь безопасно? Мы можем разговаривать? – шепотом спросил Тохфель, тревожно поглядывая в сторону гнома.

– Конечно, – обычным голосом отвечал Питер. – Это, я полагаю, самое безопасное для разговора место в городе.

Тохфель кивнул.

– Хорошо. Итак, я рад, что вы получили мое послание.

– Наши интересы, вполне возможно, совпадают.

– Вполне возможно. Что там курфюрст?

Ферштолен пожал плечами.

– С каждым днем я вижу его все реже. Подозреваю, что от моих усилий больше нет толку.

– Но что вы сами о нем думаете?

– У него меняется настроение. Иногда видны достоинства, которыми он обладал, когда мы со Шварцхельмом только прибыли сюда. А иногда все… менее очевидно.

Тохфель кивнул.

– Да, это так. Это все говорят. К нему все труднее пробиться. Я сам уже много дней с ним не разговаривал. У него словно ум за разум заходит.

Ферштолен почувствовал что-то знакомое! То же самое говорили про Шварцхельма. Может, какая-то скверна укоренилась в самом городе? Он тотчас подумал о Натасье. Ведьму ведь так и не нашли.

– Так что вы мне хотите сказать, штатгальтер? – спросил Ферштолен. – Ни за что не поверю, что вы пришли сюда, чтобы пожаловаться на настроения патрона.

Руки Тохфеля, лежащие на коленях, начали беспокойно елозить. Лицо словно перекосилось в неверном свете очага.

– Что-то здесь не так, герр Ферштолен. – Его голос заметно дрожал. – Я пытался предупредить вас еще перед коронацией Гросслиха. После взятия города никто не видел Ференца Альптраума. Никто не видел Ахендорфера. Еще многие исчезли.

– Так бывает, когда власть меняется, – сказал Ферштолен, внимательно вглядываясь в лицо Тохфеля – не лжет ли. Штатгальтер не главный игрок в этой игре, но и его положение оставалось шатким. Тохфель взглянул с обидой.

– Возможно, мне далеко до вашей искушенности в подобных вопросах, – сказал он, – но и я не такой уж наивный. Знаете, сколько за это время народу сожгли заживо? Две сотни человек. И вовсе не всех – публично. Я видел списки своими глазами. Это за гранью разумного.

– А проводили судебные разбирательства?

– Если это можно так назвать, – скривился Тохфель. – Этот Хайдеггер, охотник на ведьм, всюду запустил свои щупальца. Он собирается даже моих помощников затащить на костер. Никто из нас не в безопасности.

При упоминании охотников на ведьм Ферштолену пришлось сделать усилие, чтобы не фыркнуть презрительно. Приспешники культа, похитившие Леонору, служили Храму Зигмара. Он считал, что даже те из них, кто не попал под власть Хаоса, мало чем отличаются от отморозков и садистов; и его раздражало, что его часто с ними путали.

Тохфель подался вперед, его руки дрожали от волнения.

– Неужели вы не видите? – воззвал он отчаянно. – Мы привели к власти не того человека.

Ферштолен покачал головой.

– Да ну что вы! Я своими глазами видел, что Лейтдорф предался скверне Хаоса.

– Ну и кто теперь наивен, советник? Так много всего открылось, и вы же сами всегда говорили, что великий враг еще коварнее, чем кажется. Может, вам позволили увидеть то, что вы видели?

Ферштолен замер.

– Натасью так и не нашли, – сказал он. – Она может быть в городе. Ее силы огромны, и, пока она жива, никто из нас не может чувствовать себя в безопасности.

Тохфель горько рассмеялся.

– Вы прямо помешаны на этой Натасье. Разве не понятно, что Гросслих – враг? Он нас всех надул. Видели жуть, которую он строит на месте бедняцкого квартала? Кто в здравом уме станет строить башню из чистого железа?

Ферштолен не ответил. Чем больше Тохфель говорил, тем сильнее поднималось беспокойство в его душе. Он был так уверен, что прав. Он всех убедил в вине Лейтдорфа. Даже Шварцхельма.

Кстати, где этот Шварцхельм? Почему нет ни весточки из Альтдорфа? Почему вообще не поступают вести из-за границ провинции?

– Не стану отрицать, что есть о чем беспокоиться, – сказал он. – Тем не менее Натасья – ведьма и к тому же женщина Лейтдорфа. Нужно найти ее и этого недоноска, ее мужа.

– Что мне сделать, чтобы доказать свою правоту? – жалобно спросил Тохфель. – Вы собственным глазам не хотите верить. И никто не хочет. У меня такое чувство, что я единственный, кто видит все это.

– Я поговорю с Гросслихом, – сказал Ферштолен, успокаивающим жестом водружая руку на плечо штатгальтера. – Есть вещи, которые я хотел бы прояснить сам. Поверьте – если на этого человека что-то здесь скверно действует, я смогу это разглядеть. Я не хвастаюсь, герр Тохфель. Если я ошибаюсь, я первым предстану перед вами и признаю это. И тогда мы решим, что делать дальше.

Тохфеля это явно не обнадежило.

– Чем дольше мы рассусоливаем, тем сильнее он становится.

– Даже если вы правы, что мы можем сделать? – спросил Ферштолен. – Можем мы вдвоем пойти и свергнуть курфюрста? Нам нужна информация. Империя не оставит Аверхейм в покое надолго. Все это требует тонкого подхода и не обойдется без помощи со стороны.

Мгновение казалось, что Тохфель собирается спорить дальше, но слова остались не произнесенными. Он выглядел подавленным и напуганным.

– Крепитесь, штатгальтер, – сказал Ферштолен, пытаясь поднять настроение и себе, и собеседнику. – Мы уже раз спасли Аверхейм от неминуемой гибели. Гнилой нарыв, который остался, со временем вскроется.

Тохфель посмотрел на него с сожалением.

– Если вы и вправду так думаете, советник, – сказал он, – тогда я не понимаю, почему вас считают мудрым.

Крепость Черного Огня внушительно высилась над окрестностями, как и задумывали ее строители. Перевал в месте, где она стояла, был меньше мили шириной. Крепость громоздилась на гранитной скале, вздыбившейся посреди ровной и безликой каменной пустоши. С верхней башни получалось держать под контролем местность на большом расстоянии и во всех направлениях. В мирное время здесь на двадцатифутовых флагштоках гордо развевались штандарты императора и Аверланда.

Голое каменистое пространство, тянущееся во все стороны от замка, возникло не по прихоти природы. После второй битвы у перевала Черного Огня целая армия людей и гномов потратила многие месяцы на расчистку окрестностей. В результате изнурительного труда нагромождения камней разровняли, а немногочисленную растительность, способную пережить зиму под слоем снега, вырубили и сожгли. Теперь приблизиться к крепости незамеченным стало невозможно. Горький опыт научил защитников твердыни никогда не терять бдительности.

Мощные стены поднимались в небеса на целую сотню футов, а их толщина равнялась росту человека. Камень, из которого их сложили, почернел, потому что их множество раз штурмовали, и следы происходившей при этом борьбы въелись навечно. В память о всей крови, что пролилась на эти обветренные камни, крепость никогда не оставалась без защиты – пока существует Империя. Перевал Черного Огня – это больше, чем торговый путь, больше, чем стратегический плацдарм в горах. Здесь зародилась Империя. Никогда не бывало недостатка в добровольцах, желающих пополнить ряды защитников укреплений путевых фортов и самой крепости, несмотря на ужасающие потери в живой силе и почти постоянную опасность нападения. На самом деле командирам горной стражи приходилось тщательно отбирать подчиненных, отделяя жемчужные зерна настоящих воинов от навозной кучи фанатиков и душевнобольных.

Замкнутый круг постоянной борьбы не получалось разорвать. За нападением следовал ожесточенный ответный удар, а за ним – новая атака. Людям не под силу избавить мир от этого бедствия – зеленокожих, но и врагам никогда не позволят прочно обосноваться на перевалах. Блох, глядя издали на стены крепости, обагренные кровью ее прежних защитников – людей, понимал, что он – отнюдь не последний, кто станет биться за нее. Победит он сейчас или нет – все равно противоборство продолжится еще много веков после того, как его не станет.

Эта мысль вдруг показалась ему утешительной. Он не знал в жизни ничего, кроме войны. Идея, что мир перестанет воевать, представлялась столь же несбыточной, как предположение, что гном угостит его выпивкой. И то и другое в принципе возможно, но Блох подозревал, что ни того ни другого ему не суждено увидеть своими глазами.

Он встал со своим войском в полумиле к западу от крепости, в виду валов, но достаточно далеко, чтобы его оттуда не достали. Рядом с ним, как всегда, были Драсслер и Краус. Позади в молчании стояла армия. Она выстроилась для битвы – поротно, стройными рядами. Держалась сплоченно. Аверландцы все так же гордо несли боевые знамена – и те, кого Шварцхельм завербовал в Аверхейме, и те, кого призвали на войну из Гренцштадта и Хайдека. Попадались среди них и рейкландские отряды, пришедшие маршем из Альтдорфа. Эти стойкие воины, закаленные годами непрерывных битв, с гордостью носили бело-серую форму богатейшей провинции Империи. Алебарды на длинных древках поблескивали в ярком свете дня.