Текст книги "Герои Империи (сборник)"

Автор книги: Крис Райт

сообщить о нарушении

Текущая страница: 69 (всего у книги 78 страниц)

Глава пятнадцатая

Мила проснулась – уже стоял белый день. Полежала, не двигаясь, слушая собственное дыхание.

Боль пришла чуть погодя. Она заворочалась в койке, и тут же заныли руки. Ноги гудели еще с самого Хельгага, а теперь казалось, что они из свинца.

Девушка подтащила себя повыше на соломенное изголовье. Во рту пересохло, глаза чесались. Как же она крепко спала, что не может сразу сообразить, где находится и как сюда попала.

Ей ничего не снилось, и это оказалось как нельзя лучше. Когда они с Гуссом бродили по окрестностям, было иначе: только она задремлет – сразу приходят яркие и тревожные сны. Часто снилась Маргрит, то живая и настоящая, а то в виде жуткого умертвия. Снился Ганс, такой родной, такой косолапый и нескладный. Она не раз плакала по нему и по хорошей жизни, о которой мечталось, пока свалившаяся напасть не положила конец всем надеждам.

Она даже отца Рейлаха видела во сне, и не в обличье ходячего трупа, а таким, как при жизни, – костлявым старикашкой. Пока не появился Лютор Гусс, из священников Мила знала только Рейлаха и думала, что других и не бывает. Когда старик, до боли непохожий на Гусса, появлялся в ее снах, с ним словно возвращалась прежняя жизнь, с дурной суетой, лицемерием и глубоко спрятанным страхом. От таких сновидений девушка пробуждалась с облегчением, несмотря на то что наяву за каждым углом поджидали ходячие покойники и другие опасности.

Мила зажмурилась и потерла глаза. Такое чувство, что кожу стянуло от грязи. Лежанка дурно пахла, и Мила опасалась, что это она ее испачкала, а вовсе не тот, кто спал здесь до нее. С момента прибытия в Эйзенах ни на что не оставалось времени, кроме как ходить в строю и сражаться. Теперь она отчетливо ощутила, что грязная как свинья.

Вот бы чего-нибудь поесть и попить. Хорошо бы умыться, расчесать спутанные волосы, заштопать дыры на платье и выковырять из него вшей.

Какие милые, обыденные желания! Хочется заботиться о себе – значит, дела идут на лад.

Мила перебросила ноги через край койки и поболтала ими над усеянным соломой полом. Домик оказался небольшим и почти пустым. В единственное незастекленное окно светило неяркое солнышко. Стены штукатурили давненько, они пожелтели и облупились. Она ночевала здесь в одиночестве. После сражения с нежитью в Эйзенахе уцелела едва ли половина жителей, и многие домишки стояли брошенные, занимай – не хочу.

Мила поймала себя на том, что пытается угадать, кто жил здесь раньше. Когда вчера завершилась последняя стычка и девушка с ног валилась от усталости, было не до этих мыслей. В жилище не обнаружилось никаких вещей: ни одежды, ни молитвенных предметов, ни кухонной утвари, ни постельного белья. Только у стены стоял грубо сколоченный деревянный остов кровати. Пришлось напихать в него старых тряпок, чтобы стало помягче. После того как она много ночей спала где попало, и тряпки показались не хуже утиной перины и шелков.

Бои с остатками войска нелюдей продолжались до середины вчерашнего дня. Горожане не отступили, как в прошлый раз, перед рассветом, пока темно; все держались до конца.

Еще до того, как упал последний боец, стало ясно, что потери в войске людей огромны. Самый большой урон враг нанес фанатикам, которых вел в бой Лютор Гусс. Из сотен их остались десятки. Выживших, кажется, это нимало не смутило. Все с тем же жутковатым неиссякающим пылом они принялись за долгую и трудную работу: перетаскивали тела убитых в огромные груды, чтобы потом сжечь.

Бойцы ополчения, измученные затяжной дракой с нежитью за городскими стенами, быстро решили, что фанатичные психи гораздо лучше справятся с этим неблагодарным делом. Они пошли назад в город, и Мила с ними. Она до смерти устала, прихрамывала и почти ничего не чувствовала, разве что смутное облегчение от того, что все закончилось. Люди принялись было вяло убирать мусор со стен и улиц, но эти попытки быстро сошли на нет, и горожане расползлись по домам, а кто и по питейным заведениям. Староста Трайхер им совсем не препятствовал – когда Мила видела его в последний раз, он как раз держал путь туда же.

Саму ее переполняла решимость не ложиться отдыхать до возвращения Гусса. Наверное, целый час Мила стояла, прислонившись к стене домика, где собралась устроиться, и ждала, что Гусс вот-вот войдет в ворота. Но он, наверное, остался на поле боя и, как всегда, совершал там долгие обряды над мертвыми и умирающими.

Потом глаза у Милы стали слипаться, и она доковыляла до койки, рухнула в кучу тряпья и уткнулась в него лицом, не обращая внимания на вонь. Она с наслаждением провалилась в сон, как в пропасть.

И вот проснулась и даже не представляет себе, сколько времени прошло. Как же в горле пересохло и как чешутся глаза! Девушка тяжело поднялась, вперевалку дошла до двери и с силой ее распахнула.

На улице гулял прохладный ветерок, моросил дождик, но все равно показалось, что свет слишком яркий. Повсюду валялся мусор. Чуть поодаль возле захудалого домишки, который, она знала, приспособили под распивочную, в сточной канаве развалились двое. На крышах напротив расселись упитанные, солидные вороны.

Мила сделала шаг и чуть не споткнулась о мешок с костями, лежащий прямо у порога. Мешок зашевелился, и у него обнаружилась весьма неопрятная голова.

Это был Шлехт, и выглядел он еще хуже, чем раньше, – если только такое возможно. На лбу зияла уродливая рана с пожелтевшими краями и запекшейся до черноты серединой. Он выпростал из рукавов рубища тощие, как перья для письма, трясущиеся пальцы.

Разглядел Милу и сразу заулыбался, ввалившиеся щеки собрались складками.

– Женщина! – завопил он. – Очнись! Славь Зигмара!

От домика до центра города они пошли вместе. Солнце поднялось уже высоко, но из-за пелены облаков светило тускло. Лениво клубился дым от огромных костров, пахло горелой плотью.

На улицах тут и там лежали люди – кого одолела усталость, а кого опьянение. Да и у тех, кто еще держался на ногах, глаза смотрели в разные стороны. Все двигались медленно и неуверенно, и только немногие с грехом пополам узнавали Милу.

Она и думать забыла, что когда-то боялась больших городов. Люди в Эйзенахе оказались в общем такими же, как знакомые ей с детства жители Хельгага. Ну, одеты понаряднее, ну, ведут себя немного иначе. Но когда появлялись ходячие мертвецы, и те и другие орали от ужаса совершенно одинаково. Сейчас горожане выглядели как собственные неприкаянные тени. Видимо, никак не могли поверить, что долгий кошмар закончился. Гусс подарил им победу, на которую они перестали и надеяться, и потрясение от этого еще не прошло.

– Казалось бы, все должны радоваться, – пробурчала Мила, обходя обширную лужу помоев прямо посреди улицы. – И почему они не радуются?

Шлехт не реагировал. Он шагал рядом с девушкой и вид имел совершенно счастливый, он то бормотал под нос, то осенял себя знаком кометы, то вдруг выкрикивал имя Зигмара. Все это он делал наобум, без всякого смысла, но, кажется, это его искренне радовало. Мила только сейчас заметила, что его одежда перепачкана невероятным количеством крови. Кое-где она проступала так обильно, что казалось, будто Шлехта в нее окунали.

Они вышли на центральную площадь и приблизились к дому старосты. Здание стояло обшарпанное – не то что в день, когда они его впервые увидели. Большая часть убранства пропала. Наверху торчал кое-как обтесанный флагшток. Возле пустого дверного проема подпирали стену несколько мужчин с кружками в руках.

Мила приблизилась, и они попятились от нее. Все в Эйзенахе уже знали, кто она такая и с кем пришла. С ними был Трайхер, он явно ее поджидал. В отличие от остальных, он, очевидно, нашел время побриться и переодеться в чистое. Смертельная бледность сошла с его лица. Он даже вроде выглядел менее обрюзгшим, хотя, скорее всего, просто так казалось при дневном свете.

– Я все думаю – когда ты появишься? – обратился он к девушке.

– А что тут у вас нового? – поинтересовалась Мила, настороженно оглядывая кучку мужчин и отводя в сторону цепкие лапки Шлехта, которыми он немедля ухватился за ее юбки.

– Да вот восстанавливаем, что можем, – ответил Трайхер. – А неплохо, чтобы твой священник оказался под рукой – вдруг потребуется помощь…

При упоминании Гусса Шлехт вдруг визгливо рыкнул. Он, хоть и весь перемазанный кровью, все равно напоминал комнатную собачку, которую спустили с рук и бросили среди волчьей стаи.

– А разве Гусса здесь нет?

– Его здесь в последний раз видели, когда еще не рассвело.

– Ну, он же заслужил небольшой отдых, так ведь? – заступилась за священника Мила. Ей вдруг стало тревожно.

– Отдых? – Трайхер смотрел на нее с холодной улыбкой. – Рискну предположить, что заслужил.

Улыбка сползла с его лица. Он отлепился от стены и приблизился к Миле. Староста был не очень-то высокого роста, но все же взирал на нее свысока.

– Не надо думать, девочка моя, что я вам не благодарен, – сообщил он, хотя благодарности в его голосе не слышалось ни капли. – Только вот раньше я управлял городом нормальных людей. С ними бывало непросто, они и не приближались к совершенству, но по крайней мере понимали, что нужно соблюдать порядок и обеспечивать свою жизнь. Теперь полюбуйся, что мне оставляет твой священник.

Мила повернулась посмотреть, куда указывал староста. На противоположной стороне площади кучкой стояли фанатики. Те, кто остался при памяти, нараспев повторяли какие-то слова. Другие хранили молчание и странно подергивались. Некая женщина обнажилась до пояса и размеренно хлестала себя через плечо грубой плетью. Рядом мужчина развалился прямо в грязи и совал ее пригоршнями в рот, явно не соображая, что делает.

– Они не слышат здравых речей, – печально сказал Трайхер. – И сами едва могут связать два слова. Все, к чему они стремятся, – это убивать, или без конца петь, или бить себя плетью. Он отравил их разум.

Шлехт сердито насупился, слушая старосту, и сжал сухие кулачки. Мила ласково тронула его за плечо.

Фанатики нравились ей ничуть не больше, чем Трайхеру, но она знала, что до появления Гусса они поступали немногим лучше – гнили в трущобах и ни на что не надеялись, а более благополучные горожане не обращали на них никакого внимания.

– Что вам больше не по нраву, староста? – спросила Мила. – Что они теперь не слушают ваших приказов или что они вообще существуют?

Трайхер бросил на нее двусмысленный взгляд.

– Я же уже сказал: дело не в том, что я вам не признателен. Просто хотелось бы знать, что мне теперь с ними делать и кто поможет привести город в порядок. Единственный, кого они слушают, – это твой священник. Если бы ты попросила его перекинуться со мной буквально парой слов, многое бы прояснилось.

При упоминании Гусса Миле снова стало страшно – совсем как тогда, в Хельгаге, когда он бросил ее там одну.

– Он вовсе не мой священник, – сказала она с вызовом, чтобы прогнать страх. – Я понятия не имею, где он сейчас, но он скоро вернется. Он обещал. И да будет вам известно, что он не из тех, кто нарушает обещания.

Гусс вышагивал на восток вдоль длинного оврага, борясь с тупой болью в ногах. Молот он нес на плече. Он только что отмыл его от запекшейся крови. Целый час он отчищал фигурную золотую поверхность от скверны, а потом еще час проводил обряд освящения.

На своем непростом жизненном пути Лютор сменил много боевых молотов, и каждый следующий был мощнее и красивее, чем предыдущий. Нынешний, очень древний, овеивала слава давно почивших адептов веры, не то что первое его оружие, полученное в юности в наследство от Тайсса. Ему казалось кощунством, если на поверхности засыхала кровь, и, прежде чем приниматься за новые подвиги, он с великим тщанием приводил молот в порядок.

И вот теперь он шагал, час за часом, назад к Драквальду. Эйзенах, Хельгаг и другие здешние поселения вытянулись в линию вдоль пустошей, разделяющих горы и лес. За долгие месяцы войны с проклятой напастью – ходячими мертвецами – Гусс ни разу не отважился зайти в чащу, под кроны деревьев. Да и ни один человек, у кого есть голова на плечах, не осмеливался туда ходить.

Но больше нельзя обходить ненавистный лес десятой дорогой. Оживших покойников становилось все больше и больше, и выходили они именно отсюда – из леса.

Гусс ступал тяжело, с трудом тащил свое громоздкое тело вдоль извилистого оврага. Лоб блестел от пота, хотя с севера дул прохладный ветер. Под плащом тускло отсвечивали доспехи – с годами они стали для священника второй кожей.

Он шагал в молчании, без всяких молитв, сжав тонкие губы. Время от времени останавливался, ненадолго опускал молот и отдыхал, согнувшись и упираясь руками в колени. Даже с кончика носа срывались капли пота.

Он задерживался ровно настолько, чтобы пришло в привычный ритм дыхание. Иногда съедал немного вяленого мяса из выдолбленной тыквы, висящей на поясе. Если он оставался на месте слишком долго, то мускулы постепенно сводило, будто они разучились жить без напряжения. Вес латных пластин давил на плечи, как воловье ярмо.

В такие моменты он видел перед собой только ее одну.

«Надо было ей все объяснить. Сама она не поймет».

Он распрямлялся, тяжело топал подкованными железом сапогами вверх по склону.

«Она рассердится».

Он не поднимал глаз, смотрел не отрываясь на булыжники и щебенку под ногами, словно среди них притаилась скверна и он должен ее обнаружить.

«Это моя слабость. Она как-то влияет на меня, а я не сопротивляюсь».

Он сжал рукоять верного молота, словно от этого могло стать легче.

«Надо было ей все объяснить».

Гусс взобрался на вершину склона, и открылся простор. Даже дух захватило – он так и замер с молотом наперевес. Серый купол неба над головой, завывает ветер, холодит блестящее от пота лицо. Плащ полощется за плечами, как парус. Неоглядная даль раскинулась до горизонта.

Возвышение, где он стоял, почти лишилось растительности – неутихающий ветер выдул отсюда все, кроме редких кустиков травы. Кто-то поставил здесь низкий каменный столб, давно заросший мхом и лишайником. Некогда все его четыре грани украшали изображения чьих-то голов, но время их почти стерло.

С трех сторон к возвышению подступал бесконечный лес, похожий на огромное скопление мрачных облаков, как будто на горизонте собиралась буря. Сосны с темной глянцевой хвоей, раскидистые дубы и ясени стояли плотно, почти не пропуская солнечный свет; землю под ними окутывал покров тени.

Гусс мог отсюда видеть местность на много миль. Лес напоминал гигантское, небрежно брошенное покрывало в морщинах и складках. Его пронизывали глубокие темные расселины, будто старые, кое-как зарубцевавшиеся шрамы. Тут и там над кронами возвышались зазубренные скалы серого гранита, казавшиеся просто оспинками на обширном лице лесного полога.

Гусс глубоко вдохнул, пробуя воздух на вкус и запах. Даже здесь, на возвышенности, к свежему дуновению ветра примешивались нотки сырости и перегноя, а за ними долетали сладковатые миазмы тления, острый мускусный звериный дух и наконец – металлический привкус крови, много лет пропитывавшей землю.

Эти запахи он знал, как и любой смельчак, хоть раз заходивший в глубину леса, под густые кроны.

Он поднял молот обеими руками. Золотое навершие холодно блеснуло.

«Как Ты всегда направлял меня…»

Гусс не торопясь осматривал ландшафт. Сердце уже успокоилось после утомительного подъема и вернулось к привычному ритму.

«…Направь меня и ныне. Покажи мне сердце тьмы».

Он шевелил губами почти беззвучно. Рукоять молота сделалась теплой, будто внутри нее тлели угольки, а теперь разгорелись сильнее.

«Покажи мне, откуда они берутся. Покажи, где рождается скверна».

Он принялся раскачиваться туда-сюда и все так же пристально оглядывал лес. С каждым движением он видел все больше и больше. Роща древних ясеней, что стоит там с начала времен, посеревшая от времени, скрытая от всех и забытая. Меж деревьев высится разрушенная башня, белая, как слоновая кость, сплошь покрытая странными кольцеобразными рунами. Стая птиц с красными крыльями летит над лесом к северу; у птиц светящиеся глаза, вытянутые тела и крючковатые когти.

«Покажи мне».

Рукоять молота нагрелась сильнее. Золото на навершии потемнело. Гусс закрыл глаза и продолжал двигаться, всей душой желая найти то, что ищет. Из чащи раздавался тяжелый топот, острые копыта взбили землю вдоль глухих троп, ведущих к местам сборищ. Стадные камни покоились на таинственных полянах, вокруг них лежали черепа убитых, и все это опоганили во время многочисленных пьяных оргий. Сквозь тысячелетнюю седую кору с трудом пробивались новые побеги. Все шевелилось, волновалось, бурлило.

«Покажи мне».

Картина в его голове пришла в движение и стала цельной. Стадные камни в глубоких расщелинах. Огромные чудовища с головами быков и лошадей лезут напролом сквозь колючие кусты. Хриплое дыхание из раздувающихся ноздрей, брызги слюны. Покойники в могилах корчатся в конвульсиях и роют землю изнутри. Из стволов деревьев высунулись лесные духи – их силуэты отсвечивают зеленым, они злобно хихикают. Весь Драквальд собирается вместе, сплоченный некоей силой, живущей в самом его сердце. Он соберется и хлынет смертоносным потоком на земли людей.

«Покажи мне, где оно берет начало».

Лес словно раскрылся перед ним. Сначала смутно, затем он увидел совершенно четко, как если бы смотрел не мысленным взором, а открытыми глазами. Ручейками непроницаемой тьмы текут порождения скверны, соединяются, смешиваются, сливаются вместе, как струи расплавленного металла. Среди них есть и люди, на них вместо одежды звериные шкуры, они возносят хвалу темным силам, умеющим поднимать мертвых из могил.

Они пришли с запада, из трущоб Города Ульрика, из поселений на реке, с постоялых дворов, битком набитых всяким сбродом. Среди них и простолюдины с тупыми лицами и безумными глазами, и знатные люди, превосходно одетые и вооруженные.

Все они идут на восток. Кончены пьяные и кровавые оргии, и теперь они устремились напролом сквозь чащобу, и рычащие звери крадутся бок о бок с ними. Живые и восставшие из могил, зверолюды и духи, оборотни и ведьмы – всех словно влечет зов.

Гусс зажмурился сильнее, рукоять молота стала совсем горячей. Мгновение он видел все необычайно отчетливо.

А потом она заслонила все. Такая же, как в последний раз, на поле боя, в компании алебардщиков, – сердитая, раскрасневшаяся.

Видения леса дрогнули и расплылись.

«Не сейчас!»

Теперь она виделась ему как во время того их разговора – мрачнее тучи, руки уперты в пухлые бока, вид ужасно возмущенный.

«Знай, что я пойду за тобой, даже если придется сдохнуть по дороге, зато когда я тебя догоню…»

Гусс вздрогнул и распахнул глаза. С настоящего, не из видения, неба снова хлынул бледный свет, фантомы исчезли, зато резко вернулись все чувства.

Ноги подкосились, и он упал на колени. Голова кружилась, словно после обморока. Ветер охладил было его лицо, но теперь он снова облился потом. В висках застучало, дыхание сбилось, он выронил молот, повалился на землю и перекатился на бок.

Долго лежал, не вставая. А когда наконец поднялся, почувствовал себя совершенно выжатым. Наклонился за молотом, пошатнулся и чуть снова не упал. Обвел глазами равнодушный пейзаж. Жесткая решимость на лице сменилась неуверенностью.

Оглянулся через плечо на дорогу, по которой пришел из Эйзенаха, снова поглядел на Драквальд.

«Знай, что я пойду за тобой…»

Он ощущал и без всяких видений, что сам воздух пропитан скверной – казалось, ее можно рукой пощупать.

«Я – тот, кто им противостоит. Мало кто способен дать им отпор, вот и приходится мне. Я сам их разыскиваю. Молю богов, чтобы они направили меня, жду, когда снизойдет озарение, и действую по наитию. И не знаю ни отдыха, ни покоя».

Какое-то время Гусс собирался с духом, чтобы тронуться в путь. Стоял, не в силах шагнуть, удивлялся собственной нерешительности, гнал прочь смутившие его видения. Только больше не молился и не обращался мыслью к манускриптам, которые всегда носил в свитках на поясе.

Гуссу мерещилось, что ветер тащит его назад, туда, где она его ждет. Поток воздуха, как живой, тянул его за плащ и обнимал за туловище. Лютор даже чуть качнулся, словно вихрь и вправду вот-вот увлечет его за собой.

Наконец скрепя сердце он сделал первый шаг вниз по склону. А сделав его, уже не останавливался. Молот закинул на плечо.

Каждый шаг давался тяжело, через силу. Гусс сам на себя слегка сердился за то, что делает, – такое случилось с ним впервые. Уголки его плотно сжатого рта недовольно опустились, а глаза полнились тихой грустью, которую за ним замечали с самого детства.

Но он все равно шел. Один, навстречу мириадам темных сил. Именно так он поступал всегда, с тех пор как не стало старого Тайсса.

«Ни отдыха, ни покоя».

Наступили холодные дни. Последние проблески летнего тепла давно погасли, уступив место долгому сезону бурь. Ветер продувал насквозь полуразрушенные стены домов в Эйзенахе.

В городе наладилось некое подобие нормальной жизни, но только подобие. У ворот, конечно, стояли вооруженные караулы, но остальные граждане убрали мечи подальше. Некоторые лавки снова открылись, но у большинства торговцев товаров на продажу не было. Посевы вытоптали, и крестьянам негде стало трудиться, они торчали без дела в городе, пропивали остатки сбережений и бормотали в свои кружки с пивом бесконечные проклятия.

Только фанатики не теряли присутствия духа. Исчезновение Гусса не слишком повлияло на их картину мира, они все так же не переставая что-то повторяли нараспев и изнуряли себя постом. От ран, полученных в боях с нежитью, многие умерли. Тела не хоронили, а сжигали в кострах вдалеке от городских стен. Эти смерти нисколько не снизили кипучего настроя и даже, кажется, подкрепили его.

Между тем еды едва хватало; сельские угодья вокруг Эйзенаха стояли разоренные, и пополнить запасы провианта стало нечем. В городе уже прирезали всю скотину. Когда сгоняли в одно стадо оставшихся свиней, их визг долго стоял у всех в ушах.

Староста Трайхер изо всех сил пытался поправить то, что можно, но его постная мина говорила: он сам не верит, что получится что-нибудь наладить. Зимы на севере Империи суровые, а свалившиеся на Эйзенах беды совсем лишили город сил, сделав угрозу голода опаснее.

В такой обстановке все, конечно, были на взводе. Однажды вечером некая компания набралась храбрости и решила как следует поколотить фанатиков, потому что их нескончаемое пение и самобичевание действовали всем на нервы.

Драка на главной улице состоялась, но длилась недолго. Зачинщики быстро поняли, что те, у кого нет больше надежды, дерутся не на жизнь, а на смерть. Нападавшие отступили. Двое из числа заводил остались лежать посреди улицы. Тела потом куда-то делись, а Трайхер решил закрыть глаза на происшествие. Фанатиков оставили в покое, и они принялись распевать свои гимны с удвоенным рвением.

Вскоре после этого случая Мила покинула город и отправилась по почерневшим полям куда глаза глядят. За ней, как верный сторожевой пес, увязался Шлехт.

С тех пор как стало ясно, что Гусс не вернется, у Милы сменилось много разных настроений. Сначала она впала в ярость, швыряла проклятия в безответные стены своей лачуги и пинала лежанку, которая и без того держалась на честном слове.

Затем успокоилась и сказала себе, что вообще-то священники пользуются дурной репутацией и верить их обещаниям – последнее дело. В том, что одному из них удалось на какое-то время заморочить ей голову, нет ничего удивительного. Он ведь образованный, искушенный в книжной премудрости и красноречии, а она кто? Простая крестьянка, толстомясая и тупоголовая.

Потом ее грозовой тучей накрыла темная пелена тоски. Мила прекрасно понимала, что Гусс не простой священник. Она такого священника, да и просто человека сроду не встречала. За короткое время он показал ей совсем другую жизнь, шире и разнообразней, чем привычное ежедневное выживание. Да, он вечно оставался мрачным и набожен до такой степени, что хотелось в отчаянии наорать на него, но набожность давала ему поистине поразительную силу.

Он ничего не боялся, и все ему приходилось по плечу. Находиться с ним рядом, хотя бы недолго, – все равно что своими глазами увидеть ожившую старинную легенду.

В довершение Мила допускала смелую мысль, что славный герой соизволил поместить ее в категорию людей, чья судьба ему небезразлична. Хотя Гусс часто проповедовал, что священна жизнь каждого человека, ей хотелось верить, что среди множества его забот и обязательств есть теперь главная забота – о том, чтобы она выжила.

Может, так оно и есть, поэтому он не взял ее с собой. Или это все ее глупые выдумки на ровном месте. Так или иначе, она испытывала боль оттого, что его нет рядом. Одиноко, тоскливо, грустно.

Мила шагала без оглядки по изъезженной дороге. Губы она сердито сжала. Шлехт изо всех сил старался поспеть за ней, но вскоре задышал хрипло и натужно и стал еще больше похож на старого сторожевого пса.

– Куда это мы? – жалобно заскулил он.

– Подальше отсюда, – только и сказала Мила. – Мне все равно, только бы унести ноги из этого города.

Она и вправду понятия не имела, куда направляется. Она когда-то заявила, что последует за Гуссом, куда бы он ни пошел, и теперь ясно понимала, что брякнула глупость. Даже знай она, куда его понесло, идти по следам у нее не было сил.

Вскоре ноги разболелись от ходьбы. Посреди чашеобразной низины – это когда-то засеянное поле вытоптали нелюди – одиноко торчал обгоревший остов дерева. Мила доплелась до него и грузно уселась.

Шлехт обрадовался передышке и повалился рядом на спину, хватая ртом воздух. Острая, как у курицы, грудная клетка судорожно вздымалась и опускалась под балахоном.

– А почему ты не остался со своими? – помолчав, спросила Мила.

Она заметила, в каком жутком состоянии кожа Шлехта. Возможно, он и бодр духом, но тело превратилось в совершенную развалину.

Он поднял голову и уставился на девушку, явно не понимая, о чем его спрашивают.

– Ну, с фанатиками, – пояснила она. – С такими, как ты. Почему ты с ними не остался?

– С какими – такими, как я? – Шлехт обескураженно моргал. Мила глянула строго – ее настроение не располагало, чтобы при ней валяли дурака, но, кажется, Рикард искренне не мог взять в толк, что общего между ним и другими фанатиками.

– Я тебя видела в той битве, – сообщила Мила. – Видела, как ты дрался. Наверняка ты раньше так не умел.

Шлехт бросил взгляд искоса, каким смотрят на бродячего фокусника, чьи хитрости всем видны насквозь.

– Никакого «раньше» не существует, сестра моя, – сказал он внятно, словно очень хотел, чтобы его поняли. – Есть только «сейчас». Хвала богам за это.

– А как же твой дом? А Гёринген?

По лицу Шлехта прошла тень, черты на мгновение исказились, как от боли.

И снова все стало как прежде – застывшая улыбка, упрямый взгляд. Словно опустилась непроницаемая и пугающая твердолобая маска.

– Мой дом – вся земля, – сказал он как отрезал. – Вот мой дом. И мой дом на краю гибели.

Терпение Милы иссякло. Следить за мыслями Шлехта – задача не из легких. Если в них и есть логика, ее все равно не уловить. Ему крепко досталось в последнее время; хуже того, теперь он стал одержим борьбой. Если такое и может излечить, то как бы это лекарство его не отравило.

– Ну хорошо, – мирно ответила Мила и отвела взгляд. – Тебе виднее.

Вдруг Шлехт насторожился. Он внезапно перекатился на четвереньки, принялся принюхиваться и уже в точности стал похож на сторожевого пса.

Ошарашенная Мила приподнялась.

– Ты чего?

Рикард и вправду зарычал по-собачьи и поскакал к противоположному склону низины, на бегу переходя в человеческое положение – на двух ногах. Мила двинулась следом, слегка напуганная его внезапной выходкой.

– Эй, ты куда? Вернись!

Шлехт мчался все быстрее. Как только он взбежал по склону на край чашеобразного поля, там показались непонятные фигуры – десятка два или больше, все верхом, закованные в доспехи.

Рикард с разбегу прыгнул на первого в строю всадника, брызгая слюной и царапаясь. Всадник – могучий человек с лицом убийцы – отбросил Шлехта ударом кулака, тот упал и забился в припадке. Неизвестный вытащил молот и замахнулся. Его лысую башку покрывали шрамы, руки спрятались в кожаных перчатках.

– Остановитесь! – закричала Мила и побежала со всех ног. – Пожалуйста, не трогайте его! Он болен!

Другой всадник, тоже ехавший впереди отряда, резко дернул головой. Тот, что с молотом, нехотя натянул поводья и опустил оружие. Мила добежала до края низины и теперь, тяжело дыша, разглядывала человека, который одним жестом спас Рикарда. Его немолодое, угловатое и обветренное лицо испещряли глубокие морщины. Из-под широкополой шляпы торчал внушительный подбородок, а вот выражения глаз было не разглядеть. На длинном кожаном пальто, когда-то дорогом и красивом, живого места не осталось от пятен грязи и копоти. Вид человек имел усталый, словно ему все на свете надоело.

– Твоему другу следует вести себя осмотрительнее, – заметил человек. – Удо не любит упускать возможности.

– Извините его, господа, – проблеяла Мила, грубо хватая Шлехта и оттаскивая от всадников. – Он не в своем уме.

Человек в шляпе чуть склонил голову.

– Что ж, тогда ты искупи его вину, – сказал он. – Мы направляемся в город Эйзенах. Это далеко?

Мила кивнула, держа Шлехта в объятиях, чтобы он не дергался. От удара по голове несчастный совсем одурел – обслюнявил ей все руки.

– Да, далеко. И да будет вам известно, там остались почти одни руины.

Носитель шляпы тонко улыбнулся, словно ничего другого и не ожидал услышать.

– Проводи-ка нас туда, – распорядился он.

– Нам не по пути, – ощетинилась Мила.

В прошлой жизни она наверняка устрашилась бы этого властного тона, но после знакомства с Гуссом строгость прочих мужчин ее больше не впечатляла.

Лысый, который чуть не убил Шлехта, насмешливо фыркнул и сплюнул на землю.

– По пути, – уверенно заявил человек в шляпе. Он говорил тихо, но было очевидно, что он не привык повторять дважды и не потерпит возражений.

Остальные всадники окружили ее и Шлехта, глазея с презрительными усмешками, и девушка не сомневалась, что любому из них ничего не стоит свернуть шею им обоим.

Мила еще мгновение поупрямилась, потом пятерней отбросила волосы со лба и посмотрела на обладателя шляпы самым вызывающим взглядом, на какой была способна.

– Не по пути, – повторила она. – И не будет по пути, если вы не назовете вескую причину, почему я должна делать то, что вы велите.

Носитель шляпы тронул поводья, и его конь пошел прямо на Милу. Она нервно сглотнула, но не тронулась с места. Всадник приблизился, вынул из-под рубашки серебряный медальон и покачал им перед самым носом девушки.

На лицевой стороне увесистого металлического диска красовался выгравированный знак кометы. Шлехт разглядел его и помертвел.