Текст книги "Герои Империи (сборник)"

Автор книги: Крис Райт

сообщить о нарушении

Текущая страница: 67 (всего у книги 78 страниц)

Глава тринадцатая

Двое подчиненных Эйхманна, отчаянно размахивая мечами, ринулись наперерез кентигору. Толку из этого не вышло – разъяренное чудище лягнуло их копытами, и нападающие от резкого и мощного удара полетели назад. Кентавра это ничуть не задержало, он пер дальше пьяной походкой.

Эйхманн поджидал его с рапирой на изготовку. Его бойцы обходили монстра с двух сторон и теснили беспорядочно ковыляющих слепых людей и унгоров.

Кентигор оказался гигантом – вдвое выше человека и намного тяжелее. Его задняя часть представляла собой тело огромного коня, заросшее косматой и грязной шерстью, какой никогда не бывает у настоящей лошади. В шкуру въелись пот и кровь, длинная борода на ходу тряслась, каменные плиты трескались от ударов раздвоенных копыт. В бешенстве ослепшее чудовище наугад рассекало воздух клинком, как серпом, в надежде хоть кого-нибудь зацепить.

Эйхманн спокойно наблюдал, как тварь вперевалку движется вперед, и прикидывал ее скорость и силу инерции. Старался тщательно прицелиться. Усталые мышцы послушно напряглись снова.

Кентигор с ревом, взбрыкивая ногами, помчался прямо на него. Эйхманн бросился с рапирой наперевес, и тут вдруг слева просвистела арбалетная стрела. Острый снаряд глубоко вонзился в толстую шею монстра, брызнула горячая темная кровь. Чудовище взвыло еще громче и взвилось на дыбы.

Эйхманн попытался свернуть, но не успел и въехал лбом прямо во вздыбленный торс твари. Он отлетел от твердого, как железо, тела, неуверенно попятился по неровному полу и рухнул.

Окружающий мир завертелся кроваво-красным огненным волчком. С трудом различая, где кентигор, Эйхманн отползал по скользким камням и крепко держал рапиру.

Что-то громадное обрушилось на плиты прямо рядом с его головой, он тут же откатился в сторону. Сверху нависла тень, источающая мускусную вонь, и он понял, что лежит как раз между ног кентигора. В глазах прояснилось, стало видно волосатое подбрюшье зверя и поигрывающие мускулы задних ног.

Не в силах вздохнуть от смрада, Эйхманн с трудом увернулся от зазубренного копыта. В бок монстра прилетела еще одна арбалетная стрела, и он снова в слепой ярости поднялся на дыбы.

Охотник на ведьм выскочил из-под копыт, и вовремя – зверь ткнул копьем ровно в то место, где он только что находился. Эйхманн шарахнулся в сторону, не устоял на ногах и снова растянулся на полу. В лицо брызнули едкие нечистоты, глаза и кожу защипало.

Услышав шумный всплеск, кентавр бессвязно заревел и двинулся на звук. Эйхманн успел увидеть, как на зверя ринулся еще один его солдат, как его невзначай отбросил удар копья, как багровым полукругом разлетелись внутренности из вспоротого живота.

Даже ослепший, даже раненый, кентигор вполне мог всех их поубивать. Казалось, он неведомым чувством ощущает чужаков и оттого с оружием управляется немногим хуже, чем если бы мог видеть.

Эйхманн кое-как поднялся на ноги. За воротник стекало что-то густое и горячее. Он попятился и уперся в стену между двух толстых колонн. Отсюда было некуда деться – ни вперед, ни назад.

– О Зигмар милостивый, – прошептал он и крепко сжал рапиру.

Кентигор, набычившись, шел на него – словно видел. Лицо, почти человеческое, застыло дикой маской ярости. Он рычал, ронял молочно-белую пену с растрескавшихся губ и тыкал копьем в сторону Эйхманна, причем еще немного – и попал бы.

Охотник на ведьм увернулся от острия и кинулся навстречу кентавру. Ухватился за косматую гриву подпрыгнул и оседлал зверя, как огромную лошадь.

Кентавр дернулся и закрутился на месте, свободной рукой попытался схватить и отшвырнуть прочь непрошеного седока. Эйхманн держался крепко, упирался ногами в цепи, опутавшие торс кентигора, и подтягивался по мощным плечам, чтобы чудище не достало его загребущими пальцами.

Зверь яростно мотал туловищем, пятился и тянул руки за спину, а Эйхманн хватался за густую шерсть и подползал все выше.

Кентигор, брыкаясь, как необъезженный бычок, снова яростно взревел и попытался извернуться, чтобы оказаться лицом к назойливому врагу. Тот, не выпуская гриву «скакуна», одной рукой перехватил рапиру вертикально и нанес удар точно в то место, где человеческая спина переходила в лошадиный хребет.

Чудовище завопило и заметалось, как бешеное, а Эйхманн вонзал, вкручивал лезвие все глубже.

Внезапно конские ноги подкосились. Кентавр с грохотом повалился, раскинув копыта в стороны. Его человеческая половина еще жила и продолжала исступленно дергаться, а лошадиная обмякла и напоминала теперь огромный куль с мокрой шерстью.

Эйхманн вытащил рапиру из тела раненого зверя и сам выкарабкался из-под него. Зверь не выпускал оружия и крутил туловищем, но теперь он не только ослеп, но и не мог двигаться и поворачиваться в стороны. Он взревывал все тише, потом вовсе замолчал. Из последних сил метнул копье – наконечник бесполезно зазвенел о стену.

Охотник на ведьм перевел дух и огляделся. Все унгоры, а также околдованные люди лежали мертвые. Погибли и несколько бойцов, но большая часть отряда уцелела и по-прежнему держала оружие на изготовку. Побледневший Гартнер зажимал рану на руке – видимо, потерял много крови. Дехер, зря выпустивший стрелы из арбалета, на командира не смотрел.

По ступеням, топоча, спустился Удо, хотя внизу уже управились и без него. Он с головы до пят вымазался в крови, но оставался бодр и весел – вот кому любая бойня нипочем.

– Нужна помощь, начальник? – поинтересовался он и одобрительно оглядел результаты сражения.

Эйхманн перевел взгляд с помощника на кентигора. Тот уже даже не стонал. Громадные руки, как неживые, повисли вдоль тела, а сам он сгорбился, словно совсем обессилел. Израненные бока ходили ходуном, он хрипел, из-под брюха расползалась лужа крови.

Эйхманн вдохнул и выдохнул, убедился, что сердце больше не выпрыгивает из груди, и тут боевой пыл уступил место чувству гадливости.

Это неожиданно помогло. Он никогда не любил допрашивать собратьев-людей, но зверолюды – это же совсем другое дело. После долгого путешествия по этому трижды проклятому лесу пришло наконец время узнать кое о чем поподробнее.

Эйхманн вложил рапиру в ножны и размял затекшие пальцы.

– Нужна, Удо, – хрипло сказал он. – Принеси-ка инструменты.

Он не собирался сдаваться, как обычно сдаются люди. Феноменально сильный, он обладал огромной волей к сопротивлению. Когда связывали его руки, он извивался и дергался, когда принесли раскаленные щипцы и клещи, принялся презрительно плеваться.

Эйхманн не сводил взгляда с его лица. Такое у него правило – хоть немного уважения к врагу в процессе грязной работы по добыванию истины. Некоторые его коллеги, несмотря на обширный опыт в тайном деле дознания, не могли смотреть в глаза допрашиваемых. Они концентрировались на действиях, старались не слышать криков и рыданий, всецело сосредотачиваясь на информации, которую святым именем Зигмара выбивали из подследственных.

Эйхманн всегда смотрел в глаза, хотя приятного в этом мало. Он не сомневался, что может и должен делать хотя бы это, потому что работа не должна сводиться к бездушному ремеслу. Следует помнить, что ремесло это заключается в причинении страданий таким же простым смертным, как ты сам, и они тоже обладают душой.

Он часто вспоминал лица тех, кого мучил, особенно когда не спалось темной ночью. Такова цена за этот труд, и все же он готов ее платить.

«Все мы смертны, и у всех есть души».

Кентигор наконец сдался. Он уже не пытался реветь, скорее, мычал, как раненый бык. Звук эхом перекатывался между стен и действовал на нервы не хуже рева. Кентавр уронил огромную, в струйках крови, голову. Незрячие глаза совсем помертвели.

Эйхманн подошел ближе, стараясь игнорировать зловоние – смесь запахов мускуса и умирающего тела. Даже поверженный, кентигор все равно возвышался над охотником на ведьм.

Лицо вблизи оказалось точь-в-точь как у старого пьяницы. Кожа в морщинах и словно дубленая, вся в древних татуировках и шрамах. Прямо в череп вбиты грубые металлические гвоздики, уже почти затянутые плотью. Борода куда жестче и гуще, чем у любого человека, и спутана колтунами.

Зверь открыл пасть, глубоко и судорожно вдохнул, блеснули в свете огней красноватые клыки. Изо рта смердело сырым мясом и алкоголем.

– Не сомневаюсь, ты понимаешь меня, – сказал Эйхманн и помахал перед кентавром раскаленным инструментом. – Ты ведь знаешь человеческие языки.

Кентигор повернулся на звук его речи, безглазое лицо с ненавистью оскалилось. Он молчал.

– Что вы здесь делали?

Чудовище тихо рассмеялось. Уголки рта треснули, потекла кровь.

– Зигмар-из-Леса, – пробормотал он заплетающимся языком.

Зверолюд говорил медленно, коверкая слова. Его рту и языку, приспособленным для звериного рева, слова на рейкшпиле давались с трудом.

Эйхманн подошел вплотную, коснулся кончиком длинного остроконечного инструмента места с содранной кожей.

– Что это значит?

Кентигор издал невнятный звук, уронил голову. Он почти умер от боли и безумия.

– Он идет. Зигмар-из-Леса…

– Куда идет?

– Висельникберг, – проронил зверь. – Он ждет в Висельникберге.

Эйхманн нахмурился.

– Что такое Гилейус?

– А?

Эйхманн вонзил острый конец штыря глубоко в истерзанное тело. Кентигор передернулся. У него не осталось сил даже зарычать в ответ.

– Что такое Гилейус? – повторил Эйхманн. – Что это значит?

Зверолюд закашлялся, во рту запузырилась кровь. При всей невероятной мощи его силы все-таки не бесконечны.

– Ничего не значит, – прохрипел он с бесконечной ненавистью к своему мучителю. – Ничего не значит.

Эйхманн понял, что кентигор лжет. Он со злостью повернул орудие пытки в его теле, разрывая кожу и мышцы.

– Я предам огню это место, – пригрозил Эйхманн. Он смотрел в морду зверя с расстояния в ладонь. – Я вернусь с целой армией людей и вырублю все до единого деревья на расстоянии в сотню лиг. Я разрушу все ваши святилища, поубиваю всех выродков-подменышей, что затаились среди корней. Я расколочу вдребезги ваши Стадные камни, снесу ваши жертвенники. Эту землю мы распашем под посевы. От вас ничего не останется.

Казалось, эта речь ранила кентигора больнее, чем все остальное. Его лицо исказила гримаса страдания.

– Скажи мне, что такое Гилейус. – Эйхманн почти прошептал это в окровавленную дыру, еще недавно бывшую ухом кентавра. – И я не стану этого делать.

По бороде катились слезы. Зверь снова уронил голову, отяжелевшую от боли, изнеможения и алкоголя.

– Неправильно, – пробормотал он еле слышно. – Не Гилейус.

– Ну скажи, как правильно.

– Тс-с-с…

– А ну не смей…

Кентигор снова поднял голову, уставился на Эйхманна слепыми глазницами. Его губы едва шевелились.

– Тс-с-с… Гс-с-с… – повторил он, и даже эти простые звуки получились у него плохо. Он собрал все силы, наморщил лоб в последней попытке сосредоточиться. – Гусс…

– Есть что-нибудь? – спросил Удо, заматывая длинной повязкой кровоточащие костяшки пальцев. Он сидел в углу главного замкового двора, недалеко от лестницы, ведущей в склеп.

Эйхманн присел рядом, вернее, рухнул без сил. Его тело одеревенело и болело. Восточный край неба над разрушенными башнями из черного стал темно-серым и быстро светлел. Клочья тумана болтались, как паутина.

– Есть, – выдохнул Эйхманн.

Удо не прервал своего занятия.

– И что?

– Это ритуальное место не единственное, – сообщил Эйхманн. – Зверолюд сообщил, что по всему Драквальду еще много таких. Десятки, если не сотни.

– А зачем им это?

– Я не до конца понял, что он говорил. Что-то про Зигмара-из-Леса. Возможно, это некое большое сборище с определенной целью. Зверолюды что-то замышляют, это ясно.

Удо против обыкновения посмотрел серьезно.

– Мы ведь такие обряды и раньше видели, – напомнил он. – Они это делают, чтобы подчинить людей, поработить их волю, чтобы получившиеся мутанты сражались, как одержимые.

Эйхманн кивнул.

– Это просто исключение из правила, – сказал он. – Скоро мозаика сложится.

– Куда теперь?

– Знаешь такое название – Висельникберг?

– Нет. Наверняка Гартнер знает.

– А Гусс?

Удо перестал наматывать повязку и задумался.

– Это имя, мариенбургское. Что-то вертится… – Он потряс головой. – Нет. Может, потом вспомню.

Эйхманн подтянул колени и обхватил их руками.

– Ну а ты? Как твои успехи?

Удо вновь принялся перевязывать руку.

– Очень много унгоров, людей – меньше. Они все оказались пьяны, и некоторых мы как раз застали за… э-э… занятиями. Поэтому их легко получилось убить – им было не до нас.

– Хоть кого-то в живых оставили?

Помощник на мгновение смутился.

– Простите, – буркнул он. – Я не знал, что вам они понадобятся.

Эйхманн помотал головой.

– Ничего. Видимо, не понадобятся.

Из подземного зала по лестнице поднимались остальные бойцы. Все с посеревшими, измученными лицами.

Но отдыхать времени нет. Нужно сжечь строение и тела внутри него, а затем сразу выступать в долгий путь к постоялому двору.

– Я начинаю задаваться вопросом, а может, прав старик Горбах? – сообщил Эйхманн. – В каждом городе Империи множество культов. Мы можем гоняться за этим конкретным полжизни и в конце концов затравить его, но попутно найдем сотню новых. И вполне возможно, что это ничего не изменит. Хватит ли у меня на это сил?

Удо закончил бинтовать руку, оторвал лишнее и вытянул пальцы.

– У меня хватит, – сообщил он. – Я собой доволен.

– Рад за тебя.

– Я серьезно. Здесь лучше, чем в Мидденхейме.

– Удо, эта работа чуть сложнее, чем сталкивать головами тех, кто мешает тебе пройти.

– Да ладно!

Здоровяк, по своему обыкновению, харкнул и ловко сплюнул.

– При всем уважении к вам, начальник – вы тратите слишком много времени на сложные размышления о том, что делаете, на составление отчетов, которые никто никогда не читает, и на запоминание статей положения о допросах. А многие другие просто делают то, что само получается. Я вот сплю по ночам. И в брюхе у меня порядок.

Он натянул на перевязанную руку кожаную перчатку.

– Мы накрыли еще один культ и убили кучу еретиков. Это здорово! – сказал он твердо. – Чего еще вам надо?

Эйхманн не знал, как ответить. Вообще-то ни одна живая душа не осмеливалась так разговаривать с ним. Удо, конечно, особый случай, но даже он сейчас перегнул палку.

– Чего мне надо? Да, это вопрос. – Эйхманн потер ладонями онемевшее лицо в надежде, что от этого мысли побегут быстрее. Усталость слишком долго копилась в душе, как опавшие листья, и вдруг заполнила ее всю. – В общем-то, можно возвращаться в Мидденхейм, – заметил он. – То, что фон Хесслер – еретик, мы доказали. Это уже кое-что.

Удо рассмеялся.

– Но вы ведь сами не хотите назад?

– Нет, не хочу.

Эйхманн взглянул на силуэты четырех башен, резко очерченные на фоне холодного рассветного неба.

– Каждый шаг открывает нам новый кусочек тайны, – проговорил он. – Имя, знак, направление. Нас кто-то ведет.

– Это же хорошо?

– Зависит от того, кто этот ведущий.

Из тумана появились Гартнер и Дехер, как всегда, парочкой. У долговязого Гартнера под глазами залегли болезненные круги, и вообще вид он имел изможденный – из-за раны.

– Никого живых не осталось, – доложил Гартнер. – Несколько десятков зверолюдов, сколько-то околдованных людей и это… существо. Больше в крепости никого нет. К поджогу все готово – только отдайте приказ.

Эйхманн рассеянно кивнул.

– Гартнер, что такое Висельникберг? – поинтересовался он, втайне надеясь, что тот понятия об этом не имеет.

– Название, которое мне давненько не приходилось слышать, – осторожно ответил лесник. – А если и приходилось, то в дурацких, несусветных историях, которые и знать-то не стоит.

– Развлеки меня несусветной историей.

– Это к востоку отсюда, – неохотно начал Гартнер. – Идти туда тяжело, снова через самое сердце леса. Там глубокая расщелина. Говорят, ее стенки такие отвесные, что солнечный свет почти никогда не достигает дна. Болтают, что там камни, древние, пропитанные злом места. Спросите об этом женщин в любой деревне, и они сначала осенят себя знаком кометы, а потом расскажут, что в этой долине происходит. Вы снова услышите о криках в ночи и о подменышах, в которых превращаются нормальные дети под колдовскими взглядами.

– Совсем как здесь, – заметил Эйхманн.

Гартнер пожал плечами.

– Здесь все по-настоящему. А вот реален ли Висельникберг – понятия не имею.

– Но думаешь, что реален.

– Может быть.

Эйхманн оглянулся на своих людей, собравшихся у лестницы. Они едва держались на ногах от усталости.

'Ну что, довести дело до конца? Можно на все плюнуть, вернуться в город и охотиться на более легкую добычу.

Но соблазн велик, тут не поспоришь!'

«Все они говорили одно и то же, – размышлял Эйхманн. – Воркель, Бохфельс, кентигор. Зигмар-из-Леса. И Гилейус, или Гусс, или как там его. Что-то о грядущих великих переменах, о спасителе, затаившемся в сокровенном месте. Здесь только внешняя граница тайны. Фон Хесслер – всего-навсего второстепенная фигура со склонностью к экзотике. Но сама тайна глубже. Культы вроде этого – лишь пена на поверхности целого озера яда».

С некоторым усилием охотник на ведьм поднялся на ноги, потянулся, чувствуя, как распрямляется и тупо ноет позвоночник. Он принял решение – то самое, единственное, которое только могло прийти.

– Вы с Дехером не обязаны меня сопровождать, – сказал Эйхманн Гартнеру. – Я вас нанимал, чтобы вы довели меня до замка. Можете возвращаться и получить в Гайстрихе свое жалованье.

Лесник с сомнением посмотрел на охотника на ведьм.

– Вам не добраться до Висельникберга самому. Когда эти твари возьмутся за вас все вместе, только большая удача поможет вам выбраться из Драквальда живыми.

Удо фыркнул.

– Пока у нас дела идут неплохо, – бросил он.

Дехер метнул на него презрительный взгляд.

– Ты бы не…

Эйхманн предостерегающим жестом поднял руку, не слушая этих двоих и глядя только на Гартнера.

– Плачу вдвое больше, если приведешь нас к этому месту. Подумай.

Гартнер подумал.

– Нет.

– Хорошо, втрое. И контракт с Церковью в Мидденхейме, подписанный мной. Это стоит больше, чем любая куча шиллингов.

Гартнер устало улыбнулся и покачал головой.

– У вас почти нет людей, – сказал он. – Они перебьют вас по одному.

Эйхманн вытащил из ворота рубашки медальон охотника на ведьм.

– Людей мы получим, сколько захотим. Они пойдут драться в обмен на деньги или в обмен на то, что я не стану сжигать дотла их дома. Оба варианта меня устраивают.

– Мы забрались в самую глушь!

– Это можно исправить!

Гартнер не выдержал и захохотал.

– О зубы Таала, да вы настойчивы!

Он продолжал скалиться, отчего его бледная, некрасивая физиономия перекосилась на сторону.

– Но я не думаю, что вы ясно представляете себе, что делаете. Вы движетесь, слепо тыкаясь, куда зовут вас странные голоса.

– Да, моя работа – слушать странные голоса, – подтвердил Эйхманн.

– Даже если они ничего разумного не сообщают? Даже если они сводят вас с ума?

Удо вскочил и красноречиво положил лапу на древко молота. Дехер немедленно отреагировал – со щелчком взвел арбалет. Охотник на ведьм шумно вздохнул.

– Довольно, – рявкнул он и не сводил с этих двоих грозного взгляда, пока они снова не приняли миролюбивый вид. Затем он повернулся к Гартнеру.

– Послушай, лесник. Мне все равно, что ты обо мне думаешь. Я пойду в Висельникберг и выясню, что объединяет эти культы. Если ты не желаешь меня туда отвести, я найду кого-нибудь другого, кто пожелает, и тогда он, а не ты получит всю выгоду от щедрот святой Церкви. Но я сейчас вообще не о деньгах – я о чувстве долга, к которому, как мне казалось, ты относишься серьезно. Видимо, я ошибался.

Эйхманн говорил проникновенно – совсем не так, как обычно, и это, очевидно, смутило Гартнера. Лесник бросил взгляд на Дехера, но приятель выглядел непроницаемым, как стена.

Повисла тревожная пауза, и Гартнер все-таки снова помотал головой.

– У вас мало людей, – повторил он.

– Посоветуй, что делать, – попросил Эйхманн.

– Вам надо прямо из леса держать путь на восток. Через несколько дней достигнете большого пункта с гарнизоном. Пополните там запасы, наймите людей и снова двигайтесь в лес, направляясь к Висельникбергу. Это будет нелегко: по вашему следу пойдут разные чудовища, и станет очень трудно убедить солдат исполнять свой долг, если выяснится, что эта зараза – ходячая нежить – уже забралась так далеко на север.

– Все это я приму к сведению, – сказал Эйхманн. – Что это за город и как туда добраться?

– Город называется Эйзенах, – послушно сообщил Гартнер. Он имел вид человека, который все решил, но точно знает, что потом сильно об этом пожалеет. – Не беспокойтесь. Вы меня убедили. Я отведу вас туда.

Взошло солнце, и впереди замаячила победа. Гусс по-прежнему, словно нос галеона, двигался сквозь море врагов, рассекая его. Они неизменно и тупо лезли вплотную, даже старались ухватить его за плащ, процарапать доспехи – и никто не уцелел.

Усталости он не чувствовал и понятия не имел, как долго сражается – наверняка много часов. Двигался, как привык – быстро и мощно, используя вес молота, чтобы разворачиваться. Враги оказались слишком неуклюжи и слабы. К рассвету стало ясно, что у живых вновь появляется надежда: ряды нежити удалось основательно проредить.

Следом за Гуссом волной катились Уверовавшие: глаза вытаращены, рты распахнуты, лохмотья развеваются. Ими владела безумная смесь экстаза и неистового гнева. Бесстрашно, голыми руками они раздирали мертвецов на части, зубами срывали с костей прогорклую плоть. И без устали кричали во всю глотку. Казалось, для них не существует преград.

Гусс не смог бы сказать точно, сколько человек откликнулось на его призыв, в любом случае – многие сотни. Теперь из них осталась явно меньшая часть. Ярость не сделала их неуязвимыми – как раз наоборот. В исступлении они бросались в смертельные схватки, не задумываясь, шли прямо на клинки, словно они – колосья и судьба их – лечь под серпом. Даже со смертельными ранами они ползли, ногтями впивались в землю, из последних сил дрались.

Они гибли толпами, но толпами и уничтожали врагов.

Сражались два очень схожих войска: ни с одной, ни с другой стороны ни тактики, ни строя. Просто смешались в рукопашной бесформенные кучи тел. Никакого порядка, все кидаются в схватку разом. Если кто-то в нормальной жизни и знал, что такое дисциплина, боевые позиции, маневры, то теперь это напрочь забыли.

Гусс, не прекращая драться, беззвучно молился. Слова слетали с губ так же легко, как его молот описывал в воздухе сокрушительные дуги.

«Спаси души тех, кого я погублю. Они когда-то были простыми смертными, драгоценными для Тебя. Пусть они обретут покой в смерти, как стремятся обрести покой все Твои дети. Освободи их от уз, что заставляют приходить в мир живых, ведь это запрещено законами, которые Ты установил и непрестанно охраняешь».

Гусс мощным ударом проломил и голый череп, и грудную клетку очередного тощего мертвеца. Его собратья уже приближались, и он быстро освободил молот, широко махнул им и отбросил наступающих.

«Вдохни в Уверовавших в Тебя огонь силы. Позволь им убивать во имя Твое, прежде чем они найдут свой конец в этом мире. Помни о тех, кто пожертвовал собой во имя бессмертной славы человечества. Помни о них, как Ты помнишь о тех, о ком все забыли».

Нежить и не думала сдаваться. Утренний свет уже коснулся опустошенных полей, а они продолжали наступать на город, убивать, повергать на землю безрассудных Уверовавших. Фанатики же, по-прежнему нимало не страшась, бросались в ответные яростные атаки.

«Помни о них».

Гусс во главе последней атаки пробивался по кривой прибрежной полосе к холму, возвышавшемуся над городом и когда-то покрытому лесом – теперь остались только сгоревшие и переломанные пеньки. Сапоги утопали в рыхлой земле, пот заливал голову и шею и при каждом движении молота разлетался блестящими брызгами.

Только когда он достиг вершины холма, а сопротивление нежити наконец стало захлебываться, он позволил себе перевести дух. Уверовавшие обогнули его и устремились дальше, хотя многие получили раны, свалившие бы замертво любых других людей. Но воинство Гусса даже продолжало весело и яростно петь, как и в минуту, когда они покинули городские ворота.

Священник с высоты осмотрел поле битвы и увидел, что враги на город больше не наступают. Землю усеивали тела тех, кто еще недавно жил, вперемешку с ходячими мертвецами, наконец погибшими окончательно. Огни на стенах еще догорали, в сереющее рассветное небо летели клубы грязного дыма. Сами стены перепачкались сажей и прогорклым маслом, но устояли.

Большая часть защитников Эйзенаха спустилась на землю. Подразделения солдат только начали медленно и с опаской пробираться сквозь кучи расчлененных трупов и искореженного оружия. Самую страшную работу Уверовавшие сделали за них, но солдаты все еще боялись, что мертвецы оживут снова.

Гусс наблюдал за эйзенахскими вояками, заодно переводя дух. Молот снова потяжелел – значит, бой окончен. Он внимательно смотрел на вышедших из-за стен, но увидел ее не сразу.

По левому краю неуклюже, спотыкаясь о каждую кучу, тащилась группа алебардщиков. Кажется, они ругались друг с другом. Один алебардщик, на голову ниже остальных, имел копну волос знакомого светлого оттенка, наспех и неровно остриженную. Да, это ее знакомая коренастая фигура. Это она, славная дочь Империи. Что-то жарко говорит остальным, а они явно сердятся. Может, бранит их за то, что они слишком медленно идут, а может, за то, что слишком быстро, а может, еще за что-то.

Гусс смотрел не отрываясь – вот она обо что-то споткнулась, вот перескочила через чьи-то втоптанные в землю то ли кости, то ли ноги. Он не сомневался, что слышит, как ее проклятья разносятся по полю.

«Ты жива».

Уголки его тонких губ приподнялись, все лицо приготовилось озариться улыбкой, как восходящим солнцем, и вызвать эту улыбку могла только она.

«Почему ты сделалась для меня дороже всех? Что за сила внутри тебя дает мне надежду? Ты та же, что была раньше? Имею ли я право вообще об этом думать?»

Сзади что-то двинулось. Гусс резко развернулся, машинально поднял молот и вернул на лицо напряженное суровое выражение.

Перед ним стоял тощий и дурно пахнущий человек. Кожу его, серую, как рассветное небо, покрывали мокнущие язвы. Зубы почти все сгнили, с костлявого тела свисали лохмотья, промокшие от крови. Выжженный на лбу знак кометы превратил его в сплошную воспаленную рану.

Человек улыбался во весь рот, словно он – малое дитя и сегодня день его рождения. Первые мгновения Гусс не мог сообразить, кто это, затем его осенило.

Тот несчастный!

– Отец! – возопил Шлехт. Боевое исступление еще не отпустило его. В руке он держал чью-то отрубленную голову: лицо закрывали сухие длинные пряди, болотного цвета огоньки, недавно светившиеся в пустых глазницах, угасли. – Всех убил! – продолжил выкрикивать Шлехт. – Огонь! Комета! О святой Зигмар!

Смысла поток восклицаний не содержал. Пока несчастный бессвязно выражал радость, к нему пожелали присоединиться и другие. Они ринулись к Гуссу, растопырив перемазанные кровью руки.

«Мои фанатики. Мои создания».

– Отец наш! Мститель! Защитник!

Они едва понимали, что говорят. Слепая ярость битвы, героизм и самопожертвование стоили им части разума и связности речи. В душах остались только гнев и вера. До того как Гусс стал их вождем, они, конечно же, и этого не имели. Священник смотрел на фанатиков с симпатией, довольный тем, как они исполнили свой долг, но его слегка смутила их эйфория. Придет время, и возбуждение уступит место усталости, их сморит сон. После пробуждения самая разрушительная часть безумия покинет их.

Но они уже никогда не станут прежними. На всю оставшуюся жизнь они – живое оружие, исполнители воли Молотодержца, они пошли бы за Гуссом на край земли, если бы он им позволил, и непрерывно пели бы ему славу, пока смерть не заберет их.

Такой уж дар он преподнес своим приверженцам – все беды, донимавшие их как обычных людей, отпали и сменились блаженным забытьем. У них не болели раны, их не мучили старые недуги. Фанатики оказались в ярком мире непоколебимой уверенности в себе, и она давала способность совершать такое, о чем они в прежней жизни даже не задумывались.

Гусс протянул руки над их головами.

– Дети мои, вы победили! – провозгласил он и левой рукой осенил их знаком кометы. – Запомните этот день. Запомните, что в вас всегда дремали силы для победы над нечестивыми. Они жили внутри, эти силы, и ждали, когда их разбудят.

Он обвел свое войско тяжелым взглядом. Толпа прибывала и преданно таращилась на него сотнями воспаленных глаз.

– Силы в вас были всегда, – повторил Гусс устало, но так же убедительно и вдохновленно, как перед битвой. – Все, что вам требовалось, – освободиться, чтобы уверовать. Все, в чем вы нуждались, – чтобы вам показали способ выпустить наружу эту свободу. С верой в Зигмара – все возможно.

Он говорил тише, а глаза его, казалось, смотрят в никуда, словно видят нечто давным-давно ушедшее.

– Все, в чем вы нуждались, – молвил он снова, – все, что требовалось каждому из нас, – только вера.