Текст книги "Герои Империи (сборник)"

Автор книги: Крис Райт

сообщить о нарушении

Текущая страница: 66 (всего у книги 78 страниц)

Глава двенадцатая

Все сбылось, как сказал Трайхер. Настала ночь, и заявились мертвецы.

Они наступали без всякого порядка, просто из темноты нахлынула и потащилась к стенам города шевелящаяся волна нежити. Они рекой текли к воротам, бормотали под нос, теребили оружие высохшими, истончившимися пальцами. Над их головами мотались грязные тряпки – когда-то это были белые знамена, но они утратили и цвет, и все эмблемы.

Мила стояла на стене и стискивала рукоять меча, с которым не расставалась с самого Хельгага. Она еще находилась под впечатлением от речи Гусса, но перед лицом врага боевой порыв слегка угас.

Их оказались тысячи. Они наползали на окрестности сплошным потоком, неровными рядами. Безобразные негнущиеся ноги топтали жалкие остатки посевов. Побелевшие, лишенные плоти черепа жадно скалились.

Теперь Мила понимала, почему в Эйзенахе царило такое отчаяние. Те банды нежити, что ей довелось встретить раньше, являлись только частью куда более громадного воинства. Она в жизни не видела такого гигантского скопления – ни живых людей, ни оживших покойников. Казалось, что им нет конца, что они бескрайним колышущимся покровом заполнили всю землю без остатка. Словно из ночной тьмы лезла, неумолимо и почти беззвучно, гигантская стая бледной саранчи.

Трайхер занимал место на бастионе над воротами. Его окружала охрана – десятка два воинов в тяжелых доспехах и с мечами. Мила стояла среди алебардщиков в полусотне шагов от него. Защитники облепили бастионы Эйзенаха так, что не осталось и свободного дюйма, и все волновались и напряженно всматривались в темноту.

Поначалу алебардщики хотели прогнать Милу со своего участка стены; видимо, считали, что женщина на боевой позиции – плохая примета. Но когда она хорошенько съездила по физиономии одному и занесла кулак, чтобы отделать следующего, они тут же признали свою неправоту.

Того, что стоял слева от Милы, звали Эрих, а того, что справа, с синяком под глазом и рассеченной губой, – Дитер. Оба носили салады<sup>[4]4
  Салад – разновидность шлема, особенно популярная в Германии XV века. – Прим. ред.


[Закрыть]</sup> и кирасы поверх колетов, тонковатые и помятые. Кирасу Эриха пересекала сквозная трещина, шедшая от нижнего края, и при движении части расходились.

На их лицах застыло то же выражение, что и у всех остальных, – ожидание худшего.

– Явились не запылились, – пробурчал Эрих, сжимая потными руками алебарду.

– И где же твой священник? – поинтересовался Дитер, тоже стиснувший пальцы на древке.

Мила не удостоила их ответом – она не сводила глаз с врагов. Девушка не видела Гусса с того самого момента, как он повел толпу беженцев обратно в трущобы, провозглашая, что сейчас укажет им светлый путь спасения. Он отослал ее прочь, словно она – малое дитя, по ошибке забредшее не туда и к тому же слишком глупое, чтобы понять многогранный смысл того, чем он, служитель Зигмара, здесь занят.

«Вот и доверяй после этого кому-нибудь!»

– Придет, куда он денется. – Мила постаралась сказать это без раздражения.

Тем временем первые ряды ходячих мертвецов доковыляли до каменной преграды. Они надвигались, не останавливаясь, в одном им понятном темпе, не убыстряя его и не замедляя. Дошли, уперлись в стены и тут же полезли по ним. Костлявые руки тянулись вверх, вцеплялись в камни кладки, волокли за собой тощие тела.

На командной позиции, где стоял Трайхер, раздался звук трубы. По этой команде некоторые бойцы перегнулась через парапет и принялись швырять в живых мертвецов крупные камни. Если им удавалось попасть в цель, ходячие скелеты, пискляво вскрикивая, валились на землю с расколотыми черепами и разорванными сухожилиями. Сначала часть каменных снарядов без пользы просвистела до самой земли, но вскоре плотный град булыжников обрушился по отвесным стенам, сбивая врагов на землю, дробя кости и разнося в клочья высохшую плоть.

Многих мертвецов сразил этот поток. Но следующие упорно и цепко карабкались, и им было все равно, что десятки таких же, как они, сбиты камнями и валяются на земле корявыми грудами костей. Ни один ходячий труп не замедлил движения – они лезли, хватались одной рукой, затем другой, все выше, без остановки.

С командной позиции снова затрубили. По этому сигналу со стен опрокинулись только что снятые с огня котлы с раскаленным шипящим маслом. Обжигающий липкий поток хлынул на атакующих. Людям из плоти и крови от такого кошмарного купания сразу пришел бы конец. Нелюди же, скользкие от жира, продолжали лезть дальше, прямо друг по другу.

Те, кто лил масло, оттащили котлы – закончили работу. Их места заняли лучники. Каждый вложил в тетиву длинную стрелу с наконечником, обмотанным смоченной чем-то тряпочкой. Эта горючая смесь ярко вспыхнула от огня. Лучники перегнулись через парапет и прицелились туда, куда только что вылили масло. Они выпустили стрелы все разом, и маленькие пылающие снаряды полетели в темноту, словно сноп искр от костра.

Стрелы достигли цели, полыхнуло несколько трескучих вспышек, и занялось яркое пламя. В этом пекле даже нелюдям пришлось несладко – они заорали такими пронзительными голосами, что у людей мурашки побежали по спинам. Объятые огнем мертвецы задергались, полетели со стен, заметались среди своих же, поджигая и их и сея полный хаос.

К тому времени нежить окружила стены Эйзенаха со всех сторон. Тут и там вспыхивало масло, на стенах плясали отсветы огня и черные тени. Поднялись, заслоняя обзор со стен, толстые столбы кислого дыма и копоти, стало нечем дышать. Но, несмотря ни на что, нелюди упрямо ломились в город через кучи кривых и переломанных костей – останков им подобных, и цель бесчувственные мертвецы преследовали только одну: перелезть через стены и добраться до живых душ, за ними скрывающихся.

На линии обороны раздался третий сигнал трубы, и лучников сменили люди, вооруженные мечами, алебардами и топорами. Только выйдя на бастионы, они увидели то, чего не ожидали: целая толпа нежити непонятно как увернулась от потоков камней, раскаленного масла и огня и долезла до верхнего края стен. Раздался звон, словно сотня кузнецов разом ударила по наковальням, – это защитники молотили железом по передним рядам нелюдей, а те падали, кувыркаясь, с парапета прямо в груды костей под стенами. Кучи росли.

Огненный рубеж задержал атаку, но не остановил ее вовсе. Сквозь полосу пламени к стенам ковыляли все новые ходячие трупы, а добравшись, начинали карабкаться. Люди одолевали одного мертвеца – вместо него лезли новые двое.

Они взбирались медленно и упорно, терпеливо выискивая, за что зацепиться, таращили бледно-зеленые глазищи и вроде даже мечтательно скалились, словно предвкушая удовольствие. Кто-то являлся при жизни воином, и на его остове еще болтались части доспехов. Попадались среди них женщины и даже дети – в ошметках дешевых шерстяных сорочек, с зажатыми в руках полуистлевшими куклами. От множества выражений, что сменялись на лицах, пока они жили, не осталось и следа – на всех застыла одна и та же жуткая, тупая ухмылка.

Один вылез прямо рядом с Эрихом. Протянулась рука, помахала в воздухе и заскребла по верху стены в поисках опоры. Эрих подождал, пока она вытянется на всю длину, и рубанул алебардой. Конечность по локоть осталась валяться на парапете, а ее обладатель кувырком полетел вниз. Почти сразу показалась другая рука и крепко ухватилась за край парапета. Теперь уже Мила ударила мечом, но от волнения промахнулась – лезвие зазвенело о камень. За этой рукой вылезла вторая. Пальцы, обтянутые серой кожей, вцепились мертвой хваткой, вот-вот и их хозяин перелезет через стену.

На помощь пришел Дитер – он точным движением алебарды перерезал запястья твари. Покойник рухнул на землю, а отрубленные руки так и остались сжимать лезвие.

– Я бы и сама справилась, – отрезала Мила и зло зыркнула на Дитера.

– А я на всякий случай помог, – ответил он, уже переключаясь на другого врага.

Через парапет лезли еще руки, нащупывали, за что схватиться. Бойцы без передышки отсекали клинками цепкие конечности и отшвыривали их обладателей вниз, за стену.

Мила мельком взглянула на медленно наползающую массу врагов. Дым все плыл над осажденным городом, в горле першило, хотелось пить. Не умолкали звуки битвы – резкий скрежет и лязг металла, перемежаемый воплями и руганью.

Между тем мертвецы шли и шли, и конца им не виделось.

– Ну, где же ты? – выдохнула Мила, тщетно пытаясь высмотреть Гусса на стене.

– Да вот он я, милая, – отозвался Эрих. Он смеялся, он управлялся с алебардой спокойно и умело, но он был не такой, ну совсем не такой, как тот, о ком она думала.

Рикард Шлехт испытывал боль. Сильнее всего за то время, что прошло с момента трагедии в Гёрингене. Все тело пульсировало, словно каждая горящая стрела впивалась именно в него. Ему казалось, что мясо под кожей превратилось в месиво и оно пузырится и выходит через поры струйками пара и каплями пота. Он вновь вспомнил, как это – кричать, и, завопив, чуть не вывихнул челюсть.

Но это оказалось невероятным. Он долго существовал в полумертвом состоянии, а теперь снова жил. Нервы пылали от дикой и радостной боли. Она словно прижигала язвы в душе, запечатывала зияющие раны в памяти. В глубине души Рикард хотел запеть, как пели многие вокруг, но пока слишком болела челюсть.

Вокруг него сплотились братья и сестры. Уверовавшие. Все они стали другими. Кожа их сочилась, но не гноем и сукровицей, а настоящей кровью от знаков, которые они сами на себя наложили. Некоторые монотонно пели, переступали больными ногами и повторяли только что услышанные слова так, словно помнили их назубок с детства. На всех лбах горела комета, пылающая, красная, – знак спасения.

Появилась она и у Шлехта. Это она принесла боль, чудесную, благословенную, она выжгла злые мороки. Рикард наморщил лоб, чтобы почувствовать, как кожа соберется складками и снова откроется ранка. Струйка свежей крови пролилась на глаза, и из-за красной пелены стало хуже видно.

Он засмеялся, хотя губы тут же растрескались. Осознал, что приплясывает, и ужасно удивился. Он сроду не танцевал, даже до всех этих бед. Эрика много раз пыталась его научить, но он всегда находил способ отвертеться от этого глупого и в чем-то нечестивого занятия.

Теперь же он и не задумывался, как это у него получается. Ноги двигались сами, в ритме барабанного боя, что несся из глубины трущоб, и Рикард скользил в танце вместе с толпой людей, в самой ее гуще.

Все они остались в тех же обносках, что и раньше, но гнилые тряпки изодрались еще больше. Показались голые тела с отчетливыми свежими ранами от плетей и обломанных ногтей. И братья, и сестры вместе умерщвляли плоть: скакали в свете пламени, как сумасшедшие, орудовали плетками и железяками, запрокидывали головы и смеялись.

На лбу у каждого горела комета, красная, как закатное солнце.

Почти не разобрать, что они поют. Да что бы они ни пели, Шлехт не особенно вслушивался. Он слышал бесконечные крики «Зигмар! Зигмар!» и еще другие слова, незнакомые. Он не понимал их, даже когда они слетали вместе с каплями крови с его собственных губ.

Это все – экстаз. Просто святая ярость.

– Сыновья и дочери мои!

Это он! Он снова среди них – Отец, тот, кто принес боль.

Люди кричали и тянули руки, чтобы только коснуться его, посыпали пылью раны, чтобы показать, как они ему преданы.

Шлехт отступил. Он еще помнил достаточно из своей предыдущей жизни, чтобы удержаться от криков. Помнил, как Отец выглядел, когда он впервые его увидел. Эти печальные глаза, оглядывающие покинутую часовню… Самый грустный и ласковый взгляд, который Рикард когда-либо видел.

Он тогда рассмотрел в душе Отца огромную боль и даже заглянул сквозь нее, в самую глубину души, где свернулись клубочком старые воспоминания – они беспокоили его и саднили, как содранная кожа.

Теперь он видел совсем другого человека и почти забыл свое первое безрадостное впечатление, оно затаилось глубоко.

И еще там была женщина, она тоже причинила ему боль, но другую.

Где она теперь?

– Сыновья и дочери мои! – вновь воззвал Отец. Он шагал в гущу рядов Уверовавших, он был огромный и таинственный, как морское чудище, вышедшее из океанских глубин в грохочущем прибое. – Настало ваше время! Настало то, к чему вы шли всю свою жизнь!

Крики и шум стали еще громче. Шлехт почувствовал, как знак кометы посылает ему новую волну боли. Он перестал пританцовывать и не сводил взгляда с Отца – незыблемого островка среди бурного людского моря.

– Что благородно? – спросил Отец, окидывая толпу взглядом.

– Смерть!

– Что благословенно?

– Смерть!

– Что приносит освобождение?

– Смерть!

Они выкрикивали чудесное слово с каждым разом все громче. От оглушительного вопля содрогалась земля. Шлехт кричал вместе со всеми и чувствовал, как короткое слово отзывается эхом в его душе.

Он никогда не был жесток. Ему становилось дурно от одной только мысли о насилии. Он до сих пор помнил, каково ему пришлось в Гёрингене, когда чудовища подобрались к самым стенам и готовились напасть. Он мечтал заболеть, уснуть, потерять сознание – все что угодно, только бы избавиться от витающего в воздухе, проникающего под кожу ужаса.

Сейчас – совсем другое дело. Он хотел драться, хотел целиком отдаться битве. Как раз сейчас самое время.

– Вы слишком долго прятались за этими стенами, – провозгласил Отец, держа в поднятой руке Орудие. – Покинем же их! Мы понесем смерть врагам! Мы – их гибель! Мы – воплощенная Смерть! Мы сметем это зло с лица земли!

Шлехт не мог оторвать взгляда от Орудия, которым Отец размахивал в воздухе. В обычной жизни он назвал бы этот предмет просто – тавро, железный прут со значком, которым клеймят скот. Двухвостый символ на его конце светился темно-красным. Именно Орудие впечатало знак кометы в лоб Шлехта, прожгло бренную плоть, превратило кожу в кровоточащие, горящие болью лоскуты.

«Я перед ним благоговею».

Шлехт огляделся и увидел, что ворота совсем близко и они открываются. В проеме показалась наступающая армия нежити – целое море безжизненных лиц, мерцающих болотно-зеленым светом глаз, бессмысленно оскаленных ртов.

Отец стал во главе войска Уверовавших, отбросил в сторону Орудие, несущее знак кометы, и взялся за Молот. Его доспехи и мантия светились красным. Он устремился вперед, как мощный и тугой речной поток.

– Во имя человечества! – прогрохотал он, бросаясь бегом за ворота, прямо навстречу войску Тьмы. А за ним из окруженной пламенем, как котел на огне, крепости ринулись неистовым ураганом Уверовавшие – те, на ком он оставил свою печать, Избранные Зигмара. Они воинственно ревели, оставляли за собой кровавый след, а в глазах их светилась пылающая ярость неотвратимого возмездия, решимость убивать и разрушать.

– Ворота открылись!

Истошный вопль раздался довольно далеко, но почему-то перекрыл шум битвы. Люди со всех сторон тут же услышали и подхватили его.

– Ворота открылись!

Эрих повернулся к Дитеру и ошарашенно вытаращился на него поверх головы Милы.

– Задница Морра! – выпалил он. – Они их впустили!

За спиной Эриха появилась очередная тощая мертвая рука и ухватила его, некстати повернувшегося, сзади.

Мила подскочила, со злостью рубанула мечом – еще один скелет полетел в груду ему подобных у подножия стены.

Она сграбастала Эриха в охапку и пихнула на прежнее место.

– Чтоб тебе провалиться! – гаркнула она. – Ворота – не твоя забота! Твоя забота – стены!

Нежить все лезла. Она покрывала каменную кладку, как шевелящийся ковер из костлявых конечностей и разинутых пастей. Один иссохший труп перебрался через стену и спрыгнул, гремя костями, перед парапетом.

Эрих приложил его древком алебарды и, когда тот пошатнулся, ударом сплеча снес башку урода. Череп полетел вниз, в город. Туловище Эрих швырнул назад за стену и взглянул на Милу с отчаянием. Парень явно держался из последних сил.

– Они открыли ворота, – бессильно прошептал он, словно теперь все, что они делали здесь, на стенах, потеряло смысл.

Мила отхватила еще одну мертвую руку и только потом рискнула бросить взгляд наружу, за стену.

Может, она видела в темноте получше Эриха, а может, еще не успела впасть в то безнадежное состояние, когда каждое новое событие принимают за предвестие неминуемой гибели.

– Открыли, а как же, – только и сказала она.

Из города наружу рекой текли люди. Даже в темноте было видно, как необузданно и бешено они рвутся вперед. Они были готовы собой, своими телами теснить войско мертвецов, клокочущим потоком сметая их прочь.

Они пели. Пели хрипло, нестройно и визгливо, зато напрочь заглушали зловещее бормотание нежити.

«Смерть! Смерть! Смерть!»

Во главе потока людей виднелась знакомая фигура, она описывала боевым молотом широкие смертоносные дуги. Навершие молота сверкало в свете пламени, сокрушая всех попадавшихся на пути – так же, как в Хельгаге, как в деревне, чье название осталось неизвестным, где они нашли Шлехта, как повсюду в других местах.

Мила застыла, как зачарованная. Боевой пыл Гусса завораживал. Девушка хорошо знала, как он сейчас сражается: губы в ниточку, ни слова вслух, весь – та особенная грация схватки, снисходящая на него вместе с воинственным исступлением. Если мертвякам удастся подобраться к нему близко, они успеют услышать, как он шепчет бесконечную молитву, и сразу погибнут вторично и окончательно, отправятся в милосердное безмолвное небытие.

Он словно бог из старинных легенд, который принял обличье простого смертного и оказался в мире обычных людей. Войско, что он вел за собой, рвалось в бой с таким неистовством, какого Мила в жизни своей не видала.

«Ты им показал, как сопротивляться. Ты заставил их снова поверить в себя».

Милу вывел из задумчивости мерзкий скрежет. Через парапет лез очередной оживший труп, его челюсти застыли в беззвучном крике и нелепо торчали вперед.

«Ты и меня заставил поверить в себя».

Мила отступила на шаг, подпуская мертвеца, изготовилась ударить мечом. Эрих и Дитер хоть и по-прежнему оставались рядом, но тоже отбивались от нелюдей и помочь не могли.

Она смотрела не отрываясь, как гадина перебирается через парапет, как натянута прозрачная, словно мокрый пергамент, кожа на черепе, как высохшие руки цепляются за камень и крошат его, будто черствый хлеб.

Глазницы светились в полутьме бледно-зелеными звездочками. Завидев жертву, мертвец еще шире осклабился и облизнул остатком языка остатки губ. Он вытянул руки и заковылял по узкому выступу.

Мила ждала, чтобы удобнее замахнуться. Она уже научилась не суетиться, не бросаться торопливо в атаку – тогда рискуешь промазать и подставиться под удар.

Подгадав момент, она сделала клинком резкое движение, вниз и под углом. Меч вошел в тело прямо над плечом, где из угловатой грудной клетки торчком выпирала ключица, пронзил насквозь высохшую плоть и наполовину рассек шею.

Мертвый враг выдрал из себя меч и невозмутимо двинулся дальше, хотя голова его моталась на спутанном пучке недорезанных жил.

Собрав все силы, девушка рывком, обеими руками крутанула клинок. Выщербленное лезвие рассекло шею до конца, голова отскочила и запрыгала по камням, а тело, вытянув руки, стало падать на Милу. Она отступила и увернулась, используя инерцию замаха.

Безголовый труп рухнул без движения у ее ног, теперь он умер окончательно. Голова валялась в стороне и продолжала ухмыляться, но жуткий свет в глазницах погас.

Мила торжествовала. Конечно, вместо этого нелюдя сейчас заявятся другие – они по-прежнему упрямо и цепко лезут по стенам, как крысы, которых поджаривают. Но можно позволить себе миг наслаждения триумфом. Она их больше не боится.

Она уверенно держит позицию, как все защитники Эйзенаха сегодня. Кто бы мог подумать, что у нее в душе столько мужества.

«Мы сильные. Тьма сгущается, но мы с ней еще поборемся».

Девушка с силой наступила на голову противника. Череп прогнулся, треснул, а потом и раскололся на части. От зловеще ухмыляющейся рожи остались только пыль и осколки.

– Во имя любви Зигмара, – произнесла Мила и осенила себя знаком кометы.

Она и раньше частенько говорила эти слова – то равнодушно и по привычке, а то и в сердцах, как проклятие. И вот впервые в жизни – правда впервые! – она в них поверила.

«Ты заставил меня поверить».

Вдруг она грубо отпихнула Дитера и ринулась к лестнице, по которой спускались с бастиона в город.

– Куда ты? – завопил Эрих, храбро отражавший напор очередного врага.

– Ворота открылись! – произнесла Мила, как ответ на все вопросы. Она сжала покрепче меч Питера и стала спускаться.

Фанатичное воинство Гусса бежало без остановки и на ходу распаляло себя криками. Большая часть проломилась сквозь ворота плотной беспорядочной кучей, люди отталкивали друг друга – каждый стремился первым вступить в смертный бой. И вот они сшиблись с войском мертвецов и принялись сражаться с поразительным исступлением: рубили нежить оружием, сделанным из чего попало, пинали ногами в плохонькой обувке, рвали мозолистыми пальцами.

Мертвецы даже не сразу дали им отпор. Передние ряды армии нежити не устояли, их смели в боевом раже и втоптали в землю. Самим фанатикам тоже досталось – кого-то в суматохе сбили с ног и задавили, другие напоролись на выставленные вперед клинки. Два войска, словно вышедшие из берегов потоки, схлестнулись и образовали месиво машущих рук и сверкающего металла.

Гусс шагал в бешеном темпе сквозь самую гущу противников, раздавая удары направо и налево.

– Что благородно⁈ – ревел он на ходу. – Что благословенно⁈

Его армия отвечала громогласным криком, от которого сотрясался воздух и колебалась земля:

– Смерть! Смерть! Смерть!

Первоначальный пыл атаки чуть схлынул, и тут уже туго пришлось людям. Мертвецы – кошмарные, безжалостные, безмолвные – наступали неотвратимо, а убить их оказалось куда труднее, чем живых. Их получалось остановить, только если снести голову или разрубить на куски. Даже с серьезными увечьями, без руки, с развороченным брюхом они шли и шли вперед, выставив уцелевшие лапы с жуткими ногтями или ржавые клинки.

Но теперь они бились совсем с другим противником: с тоже неудержимым войском Гусса. Фанатики совершенно не боялись врага, не то что вояки из свиты Трайхера; они плевали на тяжелые ранения, они без конца повторяли свое дикое заклинание и бешено бросались навстречу клинкам. Если их сбивали с ног, они ползли по грязи, вгрызались в лодыжки мертвецов, рвали сухожилия. Если у них вышибали из рук их жалкое оружие – тесаки и мясницкие ножи, – они дрались зубами и руками точно так же, как их враги.

Это побоище ошеломляло. И люди, и нелюди не ведали страха, никто и не думал обуздать свою ярость или отступить. Они выдавливали друг другу глаза, разрывали глотки, крушили ребра, ломали челюсти.

Вот один ходячий труп вонзил меч в живот орущего фанатика, резанул вбок – и рассек человека на две части. Тот рухнул, наружу полезли влажные внутренности, но из последних сил, рыча и булькая, умирающий схватил своего убийцу за ногу и повалил. С душераздирающим криком он оторвал череп мертвеца от позвоночника – раздался сухой треск. Двое растянулись бесформенной кучей кровавых ошметков вперемешку с осколками костей.

Наверное, предоставленные сами себе люди и нелюди просто перебили бы друг друга. Но войско фанатиков вел предводитель – Гусс. Там, где он появлялся, воины распалялись до крайности, словно их сейчас разорвет от желания убивать. В пылу беспорядочной схватки они выкрикивали его имя, и оружие мелькало в их руках так быстро, что глаз не успевал его увидеть.

Священник все время шел во главе своего воинства. Фанатики атаковали так быстро, как только могли бежать их ноги, но Гусс все равно опережал всех. Его боевой молот сиял ослепительным золотым светом и прочерчивал в воздухе длинные сверкающие линии. От этих движений ходячие трупы подлетали высоко вверх, переломанные, обрушивались под ноги соратникам Гусса, и те их добивали. Священник продвигался все дальше и дальше от ворот, полоса поверженных врагов за его спиной рассекала их единый строй. Мертвецы прекратили атаку на стены, ведь все больше их втягивалось в бой с армией фанатиков и их неистовым вождем.

Перед Гуссом возникла неуклюжая фигура с тяжелой алебардой наперевес. При жизни ее носитель, должно быть, казался здоровяком, его мертвенно-бледную плоть кое-где прикрывала изодранная военная форма. Тяжелая челюсть отвисла, и изо рта сочился бледный свет – словно горела свеча в светильнике. То, что осталось от кожи, покрывали черные язвы и синяки. Мертвец разинул пасть в беззвучном крике и взмахнул алебардой, целя прямо в горло Гусса.

Священник защемил рукоятку алебарды навершием молота и расщепил древко. Не давая врагу высвободиться, сделал выпад и дернул молот. Кошмарный противник качнулся вперед, но на ногах устоял. Гусс освободил руку и кулаком в латной перчатке врезал мертвецу по роже. Череп раскололся, вывалились иссохшие мозги. Гусс пнул безголовый труп ногой, и тот рухнул на землю.

Следующим движением священник отшвырнул в сторону еще двух нелюдей и внимательно огляделся в поисках следующей цели.

– Отец!

Этот голос, словно звонкий удар колокола, перекрыл шум сражения. У Гусса сжалось сердце. Он завертел головой, но вокруг только клубилась тьма, пронизанная сполохами огня и дымом, который несло ветром от подножия стен.

Сначала он не разглядел ничего, кроме скопления темных фигур: планомерное зверское побоище шло своим чередом.

А потом он увидел ее. Она кое-как прорубала себе путь сквозь строй мертвецов. С ней были еще бойцы – от страха они побелели, как полотно, но удары врагам наносили исправно.

– Назад! – заорал Гусс, не глядя отпихнул чьи-то загребущие руки и шагнул к ней. – Ты что здесь делаешь? Убирайся!

Мила засмеялась в ответ. Она без передышки махала мечом во все стороны, как ребенок деревяшкой, а ветер трепал ее светлые волосы.

– Зигмар с нами! – крикнула она, отбила занесенный над ней тесак и оттолкнула нежить, которая этот тесак держала.

Гусс раскидал в стороны десяток мертвецов, вломился между девушкой и ее противником, одним ударом молота раздробил его череп – только хрустнуло. Сгреб Милу в охапку и прижал к себе. И на миг забыл, что вокруг грохочет жестокая битва живых людей с ожившими покойниками.

– Сейчас же назад, в Эйзенах! – прошипел священник. Его глаза пылали гневом. Мила отпрянула в испуге – ей показалось, что даже кровопролитный бой и смерть не так сильно ее страшат, как этот его взгляд.

– Я подумала…

Гусс грубо встряхнул ее. Он вдруг ощутил, что гнев и страх – жуткий страх – вот-вот захлестнут его. Девушка смотрела широко распахнутыми глазами, перепуганная, ошеломленная.

– Я велел тебе оставаться на стенах, – отчеканил он.

– Я знаю, но…

– Сейчас же возвращайся. Не надо меня сердить, дитя мое.

Мила вывернулась из его хватки – корсаж треснул. Из глаз от обиды и потрясения брызнули слезы.

– Ты же говорил… – всхлипнула она. – Я думала…

Пока девушка пыталась собраться с мыслями, рядом возник ходячий труп, тощий как палка и хлипкий. Гусс отскочил от Милы, кинулся на врага, повалил его наземь и сам повалился сверху. Он яростно боднул мертвеца в лоб, и от соприкосновения с нечестивыми останками пергамент на его челе вспыхнул пламенем. Нелюдь завопил как от боли. Гусс вскочил, навис над извивающимся врагом, обеими руками поднял молот и ударил изо всех сил. Грудная клетка мертвеца ушла глубоко в политую кровью землю. А Гусс бил снова и снова, пока от противника не остались только ошметки плоти и лужица запекшейся крови.

Тяжело дыша, он повернулся к девушке, протянул руку, но она отпрянула.

– Я не вынесу, если с тобой что-нибудь случится, – сказал он вдруг робким, севшим голосом. – Понимаешь, девочка моя? Не вынесу, если что-то случится с тобой!

Мила снова вытаращила глаза, не зная, изумляться или обижаться.

– А? – переспросила она по-детски. – Ты что, готов отправить на смерть всех этих людей, но не меня?

– Все, хватит вопросов! – отрезал Гусс, взял молот на изготовку и угрожающе повел им по сторонам. – Ты и те, кто пришел с тобой, – быстро назад, на стены. Жди меня. Я вернусь, обещаю. Все, иди.

Он не стал ждать, пока она сделает как велено. Знал, что она послушается. В его сторону как раз ковыляла группа нелюдей – видимо, заметили, что он отвлекся, и решили, что сейчас его проще одолеть. Нужно задержать их, только так он мог дать Миле возможность уйти невредимой.

Священник шагнул навстречу врагам и с первобытным восторгом взмахнул золотым молотом. Как всегда в бою, оружие показалось легче перышка. Мертвецы ковыляли в его сторону без тени страха, как и свойственно их потусторонней натуре.

«Убивать с наслаждением хоть и бывших, но людей – это ведь грех», – подумал он.

И бросился бегом, набирая инерцию, которая придаст смертоносную силу ударам его молота.

«Но если это спасет ее, я приму этот грех».

Гусс замахнулся, вложив в движение силу разбега, и с мрачным упоением увидел, как полетел в сторону еще один череп, снесенный грубым, яростным ударом.

Он еще многих безжалостно сокрушит одного за другим, пока не перебьет всех без остатка.

«О Зигмар милосердный, если это ее спасет, я каждого из них убью с наслаждением!»