Текст книги "Герои Империи (сборник)"

Автор книги: Крис Райт

сообщить о нарушении

Текущая страница: 61 (всего у книги 78 страниц)

Глава шестая

Постоялый двор Гайстрих был захудалый и неприглядный, как все такие строения к югу от Мидденхейма. Возводя его, заботились не о красоте, а исключительно о том, чтобы он выполнял свою задачу. Судя по официальной летописи, Гайстрих разрушали за последние три столетия восемнадцать раз. Это еще неплохо для отдаленного форпоста в Драквальде. Со многими другими постоялыми дворами это происходило чуть ли не каждые два года, и их отстраивали заново, как только последние враги уходили обратно в чащу.

Враги нападали разные, и вовсе не люди. Иногда из темного лесного нутра неожиданно налетали разъяренные стаи гоблинов. Но чаще приходили зверолюды, извращенные карикатуры на людей, – они тянулись на запах крови, или же их сбивал в банду некий разум, угнездившийся в самом сердце леса, в таинственных стадных камнях. Болтали, что когда-то на лесных дорогах встречались даже крысы ростом с человека, но к этим слухам мало кто относился серьезно.

По правде, не так уж и важно, какого еще рода жуть породил лес. Ясно одно: Драквальд необычайно опасен и укрывает в своих недрах много всяких невиданных зловещих чудовищ. Победить это зло можно только одним способом – вырубить все до единого деревья от Мидденхейма до Мариенбурга, а эта задача выходила далеко за рамки возможностей Империи, истощенной и измученной войной. Оставалось одно: бесконечно поддерживать баланс сил, не дающий никому преимуществ. Люди обносили города стенами и зорко охраняли. На главных дорогах стояли гарнизоны и ходили патрули. Время от времени устраивались серии карательных вылазок, которые подрывали боеспособность врагов и снижали их готовность к нападениям, но сломить их окончательно не могли.

Постоялые дворы являлись частью этой шаткой и несовершенной системы – они торчали, каждый сам по себе, на основных торговых магистралях через равные промежутки пути. На первый взгляд они напоминали просто большие трактиры или гостиницы, каких полно в более цивилизованных частях Империи, но при ближайшем рассмотрении драквальдские подворья оказывались миниатюрными крепостями с многочисленными башнями, стенами толщиной футов в пять и готовыми к обороне баллистами на мощных подставках. В каждом стоял гарнизон из нескольких сотен человек, а обслуги, помощников и разного рода праздношатающихся там торчало еще больше. То есть любой постоялый двор по сути представлял собой маленький укрепленный город, форпост в глубине враждебной территории, где все старались держаться начеку и вечно ждали худшего.

А ведь это взрывоопасная смесь, думал Эйхманн, потягивая из кружки отвратительную бурду – здесь это называли пивом и безбожно разбавляли. Вооруженные люди месяцами напролет заперты в замкнутом пространстве, подогретые выпивкой и лишними монетами в карманах и постоянно находящиеся под угрозой гибели.

Это просто чудо, что постоялые дворы еще держатся, а их обитатели друг друга не поубивали. Хотя, может, где-то и поубивали – о таких вещах, конечно же, не докладывают высокому начальству.

– Вот пытаюсь вспомнить, – проронил лесник Гартнер, наклоняя оловянную кружку и разглядывая рябь осадка на донышке, – пил ли я когда-нибудь пиво хуже.

Они вчетвером – Эйхманн, Гартнер, Дехер и Удо – сидели за длинным столом в одной из четырех имевшихся здесь пивных. Заведение провоняло застарелым потом, разбавленным хмельным зельем, мочой, гнилой соломой и тухлятиной. Тяжелые потолочные балки словно грозили сверзиться на голову. По мазаным стенам тускло горели сальные свечи в железных канделябрах и еще пуще коптили и без того задымленные поверхности.

Дехер молчал и мрачно глядел в кружку. Удо с видом знатока посмотрел на Гартнера.

– Это еще ничего, – сказал он, с хлюпаньем втянул в себя содержимое носоглотки и сплюнул на грязный пол. – Ты в Остланде не бывал? Там в пиве червяки плавают.

– И как, тебе понравилось? – отозвался Дехер, все так же глядя на покрытую подозрительной пленкой жидкость в своей кружке.

– Между прочим, – задумчиво протянул Удо, – это оказалось не так уж и плохо. Заодно и закуска.

Гартнер неодобрительно сморщил длинный нос.

– Шутишь, Удо? Так шутили у тебя в полку в старые добрые времена?

– Да какие шутки, – ответил Удо и снова отпил большой глоток. По обширному подбородку стекла ржаво-коричневая струйка. – Набьешь брюхо червяками – и шагаешь целый день без усталости. И для кишок полезно.

– О рога Таала, – пробурчал Дехер.

– В самом деле, – вставил Эйхманн, которому надоел этот треп. – Эта дыра напоминает задницу и без твоих, Удо, воспоминаний. К счастью, мы здесь проведем всего одну ночь.

Дехер поднял глаза от кружки. Физиономия его была загорелая, небритая и кислая, как здешнее пиво.

– Ну, и каков план? – спросил он. – Людей ввели в курс дела?

– Да, – ответил Эйхманн. – Им рассказали то, что они имеют право знать.

Гартнер поставил кружку.

– И что вы им поведали? – поинтересовался он. – Они раньше бывали в Драквальде?

Эйхманн сложил на столе загрубевшие руки.

– Им доводилось иметь дело с культами. Они знают, что их ждет, и не струсят. Большая их часть была со мной два года назад, когда мы разгромили сборище колдунов Босха, а там произошло несколько… неприятных случаев. Они справились, и я им доверяю.

Дехера это явно не убедило.

– Не сомневаюсь, – бросил он. – Я на вашем месте тоже доверял бы. Но здесь не Мидденхейм, дорогой охотник на ведьм. Это Драквальд.

– Да, мне сообщили.

– Да ну? Вы правда понимаете, во что ввязываетесь?

– Это легко – слушать разные истории, командир, – вклинился Гартнер. – Здесь все болтают про лес что попало, как старые бабы. Всю эту чушь про крики по ночам, исчезнувших младенцев и ведьминские свечи, мерцающие, когда на небе обе луны, – все это вы услышите.

– И это все правда, – добавил Дехер и скривился в мрачной усмешке.

Эйхманн отпил еще глоток разбавленного пойла и тут же пожалел об этом. Желудок явно собирался протестовать, а значит, ночь предстоит неспокойная.

– Так скажи мне, – начал он, с гадливостью облизывая губы, – я ведь для этого тебя нанял: каким историям верить?

Дехер и Гартнер переглянулись и обменялись одинаковыми кривыми ухмылками.

– Лучше всего плюнуть и вернуться домой, – попросту сказал Дехер. – Но я вижу, вы полны решимости заварить эту кашу, так что придется кое-что сделать, чтобы повысить вероятность остаться в живых.

Гартнер покивал.

– Идти надо только днем и только когда солнце высоко в небе, – сообщил он. – Держаться торных троп и с них не сворачивать. Если же нужно проложить путь сквозь чащу, то придется продвигаться медленно, срубая на своем пути все, что только может вырасти заново, причем под самый корень.

– Ночью станем жечь костры, – подхватил Дехер. Они высказывались по очереди, как супруги, прожившие вместе много лет и привыкшие договаривать друг за другом. – Затаиться от самого леса не получится, и придется тратить много дров ради света и тепла.

– Лес ненавидит огонь, но он его и боится, – развивал мысль Гартнер. – Кроме того, приближающихся чудовищ мы таким образом увидим чуть раньше.

– Любой, кто покинет строй даже на мгновение, – покойник, – продолжал Дехер.

– Да это понятно, – нетерпеливо заметил Удо. – Мы же не дураки.

– Точно? – спросил Гартнер с видом превосходства. – Точно кое-кто не решит отбежать по нужде – мол, я совсем рядом с дорогой, быстренько управлюсь и догоню остальных?

– А не станет кое-кто слушать голоса? – вторил ему Дехер. Они явно уселись на любимого конька. – Их трудно не слушать. Вообразите – каждую ночь кто-то шепчет вам на ухо: иди под деревья! Здесь только я и мои сестры. Иди к нам, под деревья!

Гартнер ухмыльнулся.

– О, голоса! – вздохнул он. – Именно ночью, обратите внимание, когда вы полусонный и шарахаетесь от любой тени, вы их и услышите.

Эйхманн напрягся. Он не сомневался, что лесорубы говорят правду, но ему не нравилось, как они при этом куражатся.

– Ваши предупреждения приняты к сведению, – отрезал он. – Я поговорю с людьми. Они мидденхеймцы и знают об этом лесе все.

– Нет, не все. – Гартнер теперь говорил тихо и серьезно. – Они, скорее всего, знают леса вокруг своих деревень, где худшее, что они могли встретить, – это полудохлый от голода волк или старый, бормочущий заклинания отшельник. Повторю еще раз, чтобы вы не забыли: это Драквальд.

– И дела тут идут все хуже, – с сожалением подметил Дехер. – Что-то в этих местах пробудилось по непонятной причине. В целых деревнях погибло все живое, к востоку отсюда, всего в нескольких днях пути на юг от Эйзенаха.

– Это крестьяне, – фыркнул Удо. – Они не умеют воевать.

– Вы не понимаете, – твердо сказал Гартнер, поставил кружку и строго поглядел на Удо и Эйхманна. – Мертвые покидают могилы и выходят, когда луны полные. И зверолюды тоже. Они копошатся там, в глубине, в самом сердце всего этого.

– Зверолюды. – Эйхманн кивнул. – Так вот в чем дело. Тотемы Бохфельса были шаманские, да и остальные тоже.

– Их там целые стада, – сказал Дехер, качая головой. – Надеюсь, ваши люди справятся.

Тут Удо потерял терпение.

– О глаза Морра! – выругался он и брякнул кружкой об стол. – Я их сам обучал, и они уже дрались со зверолюдами. Все мы умеем сражаться.

Гартнер наклонился вперед и вперил в помощника Эйхманна мрачный взгляд.

– А как же, – сказал он. – Вы дрались со зверолюдами на открытом пространстве, когда они нападали на обжитые людьми места. Вы не видели, каковы они на самом деле, в их естественном состоянии. Мне приходилось видеть такое, от чего любой «умеющий драться» сбрендил бы, не сходя с места. Если вы не видели во всей красе их сборищ при свете Моррслиб, то вы никогда – никогда! – не знали, что такое страх. Они ревут, и от этих звуков сердце готово остановиться. Они танцуют вокруг стадных камней, сокрушают копытами человеческие черепа, возбуждаясь и исходя слюной. Они пьянеют от убийств, они с ума сходят от них…

– Чаща леса – это их земля, – продолжал Дехер. – Их там все боятся, и они в своем праве. Если мы наткнемся на след их орды, то вернемся сюда, причем бегом. Вы могли бы притащить с собой вчетверо больше воинов, и это вам не помогло бы. Я говорю серьезно, дорогой охотник на ведьм. Оставьте мысли о непреложном предназначении человечества – взять верх над лесом и тому подобное. Если мы будем под деревьями и они нас учуют, мы приведем из леса к людям все девять кругов преисподней.

– Слушайте, что он говорит, – подтвердил Гартнер, кивая. – Я люблю всем сердцем святого Господа нашего Зигмара и молюсь в Его храме трижды на каждый праздник, но я видел, как священники бросались очертя голову в лес со своей святой водой и ни одни не возвращался. Неправильно полагаться лишь на веру, командир. На одну только веру. Вы тогда погибнете.

Эйхманн криво улыбнулся этим словам, и шрамы на блеклом лице натянулись.

– Ох, не трудись мне это объяснять, лесник, – проговорил он. – Об этом я знаю все.

Мертвецы наступали из полутьмы, волокли себя на ломаных ногах, жутко скалились оголившимися челюстями. На некоторых еще остались обрывки одежды, другие представляли собой просто кожу и кости с суставами, как шнурами обвитыми жесткими сухожилиями. Одни на ходу шептали, бредили, повторяли одно и то же; другие не произносили ни звука и напоминали полупрозрачные тени.

Ужас волной катился перед ними, словно проступал из самой земли. Он схватил лапой сердце Милы и сжал.

Она же не воин. Она сроду не сражалась. Непреодолимо захотелось плюнуть и вовсе не драться. Она уже почти не помнила, каким молодцом билась в Хельгаге, и сейчас хотела только одного – лечь, и пусть придет конец.

Может, это не такая уж и плохая смерть. Если все закончится быстро, она и испугаться не успеет.

– Я удержу их в дверях, – сообщил Гусс. Он, как всегда, воплощал саму невозмутимость. – Стой сзади. Следи за окнами.

Мила обернулась. Окон вдоль нефа было восемь, по четыре с каждой стороны. В трех из них стекло уцелело, хоть и треснуло, остальные открылись всем ветрам. Проемы высоко, она бы так запросто не допрыгнула, но понятно, что нежить это не остановит.

Шлехт снова принялся раскачиваться на корточках и тихо всхлипывать.

Мила, стараясь преодолеть спазмы в животе, схватила его за плечо и тут же отдернула руку – пальцы сомкнулись на кости почти без плоти, хрупкой, как яичная скорлупа.

– Ты можешь драться? – спросила она с тревогой. – Оружие у тебя есть?

Шлехт даже ухом не повел, только продолжал раскачиваться, бессвязно бормоча. Глаза у него смотрели в разные стороны.

Мила рассердилась и решила – да ну его! Она заняла позицию с мечом в центре нефа и медленно поворачивалась от одного окна к другому, ожидая, что вот-вот через них полезут ожившие мертвецы.

– Не бойся, – шептала она сама себе. – Не бойся. Не бойся.

Нелюди доковыляли до дверей. Громоздкая фигура Гусса загораживала обзор, но Мила услышала, как они устремились в атаку, топая и шипя от ярости, как засвистели в воздухе клинки, которые они непонятно где взяли.

Затем послышались удары боевого молота, треск и хруст костей. Гусс не проронил ни слова. Он просто взялся за дело – уверенно и умело взмахивал оружием, наносил удары, плавно отступал обманным движением и вдруг бросался вперед, раскидывая нелюдей в стороны.

Их оказалось ужасно много, они наступали и наступали рядами, тупо наседали, хромая и ухмыляясь. А он обрушивал на них золотой молот, словно тот легче перышка, вновь замахивался, прицеливался, чтобы попасть точнее, и снова наносил удары.

Тут Мила услышала из окна царапающий звук и повернулась туда. В проеме показался длинный тонкий палец, потом второй, за ним еще, наконец просунулась вся костлявая кисть и вцепилась в каменный подоконник.

Девушка подскочила, как смогла прицелилась и рубанула. Металл прошел сквозь высохшую плоть и зазвенел о камень. Раздался дикий крик, что-то тяжело упало на землю с той стороны, а с этой полетели на пол отрубленные пальцы. Мила осмотрелась и вовремя заметила, что в другое окно с противоположной стороны нефа пролезла еще одна рука, уже крепко ухватилась за подоконник, еще немного – и ее обладатель подтянется и влезет внутрь.

Мила бросила отчаянный взгляд на Шлехта. Слишком много окон, ей одной не справиться! Безумец не шелохнулся, он так же смотрел перед собой невидящими глазами, бубнил под нос и всхлипывал.

Девушка устремилась к дальнему окну, врезала клинком по руке, цеплявшейся за неровности камня, – и снова получилось: руку она отрубила, а ее хозяин, с неприятным хрустом рухнул на землю за стеной. А тем временем с двух разных сторон нефа в окна лезли еще две руки. Гулко зазвенело в дальнем конце часовни – вылетело одно из оставшихся стекол.

Мила ринулась в ту сторону. Ее захлестывало отчаяние.

«Их слишком много. Слишком много! Они ворвутся к нам, они нас схватят, и мы сделаемся такими же, как они».

Она бестолково замахала мечом в сторону лезущих внутрь пальцев и сначала не попала. Следом за этой тянулась другая рука.

Мила наносила и наносила удары, неистово, почти все время промахиваясь, но у нее все-таки получалось рассекать иссохшую, словно бумажную плоть.

«О боги, мы обречены. Мы здесь погибнем. Нас поймали, как мышей в мышеловку».

Девушка снова метнулась к другому окну, тяжело дыша. Ладони взмокли, сердце колотилось как бешеное. Они вот-вот ворвутся.

«Их слишком много. Слишком много!»

Через окно, от которого она только что отбежала, лез мертвец – он уже просунулся наполовину и продолжал карабкаться.

Мила кинулась обратно и подскочила как раз в момент, когда серокожее чудище грохнулось на пол часовни. Она махнула клинком поперек и рассекла тощую шею. Череп отскочил, треснул от удара о камень и откатился в пыльный угол.

В это время через окна протискивались другие нелюди. Уже три чудовища свесились из проемов и свалились на пол.

Мила отчаянно ринулась вперед с намерением рубить сплеча, пока они не поднялись.

Она даже смогла нанести несколько удачных ударов, пока они пытались обрести равновесие на шатких ногах. Но пока девушка рубила мечом в одном месте, новые незваные гости лезли через другие окна. Вот внутрь проникли еще трое, а вот и шестеро, а следом еще десять.

Мила, осторожно пятясь, отступила к центру нефа и остановилась рядом с поскуливающим жалким Шлехтом. Она до поры держала нежить на расстоянии резкими взмахами меча.

– Мне их не сдержать! – завопила она, не в силах больше бороться с ужасом. Горло сжалось и забулькало.

Ходячий труп, оказавшийся ближе других, ухитрился протянуть к Миле руку, несмотря на все ее попытки защититься. Холодные пальцы впились в плечо. Девушка вскрикнула, резко отшатнулась и ударила по мерзкой лапе. Та оторвалась по локоть и шлепнулась на пол, а ее бывший обладатель, не замечая потери, снова шагнул к Миле. Пришлось нанести еще три удара, и последний отсек голову твари, но тем временем остальные-то наступали!

Мила схватила Шлехта за шкирку и потащила. Он почти ничего не весил. Так девушка неуклюже пятилась почти до дверного проема, где держал оборону Гусс.

Мертвецы почуяли, что одерживают верх, и подступили совсем близко. В их глазницах мерцал бледный огонь, а оскаленные челюсти словно широко улыбались.

– Мы доберемся до тебя, – шипели они – словно камыш шелестел на ветру. – Мы схватим тебя, и ты станешь одной из нас.

Мила махала и махала мечом, и каждый взмах давался все тяжелее. Внутри часовни скопилось уже несколько десятков чудовищ, и они наступали, шатаясь, растопырив руки и шевеля пальцами. Они не набрасывались, а клонились в ее сторону, как пьяные, жутко шептали и скалились. Накатил леденящий ужас.

– Чтоб вам провалиться! – заорала она со слезами в голосе. – Сгиньте! Сгиньте!

Протянулась очередная лапа, длинные пальцы схватили девушку сбоку, вцепились в юбки, впились в бедро, как холодные железные клещи.

Она увернулась и перерубила неживую кисть, но до ее спины дотянулись другие руки. Она неистово хлестала клинком во все стороны, рассекая жадные мертвые конечности, а их становилось все больше.

И вот чьи-то лапы с недостающими пальцами уцепились за меч и резко выдернули его из рук.

Меч исчез в массе серых, непрерывно шепчущих рож, Мила проводила его глазами и поняла, что вот теперь все. Она врезала кулаком ближайшему мертвецу и тут же отдернула руку – кулак пробил его, словно ветхий мешок с костями. Тем временем холодные клешни сомкнулись на ее лодыжках, словно кандалы. Девушку ухватили за талию, она потеряла равновесие. Мир перевернулся вверх тормашками, и Мила грохнулась навзничь. Тут же над ее лицом нависла жуткая морда – челюсти распахнуты, из пасти воняет смертью. Два ряда зубов нацелились на шею, и Мила в ужасе зажмурилась, чтоб не видеть кошмарного последнего мига своей жизни, когда эта жуть ее загрызет.

Тут воздух всколыхнулся оттого, что над ней просвистело что-то тяжелое. Клешни отпустили ноги, и девушка открыла глаза.

Это Гусс пришел на помощь. Молот неутомимо крутился вокруг него смертоносным ореолом. Золотое навершие поражало мертвецов, они отлетали в стороны и впечатывались в стены. Священник поднимался на цыпочки, поворачивался, раскачивался, и тяжелое оружие работало с потрясающей, совершенной точностью.

Серой нежити стало не до Милы – они все теперь наступали на Гусса, почуяв в нем настоящую угрозу. К тому времени в часовню их проникли уже десятки, они толпились в узком нефе, наседали на священника, отпихивали друг друга.

Шлехт съежился в сторонке, обхватил голову руками и по-детски всхлипывал. Мила заерзала, подползая к нему и стараясь держаться под защитой Гусса, ведь он единственный твердо стоял на ногах и сражался.

Священник-воин выглядел великолепно. Мила притаилась рядом с размазывающим сопли Шлехтом, смотрела на Гусса и вспоминала, как он сражался в Хельгаге. Казалось, ему все нипочем. Он оказался куда проворнее нежити и гораздо сильнее ее. Его молот летал по воздуху туда-сюда, и всякому, кто попадал под удар, приходил конец. Гусс успевал поворачиваться во все стороны, ни на миг не останавливаясь и не произнося ни звука. Он крушил и громил, сметал ряды шипящих нелюдей. Их искалеченные остовы, кувыркаясь, разлетались в стороны.

Они нападали, а он их уничтожал. Они тянули кривые когти к его лицу – он отшвыривал прочь костлявые руки. Они бросались под ноги, щелкая разболтанными челюстями, – он давил их сапогами. Они налетали саранчой – его молот прокладывал в их гуще борозды, как плуг на пашне. Он разносил их в клочки и развеивал в пыль, бестолково клубящуюся в воздухе.

Мила не могла ни оторвать глаз от этого зрелища, ни закрыть рот. Шлехт, неспособный вынырнуть из мира своего безумия, продолжал бессвязно булькать. А девушка смотрела на священника-воина, и тиски страха, сдавившие ее сердце, потихоньку разжимались.

«Они не могут ничего с ним поделать. Он – их погибель».

Зловещая целеустремленность мертвецов пропала. Они теперь нерешительно топтались и явно боялись смертоносного молота. И с подкреплением у нежити стало туго: ни в окна, ни в двери больше никто не лез. Оставшиеся в часовне пробовали снова атаковать, но как-то вяло. Свет в их глазницах потускнел, движения замедлились.

«Он их сокрушил!»

Шлехт перестал хныкать, вместо этого поднял взгляд и оглядел картину побоища. Налитые кровью глаза снова выпучились, зато дрожь поутихла.

А вот Мила все никак не могла перестать трястись. Даже если бы она добралась до своего меча, то сейчас не сумела бы применить его по назначению. Сердце бухало в груди, девушка взмокла от пота.

Зато теперь она точно знала, что доживет до рассвета. Пока Гусс продирался сквозь последние ряды мертвецов, до нее доходило: она увидит новый день!

Она не могла отвести от священника сияющих глаз.

«Кто ты?»

Он словно чудо, посланное высшей сущностью, словно воплощение несокрушимой силы, почтившей своим появлением этот недостойный мир! Даже сквозь страх и потрясение она осознала, с каким суровым, великим и совершенным человеком ее столкнула судьба.

А она? Жалким комочком притаилась рядом с таким же жалким Шлехтом, на грязном полу, в разрушенной часовне, в самом сердце разоренной земли.

«Во имя всего святого, кто ты?»