Текст книги "Избранные циклы фантастических романов-2. Компиляция. Книги 1-16 (СИ)"

Автор книги: Кирико Кири

В этом не было ничего необычного, все хотели кушать и выживал сильнейший. Это было естественно и, возможно, это помогало выживать людям. Однако для солдата это не играло никакой роли. Они нарушали закон, с какими бы убеждениями это не делали.

Идеалисты, они и в аду идеалисты, иногда на таких мир строится. А иногда они рушат этот мир.

Подойдя ближе, он ни секунд не раздумывая, просовывает руки между двумя мужиками, закрывающими ему проход, что наблюдали за дракой, и без усилий расталкивает их.

– Эй! – раздаётся обиженный голос, однако дальше слов дело не пошло. Солдат же, толкнув плечом третьего так, что тот отшатнулся, и даже не заметив этого, добрался до драки.

Схватил за плечо одного, заставив скривился от боли, после чего не сильно стукнул второго в район локтя, от чего мужик сразу отпустил девчонку. Та рухнула на землю. Парень, что оказался в руке у солдата, попытался было ударить его… и сломал себе руку об броню; вскрикнул, словно девчонка и расплакался.

Он отбросил воющего парня в сторону, отчего тот упал в грязь, подняв брызги, и рывком поднял на ноги грязную, чумазую девчонку со ссадиной на лице.

– Что здесь происходит? – заупокойным голосом спросил солдат, оглядывая всех пятерых.

– Она деньги украла у меня! Медяк! – тут же вскрикнул второй, что держал её за тело до этого. Он выглядел жалко, сам грязный, подранный и чумазый. Ещё один лишившийся по какой-то причине дома. Однако, в отличие от ребёнка, он имел куда больше шансов выжить даже потому, что мог работать руками. Девчонке же оставалось лишь торговать собой, и они обычно долго не жили, умирая в руках какого-нибудь клиента, что, отказавшись платить, просто разбирался с жертвой.

– Я не крала медяк, – слишком спокойно для ребёнка в такой ситуации отозвалась девчонка.

– Лжёшь, вшивая ведьма, – вскрикнул бродяга, указав на неё пальцем.

– Покажи медяк, – спокойно сказал солдат.

На бледной ладошке тут же появилась монетка, обточенная с одной стороны. Обточенная, потому что до этого этой монетой сам солдат кое-что чинил в своих доспехах. Хотя даже без такого верного признака было ясно, что тот человек лжёт.

– Лжёшь, босяк, – посмотрел на него солдат.

– Не лгу! Это мо…

Он получил удар в зубы, лишившись сразу трёх. Отшагнул и упал в грязь.

– Я дал ей этот медяк, босяк. Он не твой. Так что закрой грязный рот, пока я не укоротил тебе руки за воровство, – его рука легла на меч. – А ты, – глянул солдат на девчонку, – беги отсюда.

Та под жадными взглядами остальных скрылась за домами. Юркнула, словно хорёк за угол, и была такова.

– Она ведьма! – стоило ей скрыться тут же рыкнул один из троих, которых он раскидал. – Она рыжая! Она ведьма! Она не заслуживает жизни!

– Заткнись, смерд, – бросил солдат, заставив того отшатнуться. – В этом мире ведьмы давно уже не враги людям. И никогда не были.

– Она злая ведьма, – буркнул другой. – От неё чувствуется зло. Ведьма ведьмам рознь, но в любом случае они все зло. Их надо убивать, а тела сжигать, чтоб они не поднимали мёртвых.

– В нашем королевстве нет гонения ведьм, смерд. И прежде, чем ещё раз сказать нечто подобное, подумай над своими словами. Я имею право тебя казнить за распространение клеветы и намеренное разжигание розни в тяжёлое время. – Хотя этого мужчина и не увидел, но солдат оскалился. – А могу просто убить, потому что мне так хочется.

Мужчина нервно сглотнул, покачал быстро головой и отступил. Отступил, как отступили все остальные, словно побитые псы, дравшие кошку, но попавшие под волка. Мир не менялся, выживают сильнейшие, слабейшие или приспособятся, или сдохнут.

А на эту часть мира опускался вечер. Сегодня идти дальше не имело смысла, солдату стоило найти ночлег уже здесь, в деревне и поспать нормально впервые за много дней.

Солдат уже выходил из деревни, когда всё случилось.

В этот день безнадёжье этого мира решило скрасить день ещё более унылой погодой, низкими тучами и влажным воздухом, который стал в разы холоднее и старался пролезть в каждую щель. От такой погоды в мире просто не оставалось сухого места, так как влага была везде. А холодный воздух хорошо дополнял эту картину. При такой погоде практически основным цветом был серый. Мягкий пепельный серый цвет абсолютно всего, словно каждый сантиметр этого мира покрылся пеплом, из-под которого проглядывались настоящие краски.

После ночёвки в той же самой таверне на каком-то дряблом мокром от влажности матраце, солдат чуть ли не с радостью покинул это богомерзкое заведение. По крайней мере, ту часть, где он ночевал. Разницы оттого, что он спал в лесу особо не было; на такой матрац даже больной, умирающий от проказы человек не ляжет. Потому лёг на него он исключительно в броне. Единственным плюсом можно было посчитать то, что здесь было теплее, чем снаружи. Но то был единственный плюс, не стоящих своих денег.

Даже не позавтракав, солдат вышел из таверны. Он бы с удовольствием заполнил пустой желудок даже ненавистным картофелем, под тихие утренние разговоры людей, что разносились своеобразной музыкой, но на этот раз у него были другие планы.

В этих лесах, что находились дальше от мест сражений и крупных деревень с городами, ему на глаза попадалась пусть и редкая, но дичь. Редкие мелкие птицы, какие-то пухленькие грызуны и даже заяц. С рогами. Это было что-то новенькое, но привередничать было не время. Местные тоже не сидели без дела, однако около города вообще ничего не было; некоторые от безысходности вообще ели траву. А здесь что-то да водилось.

Шлёпая сапогами по уже привычной грязи, солдат сразу же пересёк площадь, где собралось на удивление много народу, и двинулся к противоположному из которого пришёл выходу. Сейчас стоило пойти и поинтересоваться, что происходит, просто потому что… потому что надо, это его долг. Пусть старый и покрывшийся пылью, но долг. Долг нести правосудие.

Но мелкую мысль о том, что надо бы проведать, что там, сменила мысль о хорошем добротном жирном мясе на вертеле, пропитанное запахом костра. Он уже очень давно не ел мяса, так что такой подарок судьбы будет весьма кстати. Невозможно есть одну картошку. Это когда она вообще есть.

И стоило ему выйти на границу деревни, как подарок судьбы сам выполз на обозрение.

Жирный рогатый заяц, с густым серым мехом, явно отъевшийся перед зимой, лениво перебирал лапами прямо по краю дороги. Удивительно, что здесь, при вечно убогой погоде, когда лес буквально блестит голытьбой и пытается заставить своим видом свести тебя счёты с жизнью, может водиться что-то, что толще веток на деревьях.

Замерев на месте, солдат буквально стал статуей. За время своей службы он научился много чему, включая стоянию неподвижно. Или метать ножи. Не самый полезный навык, но иногда он спасал его и его боевых товарищей. И за время войны поднялся на достаточный уровень, чтоб с этого расстояния попасть в бегающий обед. Причём обед, ужин, завтрак и обед, если не сильно расходиться.

От одной такой картины у солдата свело живот, который тихо жалобно заурчал. Из набедренной сумки появился двусторонний метательный нож. Очень медленно солдат доставал его из сумки, после чего заносил руку, уже целясь…

Крик разрезал утреннюю тишину деревни, с трудом пробиваясь через тяжёлый влажный воздух.

Рогатый заяц вздёрнул уши и тут же дал дёру метров на пятьдесят от солдата, после чего дразняще остановился на краю дороги замерев. С такого расстояния ножом попасть было нереально. Солдат чуть не взвыл от боли и обиды, прикусив губу, а живот требовательно заурчал. Видя, как мечта твоих последних месяцев ускользает из рук, это было действительно больно. Если он сейчас бросится за зайцем, то вероятность даже на бегу достать цель будет высокой, главное сократить расстояние.

Но… за спиной вновь раздался крик, который перерос в крик толпы.

Солдат замер перед неприятной дилеммой, царапающей дверь в его душу, точно обессилевший странник, взывающий о помощи – он может догнать зайца, и он может прямо сейчас ринуться обратно. В голове проскользнула мысль, что хрен с этой деревней, пусть убивают кого хотят, это не его проблема. Разве он мало отдал и мало сделал? От одного раза не станет. Однако…

Сделав шаг вперёд, солдат вновь остановился. Едва слышно засопел, лицо сморщилось, словно он сейчас расплачется. Приподнял руку с ножом и… медленно опустил вниз, понимая, что разменивает своё ближайшее приятное будущее на неблагодарную работу. Солдат развернулся и пошёл обратно, в то время как заяц просто ускакал в лес.

Погонись за ним, он смог бы поймать свой обед, но не смог бы вернуться вовремя.

И причиной этому послужила не гордость, не великая цель, ни честь и ни какие-то придуманные человечеством попытки придать значимость поступкам. Обычное милосердие, в котором многие почему-то бояться признаться. Словно это являлось страшной слабостью. Слабостью, которую нужно было искоренить.

Солдат, прошедший не одну битву, был милосердным. И хоть он пытался скрыть это под «так надо», «так нужно» и «просто потому, что могу», реальность была иной.

Он быстрым шагом, ещё не вытаскивая меч, но пряча двусторонний нож, приближался к толпе, которая окружила столб для сжигания преступника. Но что-то подсказывало солдату, что там отнюдь не преступник. В прочем, как и обычно.

Окружившие люди сворой каких-то голодных гиен стояли там полукругом, маша небу кулаками, что-то крича и ругаясь. Их серые, грязные, пропитанные безысходностью лица были искажены злобой. Не гневом или злостью, а гнилой злобой, желанием просто карать, без взгляда на то, кто перед ними теперь. Это жуткое зрелище солдат видел уже не раз. Когда они брали города, терпя при этом огромные потери, нечто похожее было у солдат на лицах, когда они хотели мстить. Мстить всем подряд, вне зависимости от пола и возраста.

Здесь было то же самое.

Словно обезумевшие, они кричали «На костёр!» с таким остервенением, словно от этого зависела их жизнь. Их лица исказились, словно сделанные из воска, который потёк: обесформленные, пугающие, словно принадлежащие не людям, а тварям, что иногда вылазят посреди ночи, охотясь на путников. Все они словно впали в транс, крича всё громче и громче, под визги главного заводилы где-то в центре у места будущего костра. Их обуяло безумие, всех, кто здесь присутствовал; кто-то смеялся, у многих играла улыбка на искажённом лице.

С такими людьми было бесполезно спорить, бесполезно разговаривать и просить прекратить. Они не остановятся, пока их не остановят.

Не замедляя шага, солдат схватил за плечи и буквально отшвырнул двух человек в стороны. Что-что, но система дала помимо бед и плюсы – тот, кто упорно тренировался, мог быть куда сильнее обычных деревенских смердов.

Он расталкивал толпу перед собой, пробиваясь через их стройные ряды к центру. Каждый толкнутый им словно приходил в себя, с удивлением глядя солдату в след и оглядываясь.

Так, расталкивая всех подряд, солдат прорвался к самому центру и заметил до боли знакомую картину – они жгли ведьму. В этот момент он сам поверил в это, так как уж слишком девушка с огненно-рыжими волосами выглядела спокойной, пусть и обречённой. Словно она не боялась происходящего, лишь принимала его как данность. Девушка лишь смотрела на всех спокойным взглядом, словно жалела каждого в этой толпе.

«Она действительно ведьма», – подумал солдат. Причём подумал не в обычном смысле, когда речь идёт об обладающей магией. Тут смысл был скорее в негативном ключе.

Перед ней, словно священник, читающий проповедь, стоял человек в длинном балахоне. Солдат его вроде уже видел в таверне в окружении других, когда они о чём-то шептались. Он поднимал над головой факел, крича истерическим голосом в трансе:

– ГОРИ!

Толпа неистово вторила ему, словно обезумевшее стадо. Всё вокруг выглядело безумием. Словно свой маленький озверевший и лишившийся ума мир.

Солдат не ждал и не медлил. Здесь был только один выход, и он не собирался заниматься гуманизмом.

Быстрый взмах меча, и рука с факелом упала на землю. И едва кровь только успела брызнуть, как солдат очень быстро крутанулся, словно юла, и снёс человеку голову. Удар, который мог даже прорубить человека с головы пополам до самого живота, снёс голову. Она подобно мячу улетела далеко-далеко, брызгаясь кровью.

Красный цвет крови, что теперь заливала вязкую землю, был единственным насыщенным цветом в этой стране пасмурности.

Но что больше удивило солдата, так это реакция девушки. Она не выглядела ошарашенной или испуганной, той, кто сейчас упадёт в обморок или злорадствует смерти своего врага. Нет, она смотрела на солдата исподлобья удивлёнными глазами, словно пытаясь понять, как в этом безумии нашёлся человек, который сохранил рассудок и здравый ум.

Наступив на факел, туша его, он обошёл столб, к которому она была привязана и одним ударом разрубил верёвки.

После этого солдат вышел к замершей толпе, и громогласным голосом объявил. Говорил так громко, как разговаривал перед своим отрядом, а потом и боевой группой в сто человек. Он не боялся толпы.

– ВЫ ВСЕ ПРЕСТУПАЕТЕ ЗАКОН КОРОЛЕВСТВА, НА ЧЬИХ ЗЕМЛЯХ ЖИВЁТЕ! ЛЮБОЙ САМОСУД ЗАПРЕЩЁН НАШИМ МИЛОСТИВЫМ И ВЕЛИКОДУШНЫМ КОРОЛЁМ. ЛЮБОЙ, КТО СЕЙЧАС ОСТАНЕТСЯ ЗДЕСЬ ЧЕРЕЗ МИНУТУ, БУДЕТ ПРИЗНАН ИЗМЕННИКОМ И ПОДСТРЕКАТЕЛЕМ, НАРУШИТЕЛЕМ ОБЩЕСТВЕННОГО ПОРЯДКА. КАК ПРЕДСТАВИТЕЛЬ ЗАКОНА И ЕГО ВЕЛИЧЕСТВА Я ИМЕЮ ПРАВО ПРИМЕНИТ СИЛУ!

Его голос не дрогнул, когда он объявлял это толпе. Он их не боялся. Лишь презирал за слабость и жалел за нелёгкую судьбу, что превратила их в подобное.

Неожиданно кто-то крикнул:

– Долой королевство! Долой поганую власть! Мы сами по себе!

Этот крик словно заменил предыдущего оратора и ропот быстро перерос в общий крик: «Долой!».

В солдата полетели камни. Один, другой, третий, десятый. Люди забрасывали его, хотя те были не страшнее снега, который грозился вот-вот пойти с неба и скрыть эту мерзость под своим покровом.

Где-то на деревьях, словно привлечённые криками и почувствовавшие кровь, присели жирные вороны. Удивительно, что их ещё не съели за такие размеры.

Солдат стоял, не дрогнув перед толпой, закрывая собой девчушку. Стоял, пока толпа не начала наступать на них. В руках у некоторых появились вилы, топоры, молотки, словно заранее припасённые для такого дела.

И когда первый из них приблизился и попытался ткнуть солдата, тот рукой отвёл удар, шагнул навстречу и ударом срубил тому голову. И тут же пнул стоящего за ним. Тот улетел в толпу, повалив за собой сразу нескольких человек подобно кеглям.

Толпа словно получила сигнал, и с безумными изуродованными лицами ненависти, словно в них вселились злые духи, ринулись вперёд с громким нечеловеческим ором. Солдат тут же ударил кулаком занёсшего над головой топор юношу и проломил ему череп. Взмах мечом и сразу двое попали под чудовищный удар – женщине отрезало руку в то время, как старику практически пополам разрубило грудную клетку. Удар локтем в голову тому, кто оказался позади его. Взмах мечом и тот застревает в девушке, которая просто бросилась на него.

Он лишился оружия. Но в броне люди были ему не страшны. Удар правой, удар левой, и кулаки, облачённые в железо, ломают кости. Удар в живот и человека подбросило, другой удар и нокаут. Кто-то заносит топор, но солдат уже оборачивается, перехватывая его, отбирая и с разворота вгоняя в другого. Кто-то запнулся, и он без зазрения совести наступил тому на голову. С локтя тому, кто позади и тут же прямой удар другому.

Они облепили его словно муравьи, но пробиться через броню не могли. А солдат не отступал, расталкивая всех, крутясь и нанося удары, иногда смертельные.

Вот кто-то пытается его кольнуть вилами вновь, но солдат уворачивается, пропуская их мимо, и те протыкают какую-то девушку с ножом. Бьёт в лицо человека, тут же выдёргивает вилы и палкой тыкает в челюсть ещё одному старику; крутанул над головой, располосовав кому-то лицо, и воткнул в женщину с какой-то тяпкой, буквально пробив её насквозь и прибив к грязной земле.

Ещё одна атака толпы, и он уклоняется от ударов, отвечая на некоторые, даже в доспехах двигаясь ловко и неся смерть.

Трупы были повсюду. Только когда толпа поредела, люди словно пришли в себя. Безумие спало, теперь это была просто бойня. Кровавая бойня, которая отобрала жизнь сегодня у многих, разнообразив серость дня весёлым красным и розовым цветами.

Люди отступали спиной назад, приходя в себя, в ужасе глядя на залитые кровью доспехи, которые с каким-то пренебрежением, наступив на труп девушки, выдёргивали из неё меч. Они в ужасе бросали то, что было в руках, словно вещи начали обжигать их руки. Они разбегались как тараканы, оказавшиеся под светом свечи.

Площадь опустела за считанные секунды, оставив только раненых и мёртвых, не считая самого рыцаря и девушку.

– Это было необязательно делать, – раздался за его спиной тихий голос.

Солдат обернулся к девушке. Она стояла, с какой-то непостижимой грустью смотря на погибших, словно ей было действительно жаль их.

– Необязательно? – прогудел он. – Они тебя чуть ли не сожгли.

– Но теперь они… все мертвы, – посмотрела она на него с укоризною.

– Зато ты жива. Я не считаю плохим защищать тех, кто слабее, если даже придётся положить десяток виновных. Они сами выбрали свой путь, – он с безразличием вытер меч об одежду одного из мёртвых. – Врагов надо убивать, девочка, как бы тебе их жалко не было. На то они и враги.

– Но… вы перегнули палку, – сказала она с ноткой твёрдости.

– С врагами нельзя перегнуть палку, если они не отступают, – покачал он головой. – Они или отступают и принимают новые законы, или умирают.

– Это жестоко, – пробормотала девчушка, теребя край платья.

Солдат окинул взглядом площадь и вздохнул.

– Иногда приходится делать больно, чтоб добиться чего-то лучшего. Даже делать больно дорогому человеку, чтоб помочь ему.

– Подобное суждение ужасно.

– Подобное суждение выстроено на моём опыте жизни, который побогаче твоего, ребёнок.

Ещё раз оглядевшись, он посмотрел на девушку.

Он знал, как следует поступить ради себя. Знал, как будет полезнее и удобнее для него. Однако… он знал, как будет правильно. И эта едкая мысль, которая вгрызалась в его сознание подобно древесному червю, не давала ему покоя. Он знал, что она не даст ему покоя ещё долго, если он поступит иначе. Совесть в этом мире, столь же опасная, как и яд, не позволяла ему идти против собственного «я».

– Идём, дитя, теперь тебе нельзя здесь оставаться, – вздохнул солдат, махнув рукой, словно предлагая идти вперёд себя.

– Но… мне некуда идти, – слабо улыбнулась девушка. – У меня нет дома.

– У меня тоже, – пожал он плечами. – Однако останешься здесь, и они точно убьют тебя, просто из принципа. И смерть твоя вряд ли будет лёгкой. Люди в последнее время совсем оскотинились.

Девушка неуверенно оглянулась, словно раздумывая, но один вид мёртвых тел вызывал у неё чувство тоски и безнадёжия, лишая всякой надежды на будущее, когда дорога дальше, пусть серая и уже скрытая туманом, была будущим, пусть и неизвестным. Дорогой, которая точно приведёт её куда-нибудь. И ей хотелось верить, что свой путь она выберет сама, найдя его среди тумана.

Поэтому девушка, аккуратно перешагивая трупы и лужи крови, двинулась за солдатом. Тот, кивнув, словно приняв её решения, двинулся вперёд.

Вскоре две тени – большая и маленькая, скрылись в тумане, оставив деревню один на один со своим горем. С другой стороны, теперь у местных стало меньше ртов, что радовало почти каждого, вызывая на их озверевших лицах нечеловеческие улыбки.

А на улице пошёл снег. Большими хлопьями, как будто сам мир хотел поскорее скрыть всю грязь под толстым слоем снега, стыдясь произошедшего.

– За что они с тобой так? – спросил солдат, внимательно осматривая окрестности на поиск как врагов, так и добычи. Но как и первого, так и второго ему на глаза не попадалось. И если первое было к счастью, то от второго у него ныло в душе, словно его обманули как мальчишку.

Взамен вкусного обеда он получил…

Печальный взгляд скользнул на босую девчушку с огненно-рыжими волосами, что тихо и скромно вышагивала рядом, быстро семеня сбоку от него, подобно голодному котёнку.

– Я рыжая.

– Это я понял. Но много сейчас людей цветов разных. Я и голубоволосых видел, – ответил он.

– Ну… – она нервно улыбнулась. – Наверное потому, что людям надо кого-то ненавидеть?

– Слишком взрослые слова для маленького ребёнка, – внимательно посмотрел солдат на девчонку. – Сколько тебе, дитя, двенадцать? Четырнадцать?

– Десять.

– Десять? Выглядишь старше, – нахмурился он.

– Но мне десять, – девочка шутливо поклонилась.

Несмотря на погоду, что всем видом показывала серость и безысходность этого мира, от девочки чувствовалась какая-то сильная невидимая энергия тепла. Тепла, которое невозможно почувствовать кожей, однако можно уловить душой.

«Нет», – покачал головой солдат. – «Это не тепло, оно скорее вселяет воодушевление. Словно смотришь, и уже не всё так плохо».

Словно стремясь подтвердить свои догадки, он оглянулся.

Всё тот же лес, был вокруг него, всё тот же туман, однако теперь он был другим. Ни цветом, ни погодой, а просто другим. Иным. Это был тихий, спокойный, отдалённый от людей лес, чей туман подсвечивался солнцем, что пока не пробивалось сюда. Здесь можно было закрыть глаза и на мгновение забыть о всех невзгодах и проблемах, ощутив свежесть и бодрящую прохладу. Куда более чистый, своим мягким светом он скрывал всё чернь этого мира, словно стараясь заштриховать белым цветом.

Теперь, вместо навязчивых мыслей о самоубийствах, такая погода предрасполагала к тому, чтоб просто прогуляться, насладиться тишиной и спокойствием, оказаться наедине со своими мыслями, отделённым от остального мира.

Солдат глянул на мягко улыбающуюся девочку.

– Это магия, верно?

– Людям просто необходимо всё назвать магией, когда что-то непонятно, – разулыбалась она. – Но да, это можно назвать магией. Или аурой.

– Интересная способность, – пробормотал он.

Солдат не раз слышал о способностях, которые возникают у тех или иных людей. Активные или пассивные, все они отличались на любой вкус и цвет, иногда бывая полезными, иногда абсолютно безумными. И у девушки была одна из тех способностей, которые бы хорошо было иметь у себя, чтоб защититься от всепоглощающего отчаяния, что навалилось на эту часть королевства.

– Получается… тебя из-за неё хотели сжечь?

– Получается, что так, – спокойно ответила девчушка. – Они испугались таких перемен. Испугались жить не в страхе перед будущим, без постоянного отчаяния в сердцах, словно оно стало их вторым я. Может они чувствовали, что я другая, что отличаюсь от них.

– Они были правы, – задумчиво пробормотал он, разглядывая её. – Ты действительно странная.

– Наверное это так, – пожала она плечами. – Но такова я и этого не изменят даже эти бедные люди.

– Бедные люди? Ты их даже после этого считаешь бедными?

– А разве нет? Они не видят больше ничего хорошего, не видят добра и тепла, им холодно, голодно и страшно. Мне кажется, что это повод жалеть их.

– Да не уж-то? А как же тогда те, кто живёт в тех же условиях, но не превратились в злобных животных? – задал он встречный вопрос. Такая странная постановка вопроса с её стороны его немного раздражала. – Разве это был не их выбор стать такими?

– Не всем быть сильными.

– Отличное оправдание, – буркнул он. – Самое то, чтоб оправдать любое злодеяние. Когда люди убивают слабых, они не виноваты, это всё мир. Когда они грабят, то не виноваты, это всё мир. Когда издеваются, пытают, насилуют, это всё не они, это мир. Удобно сваливать все свои проблемы и слабости на мир.

Он произнёс это с невиданной для себя в последнее время жёсткостью с примесью ненависти. Он буквально выплюнул это залпом и не на кого-то, а на ребёнка. Ребёнка, который оказался куда чище остальных. А он своими словами словно хотел втоптать обратно её в грязь.

От этого солдату стало стыдно и грустно на душе.

– Прости, – пробормотал он. – Просто я насмотрелся уже всего этого. И слова твои слишком опасны для нынешнего мира, от которого отвернулись даже боги. Остались только люди со своими нерешаемыми проблемами и вечное противостояние добра и зла.

Только сейчас солдат заметил, что девчушка до сих пор топала босиком по дороге, хотя на улице уже пошёл снег. Первый снег за этот год. Его настолько захватил в плохом смысле этот разговор, что он даже перестал уделять внимание мелочам. Как будто ему умудрились наступить на больную мозоль.

Вздохнув, солдат окинул взглядом местность; лес, что медленно, но верно покрывался тонким слоем снега.

– Идём, встанем на привал, девочка.

– На привал? – вопросительно посмотрела она на него.

– Верно. Или ты будешь разгуливать босиком по снегу? – кивнул он на её ноги. – Отморозишь ножки-то свои и умрёшь. Не для этого же я тебя спасал, верно?

– Верно, – как-то неуверенно и слабо улыбнулась девчушка.

Потому, подхватив её на руки, чтоб она лишний раз не морозила себе ноги, солдат двинулся в лес на поиски прибежища на эту ночь. И пусть день только начинался, в этот раз он путешествовал не один. Казалось, что от этой мысли, внутри него стало тяжелее. Приятная тяжесть, что сменила внутреннюю пустоту за многие годы.

Солдат вернулся к лагерю только к вечеру. За это время мир успел знатно побелеть и стать чище, не вызывая уже тех чувств, что были раньше. Теперь каждая ветка, каждая кочка, каждый сантиметр этого мира стал белым и пушистым. Хотелось на мгновение остановиться и насладиться тишиной и красотой этого места, почувствовать свежесть жизни, которая пришла с новой погодой в этот мир. Просто стоять и смотреть, как лес мирно укрывается, словно пухом, белым снегом, в тишине потрескивая ветками, и иногда сбрасывая вниз снежные шапки.

Вся округа стала светлее.

Однако солдату было не до этого, он молча шёл через снег, которого было ещё не так много к своему… к их временному укрытию. Теперь не стоило забывать, что пока их двое. К счастью или горю, но теперь их двое.

Их лагерь расположился в корнях огромного поваленного дерева, где образовалась своеобразная нора. Густые, облепленные землёй корни стали отличным навесом, который уберегал от падающего сверху снега маленькую жительницу этого временного пристанища. Сейчас она, расположившись в утробе этого места, сидела перед костром, греясь и изредка подбрасывая в огонь ветви.

И она ни капельки не испугалась, когда из белизны внешнего мира вышел солдат, словно уже чувствуя его.

– Я принёс всё, что было у них. Не думаю, что мёртвым это понадобиться, однако теперь ты не замёрзнешь.

Вглубь этой норы, где было сухо и уже тепло от жара костра, солдат сбросил кучу вещей, которые снял с тел убитых ранее. Он постарался отобрать самые чистые из них, которыми можно было обернуть тощее тело девчушки, защитив от надвигающихся морозов. В это непростое время не приходилось выбирать и привередничать, стоило пользоваться всем, что имеешь.

– Спасибо, – улыбнулась девчушка, выудив из одежды пару поношенных, слегка отвердевших вонючих носок. Она даже глазом не повела от такого наряда, хотя самого солдата немного перекосило.

– Наверное… надо постирать их, – пробормотал он, сняв шлем и взглянув на вещи. – А то меня аж пробирает от некоторых вещей.

Солдат достал ещё один носок, который был очень толстым и задубевшим, после чего постучал им о небольшой камень. Таким можно было кидаться во врагов, и они вполне могли бы погибнуть как от переломов, так и от удушения.

– Точно надо постирать. Лучше бы тебе обмотать ноги ветошью, чтоб не носит такое на голой ноге, пока не постираем их, девочка.

– Да… – пробормотала она, глядя на носок, который был подобно сапогу на её ноге. В нём наверняка можно было ходить по земле и не бояться проколоть ногу. – Вы правы…

Она взяла одну из ветошей и принялась наматывать её на ногу. Однако делала это девочка не умеючи; ветошь постоянно сваливалась с её ноги, стоило ей обмотать её вокруг. Она упорно боролась, стараясь закрепить эту повязку на ноге, пока солдат не вздохнул и сам не взялся за это дело.

– Вот же дети пошли… – пробормотал он. – Ничего не умеют.

Его большие мозолистые пальцы ловко накручивали толстую ткань на ногу девочки. Для таких огромных лапищ подобное действие выглядело по истине изящной и ловкой работой.

– Вы добрый, – улыбнулась девчушка, глядя как он наматывает второй слой ветоши на ногу; аккуратно, не туго, но и не так, чтоб та слетела при первом же шаге. – Никак Бог Добра и Богиня Любви коснулись вас.

– Богиня Любви? Бог Добра? Навряд ли, мелкая, навряд ли…

– Почему же? Вы такой большой, такой сильный, но проявляете все признаки послушника Бога Добра и Богини Любви.

– Я поклоняюсь Богу Чести. И Богу Отваги тоже. Но боюсь, что Богиня Любви и Бог Добра избегают подобных мне. Мы слишком много проливаем крови, чтоб быть их последователями. Не заслуживаем подобного. Только двое богов из восьми могут принять нас и то, если повезёт.

Он закончил с одной ногой девочки и принялся за вторую, продолжая ровно так же ловко утеплять ей ноги.

– Люди не выбирают богов, это боги выбирают людей, – сказала настоятельно девочка.

– Да как же, – усмехнулся он. – Понимаешь, девочка… – он запнулся, словно вспомнив о чём-то. – Слушай, а как твоё имя-то?

Девчушка удивлённо моргнула, как будто она и не задумывалась над этим вопросом.

– Моё имя?

– Да, родителями данное.

Она слегка покраснела, впервые за это время показав иные эмоции, кроме своего удивительного, несвойственного детям спокойствия.

– У тебя не было родителей? – спросил солдат, озвучив свою догадку, но она оказалась неверной.

– Были… но…

– Они тебя бросили?

– Умерли, – слишком спокойно ответила девочка, хотя и было видно, что ей от этого немного грустно.

– А имя?

– У меня нет имени, – улыбнулась она.

– Быть не может, чтоб у тебя не было имени, – нахмурился солдат, даже перестав обматывать ногу. – У всех есть имя и всем его дают. Ты забыла его?

– Возможно, – пожала она плечами. – Я была ещё маленькой, когда они умерли.

– Ну да, раньше время было другое, – согласился он.

Ещё год назад останься ты сиротой, всегда нашлись бы те, кто приютит тебя. Сейчас всё иначе. Оттого оставшись без родителей ещё будучи маленьким ребёнком, девочка вполне могла выжить, так как были бы те, кто прикормил бы её. Сейчас же лишних мест для ртов не водилось.

– Непорядок, когда имени нет, – покачал головой солдат. – Имя, это отражение твоей души. Давай будем звать тебя… Клисенциу римбори линоя.

– Какое смешное имя, – рассмеялась девочка, прикрыв рот ладошкой. – Где же так детей называют?

– Ну… – смутился солдат. – Это и не имя, это старое высказывание. Сейчас этого народа уже нет, но я знавал одного представителя, наверное, последнего, он был моим братом по оружию. Он любил это высказывание. Оно переводится как «Надежда сдвинет горы».