Текст книги ""Зарубежный детектив 2026-11". Компиляция. Книги 1-10 (СИ)"

Автор книги: Джон Карр

Соавторы: Уолтер Мосли,Дженни Кир,Ли Тонгон,Брит Бильдёэн
сообщить о нарушении

Текущая страница: 84 (всего у книги 140 страниц)

55

Спасти ребенка Джемаймы, к сожалению, было уже нельзя, и оставалось лишь подчиниться неизбежному, всячески утешая бедную женщину. Девочек поспешно отправили к соседке из дома номер 22, и вскоре их крошечный братик появился на свет, но, увы, так и не сделал ни единого вдоха. Под руководством самой Джемаймы и благодаря опыту Мерси, помогавшей принимать роды у множества животных на ферме, им удалось сделать все правильно, хотя исход был предрешен с самого начала. Младенец был слишком мал, чтобы выжить, и почти наверняка умер еще до того, как тело Джемаймы его отвергло.

Гилберт спустился в подвальные комнаты и сообщил, что доктор задерживается: принимает сложные роды на Леопольд-стрит – там у женщины двойня. Но все понимали, что присутствие врача все равно бы ничего не изменило. Николас появился, когда женщины заканчивали уборку, огорченно хмыкнул, узнав, что на этот раз был мальчик, и почти ничего не сказал, прежде чем снова уйти на работу.

– Спасибо, что догадались позвать Николаса, – поблагодарила Мерси Гилберта, вынося во двор сверток окровавленных тряпок, чтобы сжечь их.

Он прислонился к стене и пытался прикурить, прикрывая рукой дрожащий огонек спички.

– Я недолюбливаю этого типа, но посчитал, что его следует известить. Думал, может, он утешит жену.

– Не утешил. Но это, разумеется, не ваша вина.

– Николас не понимает, что такое смерть, и особенно – как пагубно гибель ребенка сказывается на матери. Представьте: вы носите в себе новую жизнь, отвечаете за появление малыша на свет – и вдруг у вас это чудо жестоко отнимают. Когда ребенок переживает родителей, это в порядке вещей, но, если вдруг случается наоборот… Теперь горе будет вечно разъедать Джемайму и никогда ее не покинет.

Вроде бы Гилберт все говорил правильно, но Мерси смущали буклеты, которые она видела утром. Молодая женщина была уверена: спиритизм – это обман, и недоумевала, как фотограф может изображать сочувствие к убитым горем людям, если зарабатывает на их несчастье. Это огорчало Мерси. Хотя времени разобраться в странном соседе у нее было немного, но она почему-то считала Гилберта хорошим человеком: что-то в его глазах при самой первой встрече заставило ее поверить в его честность.

«Вот же дура, – сказала она себе, – мало тебе того, что один раз уже ошиблась».

– Мне такое неведомо, – холодно ответила молодая женщина, стараясь сдержать негодование и не позволить чувствам взять верх. – Ведь Господь не благословил меня детьми.

Гилберт уловил горечь, прозвучавшую в ее голосе. Мерси развернулась на каблуках и вернулась в подвальные комнаты, чтобы хоть немного поддержать подругу в минуты, когда никакие слова не способны облегчить боль, а он остался позади, бормоча ей вслед неловкие извинения.

***

– Я не совсем понимаю, чем именно вас задел, но в любом случае прошу прощения, – промолвил Гилберт.

Мерси стояла рядом с ним у лестницы в мансарду. Она наскоро приготовила сэндвичи для джентльменов. Агнес по-прежнему была у Джемаймы, но вдруг спохватилась, что постояльцев нужно накормить. Мерси охотно взялась за дело, желая принести пользу и хоть как-то отвлечься от мрачных переживаний.

– Вот что, давайте уже внесем ясность, – решительно заявила Мерси, набравшись смелости. Ей порядком надоело, что Гилберт каждый раз ускользал наверх, едва лишь она передаст ему еду. Атмосфера заботы действовала на нее благотворно: на Бёрлингтон-сквер она чувствовала себя в безопасности, ощущала более отважной и сильной. – Я не понимаю, почему вы столь упорно уклоняетесь от общения со мной. Я ведь просто пытаюсь быть дружелюбной и уж точно не имею на вас никаких видов. Разве вы не заметили у меня на пальце обручальное кольцо?

И она протянула вперед руку, демонстрируя украшение. Конечно, виды у нее на соседа были, но не конкретные планы, а едва уловимые чувственные фантазии. И Мерси не собиралась им поддаваться. Так что добродетели Гилберта ничто не угрожало.

– Да, но вы ведь вдова. А мисс Хамфрис совсем не стесняется говорить, что вы уже почти десяток лет одна и ваши биологические часы тикают.

Мерси повертела на пальце тусклое золотое кольцо:

– Ну почему все думают, будто знают, что для меня лучше? Мне хорошо и одной. Я уже была замужем, и этого достаточно. Я не вынесу снова душевной боли. Но я люблю людей, и раз уж мы живем под одной крышей, то было бы проще, если бы мы ладили. У меня ведь почти нет друзей.

– У меня тоже, – признался Гилберт, разглядывая носки собственных ботинок. – Думаю, людей смущает моя увлеченность смертью.

Она не решилась заговорить о буклетах, уверенная, что Агнес ничего не знает о сомнительных занятиях постояльца. А вместо этого спросила:

– Вам пришлось воевать?

Возраст Гилберта было трудно определить. Не исключено, что сосед побывал на фронте, и Мерси подумала: уж не этим ли объясняется его замкнутость? Возможно, он пережил те же немыслимые ужасы, что и ее муж.

– Нет, по счастью, я был слишком молод для этого. Не думаю, что смог бы убить человека. Скорее, стал бы сознательным отказником и удостоился позорного ордена Белого пера[54] 54
   Имеется в виду общественное движение в Великобритании времен Первой мировой войны: женщины вручали мужчинам призывного возраста, не служившим в армии, белое перо как символ трусости.


[Закрыть]. Я и так слишком близко видел смерть, чтобы еще и искать ее самому.

Собеседница вопросительно посмотрела на него, не решаясь уточнить, что он имеет в виду.

– Я потерял младшего брата, и это было ужасно, – наконец сказал Гилберт. – Отравление щелоком. Он выпил его по ошибке, приняв белый раствор за молоко. Умирал целых семь часов. Его рвало кровью. Рот был весь обожжен, в волдырях. Маленькое тельце билось в судорогах, а мы стояли рядом и ничем не могли облегчить его страдания.

Гилберт откинулся к стене. Его блеклые глаза еще глубже ушли в орбиты, а кулаки сжались так, что аж костяшки пальцев побелели. Мерси не хотелось слышать страшные подробности, но, вероятно, ему было необходимо выговориться. Молодой человек заметил, как она содрогнулась.

– Простите. Не стоило обрушивать это на вас без предупреждения.

– Ничего. Я видела достаточно ужасных ран и смертей, работая на ферме, – призналась Мерси. – Мне приходилось перевязывать ногу, рассеченную косой до самой кости, и утешать человека, попавшего под борону и протянувшего потом не более часа. Все, что я могла сделать, – это не дать ему умереть в одиночестве.

Гилберт кивнул:

– Я до сих пор не могу решить, что хуже – страдания жертвы или горе тех, кто остается. Моя мать во всем винила себя, но это была не ее вина. Билли сам достал бутылку с полки, до которой, как все думали, он дотянуться не мог. А я чувствовал вину, потому что должен был заметить, что братишки нет рядом. Я ведь весь день с ним играл.

– Сколько вам было лет, когда это произошло? – мягко спросила Мерси.

– Восемь.

– Тогда вас вряд ли можно в чем-то винить.

– Я знаю лишь одно: когда что-то можно было предотвратить, а ты не предотвратил, то всю жизнь потом будешь терзаться, думать: «А что, если?» – независимо от того, на ком лежит вина.

Оба помолчали, признавая правоту этих слов, затем Мерси кивнула, а Гилберт опустил взгляд на тарелку с сэндвичами, которую так и держал в руке, и заключил:

– Но утрату Джемаймы не смог бы предотвратить никто. Передайте бедняжке мои соболезнования, когда увидите ее.

– Обязательно передам.

Мерси восприняла это как конец разговора и развернулась, осознавая, что обычно немногословный Гилберт сказал ей за последние несколько минут больше, чем за все время знакомства.

56

Агнес с огромным воодушевлением рассказывала молодой квартирантке о Национальной галерее, где можно бесплатно увидеть величайшие произведения искусства: не только из разных эпох, но и со всего мира. И Мерси решила, что шедевры Ван Гога, Боттичелли и Констебля станут еще одним воспоминанием, которое она увезет с собой в Суффолк. Вряд ли ее свекровь вообще знала, кто такой Боттичелли. Наверняка предположила бы, что речь идет о какой-то заразной болезни. Одна эта забавная мысль подняла Мерси настроение.

Поэтому в следующий выходной она пересекла Трафальгарскую площадь и на целый час затерялась среди сокровищ, висящих на стенах музея. Картина «Пара влюбленных» кисти Париса Бордоне удерживала ее внимание дольше, чем она рассчитывала. Изображение двух людей, словно бы составлявших единое целое, завораживало. Мерси не сомневалась, что именно так и должно выглядеть настоящее чувство, и крошечная искра обиды, вспыхнувшая на сухом труте ее несчастья, разгорелась сильнее.

Когда молодая женщина вышла наружу, яркое солнце и прохладный воздух показались особенно приятными. Она направилась к колонне Нельсона. Ей безумно хотелось прикоснуться к лапе величественного бронзового льва у основания монумента, но, приблизившись, Мерси почувствовала, что за ней кто-то наблюдает. Ледяная паника сменилась облегчением, когда она встретилась глазами с Гилбертом – тот удивленно посмотрел на нее и тут же отвел взгляд. Сжимая в руках фотоаппарат, он сидел лицом к галерее на ступенях, между парой изображенных на постаменте великолепных зверей.

Мерси подошла к соседу, прикрывая глаза от солнца, разрываясь между влечением, которое чувствовала к молодому человеку, и отвращением, вызванным злосчастными буклетами. В любом случае после недавнего откровенного разговора она ощущала себя в обществе Гилберта куда свободнее, чем прежде.

Его бледные щеки порозовели, и он тут же вскочил:

– Миссис Мейвезер. Пожалуйста, присаживайтесь… э-э-э, на ступеньку.

Гилберт дождался, пока она устроится, и только потом сел рядом.

– Что привело вас в эту часть города? – осведомилась Мерси, испытывая любопытство к этому нервному парню и гадая, что он фотографирует здесь днем, под открытым небом.

Вряд ли поблизости витали души недавно усопших. Реклама сомнительных спиритических услуг, которые Гилберт оказывал, по-прежнему настораживала ее.

– Я наблюдаю за миром вокруг глазом фотографа. Ищу интересные вещи, достойные того, чтобы их запечатлеть.

– Такие, как, например, Национальная галерея? – предположила она, считая, что поблизости нет ничего иного, заслуживающего внимания.

– Это все, что вы видите? – спросил Гилберт. – Боюсь, вы отсекаете то, что, по вашему мнению, не имеет значения. А перед нами, между тем, замечательный живой срез современного Лондона.

Мерси огляделась, стараясь охватить взором всю картину целиком, а не только внушительное здание впереди.

– Закройте глаза, – вдруг попросил Гилберт.

– Что, простите?

– Закройте глаза, – мягко повторил он, и Мерси подчинилась.

– Что вы помните из того, что видели? Опишите как можно точнее.

– Э-э-э… белоснежное великолепие Национальной галереи, ее красивый купол и ряд рифленых колонн под портиком. Два фонтана и дорога, по которой едут омнибусы и изредка автомобили…

– Что еще запомнили?

Она пожала плечами:

– Людей, снующих туда-сюда.

– Назовите подробности, – настаивал Гилберт, – мелкие детали.

– Ну, не знаю… может, голуби? – В голосе женщины прозвучало явное раздражение. «Что он хочет услышать?»

– А теперь откройте глаза и присмотритесь. Поглядите, как солнце играет на радужном оперении голубиных шеек. Видите вон того оборванца в пальто, которое ему явно великовато? На одежде не хватает двух пуговиц, а тростью ему служит терновый сук. Как же он печален. Интересно, ел ли бедняга толком хоть раз за последнюю неделю? А вон там маленький мальчик сосет леденец. На лице выражение радости, даже восторга. У него выпали передние зубы, и улыбка от этого кажется еще милее. А вот влюбленная парочка – эти двое ведь наверняка влюблены друг в друга – сидит на краю фонтана. Страстный взгляд молодого человека буквально пронзает подругу, а она чем-то явно встревожена. Обратите внимание, как беспокойно девушка двигает руками. Возможно, родители не одобрили ее выбор? Но их глаза хранят общую тайну. Фотоаппарат может без труда уловить все это. Ухватить мгновение и сохранить его, словно залив яркий салат желе.

– Но не передав при этом цвета, в черно-белых тонах, – заметила Мерси.

– Верно. Поэтому художник по-прежнему остается незаменимым. Но фотография, даже лишенная цвета, запечатлевает момент целиком. Абсолютно все детали. То, что наш мозг не успевает уловить, – mise en scène[55] 55
   Мизансцена (фр.).


[Закрыть], если угодно. Даже художник видит не все или же сознательно исключает из картины неприятное и лишнее. А фотоаппарат фиксирует грязную, забрызганную навозом мостовую перед прекрасным зданием или беспорядок на каминной полке на семейном снимке. Фотограф, в отличие от живописца, всегда запечатлевает правду жизни.

– Поэтому и говорят, что камера не врет, – многозначительно проговорила Мерси. Интересно, признается ли он, чем промышляет?

Гилберт ничего не ответил, даже не взглянул на нее, лишь молча уставился вдаль. Но Мерси проявила настойчивость:

– Агнес сказала, что вы зарабатываете фотографией. Делаете портреты?

– В основном, – уклончиво ответил Гилберт и все же заставил себя посмотреть в лицо собеседнице. – Я… я бы очень хотел сделать ваш портрет, если позволите. – Он сглотнул; его взгляд стал вдруг очень пристальным, а голос – серьезным. – Вы очень красивая.

Для такого скромного парня это было чрезвычайно смелое заявление. Мерси опешила. Ну и как это понимать? Ее сердце дрогнуло от мысли, что сосед видит в ней женщину. А душа всколыхнулась, словно бы в стаю голубей с переливчатыми шеями запустили кошку. Одно дело – тайком испытывать влечение, когда фантазии ни к чему не ведут, и совсем другое – внезапно узнать, что твое чувство может быть взаимным. Но нет, решила она, это неправильно по множеству причин. В первую очередь из-за сомнительных занятий Гилберта, в которых он, кстати, так и не признался.

– Мне нужно вернуться на Бёрлингтон-сквер, чтобы помочь Агнес.

Она поднялась, не желая отвечать на его признание и мечтая поскорее убежать туда, где чувствовала себя в безопасности.

– Я… Простите. Я не хотел вас смутить.

– Все в порядке. Просто я обещала Агнес помочь ей делать соус чатни. Она, наверное, уже ломает голову, куда это я подевалась.

– Тогда я провожу вас.

Отказаться Мерси не могла, ведь это был и его дом тоже.

Они вместе шли по оживленным улицам, но при этом почти не разговаривали. С каждым шагом Мерси остро ощущала присутствие Гилберта совсем рядом, на расстоянии всего лишь двух футов, и разрывалась между порывом взять его под руку и желанием, чтобы он оказался где-нибудь в другом месте. Иногда она бросала на парня быстрый взгляд и чувствовала, как он поворачивает к ней лицо, полагая, что спутница ничего не заметит. Однако словами они обменивались редко. Казалось, Гилберт Адамс был человеком, который либо говорит без умолку, либо не может подобрать ни единого слова.

А если он собрался и дальше выдавать столь пугающие и неожиданные признания, то, пожалуй, пусть уж лучше молчит.

57. Засушенный цветок

В февральском воздухе уже ощущалось приближение весны. Сады на Бёрлингтон-сквер обещали в скором времени покрыться яркой зеленью, но в жизни Агнес этой мрачной зимой красок почти не было. Джеймс уехал за границу еще до Рождества. Страх навсегда потерять любимого рассеялся, когда он сообщил, что его отправляют в Индию руководить проектом всего на пару месяцев и он вернется в следующем году. Дни тянулись бесконечно долго, но девушка терпеливо ждала, зная, что возвращение Джеймса близко, и была вознаграждена: он навестил ее на следующий день после прибытия корабля. Кухарка нехотя согласилась присмотреть за спящим отцом, и Агнес предложила Джеймсу прогуляться к реке, зная, что ему любопытно будет взглянуть на строительство моста в Баттерси.

Выходя из дома, он взял девушку под руку, вновь обозначая свое право на нее, но отношения между ними были сложными. Агнес понимала, что поступила чересчур смело, слишком рано признавшись в любви, и теперь не знала, кем они приходятся друг другу. Она надеялась развеять сомнения и даже приняла решение спросить об этом прямо, однако Джеймс внезапно отбыл за океан, чтобы руководить строительством филиала компании в каком-то далеком индийском городе, о котором она прежде даже не слышала, хотя потом и выяснила все подробности. Будучи реалисткой, Агнес подозревала, что в ней видят лишь спутницу, способную скрасить время до новой командировки. Как ни странно, она могла бы с этим смириться. Если бы только приличия позволяли ей прояснить намерения Джеймса.

– Быть женщиной ужасно трудно, – сказала она, опрометчиво озвучив свои мысли.

– Ты, случайно, не заразилась новыми веяниями от тех дам, которые считают, что женщинам следует дать право голоса?

Агнес ужаснулась:

– Ну что ты, конечно нет. Что за вздор! Зачем нам это нужно? Да женщины выбирали бы кандидата, исходя из его манер и умения одеваться, а вовсе не политических взглядов.

Джеймс улыбнулся ей, искренне и тепло. Девушка по-прежнему была уверена, что, несмотря на поцелуи, он относится к ней как к сестре. Хотя, по сути, она сама же поставила беднягу в неловкое положение, столь поспешно признавшись ему в любви.

– И все же, Агнес, я думаю, что ты последовала бы велению сердца и непременно отдала свой голос за самого доброго кандидата. А я твердо верю, что нам нужны добрые политики.

Они продолжили прогулку, идя под руку, пока не наткнулись на россыпь примул под сенью деревьев. Джеймс сорвал один цветок и воткнул его ей в прическу. Агнес почувствовала себя глупо и неловко, но не стала протестовать.

– Какая красота! – восхитился Джеймс.

– Да, примула вся такая солнечно-желтая. Нежный и радостный цветок.

– Я говорю не о цветке, – возразил он на удивление серьезно и, замешкавшись лишь на миг, наклонился и коснулся ее губ.

Этот поцелуй не только отличался от самого первого, но и был решительнее второго. На сей раз Джеймс действовал уверенно, гораздо лучше понимая, что делает. Так Агнес подсказывало чутье. Пожалуй, он все-таки видел в ней не сестру.

– В начале мая я возвращаюсь в Индию, – сообщил Джеймс, когда они нехотя разомкнули объятия, что позволило счастливой Агнес медленно опуститься на землю.

– Очередная стройка?

Она попыталась скрыть разочарование от того, что уже всего через несколько недель он снова уезжает. Его рука соскользнула с талии девушки, а голова опустилась.

– Нет. Я должен возглавить тот самый филиал нашей компании, строительством которого руководил. Он находится в Кочине, это город на юго-западном побережье страны, в двухстах милях южнее кофейной плантации, что запечатлена на картине, которую я тебе подарил. Должность постоянная. Думаю, мне придется провести там несколько лет.

Несколько мгновений оба молчали, пока Агнес не смогла жалобно выдавить:

– Вот как. – Сердце у нее упало. Значит, все. Он действительно уезжает. – Желаю тебе всего наилучшего, Джеймс. Надеюсь, мы сможем переписываться? Мне было бы очень интересно узнать о твоей новой жизни. Это будет похоже на путевой дневник в письмах, и…

Джеймс неожиданно рассмеялся:

– Ох уж эта милая глупышка, которая вечно сбивает меня с толку. Погоди, не тараторь. Я как раз набирался смелости, чтобы попросить тебя поехать со мной в Индию. В качестве моей жены.

– Твоей жены?! Ты правда этого хочешь?

– А зачем я, по-твоему, ухаживал за тобой, Агнес Хамфрис? Я неделями искал тебя после того случайного знакомства в галерее в Бэйсуотере. Я понял, что встретил девушку, с которой хочу вместе пройти по жизни, пусть и оказался полным болваном, не предприняв сразу же решительных действий.

Мысли в ее голове кружились так стремительно, что она не могла ухватиться ни за одну и сложить детали воедино.

– Должен предупредить: климат там обычно невыносимо влажный, а сезон дождей длится шесть месяцев. Но у нас будет большой дом и полный штат слуг – всех можешь нанять сама…

– Но мой отец…

– Для него найдется место. И для юной Дафны тоже. Только подумай, какие незабываемые впечатления получит твоя сестренка.

Похоже, он все предусмотрел.

– Дорога убьет отца. – Агнес покачала головой. – Все знакомое и так ускользает от него. Оторвать его от воспоминаний о любимой жене было бы слишком жестоко.

Джеймс, еще минуту назад сиявший и полный восторженных планов, вдруг понял, что она имеет в виду.

– Значит, ты не оставишь отца.

Это был не вопрос. Ее молчание послужило достаточным ответом.

– Ничего, мы найдем способ все устроить, – твердо заявил Джеймс, когда они повернули обратно к Бёрлингтон-сквер. – Потому что я люблю тебя, а любовь побеждает все.

Агнес тоже любила Джеймса, но не могла разделить его слепую веру в то, что решение непременно найдется.

Ту самую примулу она сохранила между страницами «Библии короля Якова». Цветок иногда выскальзывал и падал на пол, если она слишком поспешно перелистывала книгу. Каждый раз, поднимая его, Агнес думала о том, что ее жизнь могла бы сложиться совершенно иначе.