Текст книги ""Зарубежный детектив 2026-11". Компиляция. Книги 1-10 (СИ)"

Автор книги: Джон Карр

Соавторы: Уолтер Мосли,Дженни Кир,Ли Тонгон,Брит Бильдёэн
сообщить о нарушении

Текущая страница: 70 (всего у книги 140 страниц)

Медленно и неуверенно, Клара тонким голосом едва слышно пропела начальные строки песни «Лицо младенца»[39] 39
  «Лицо младенца» – популярная американская песня, написанная в 1926 г. и ставшая хитом; композитор Гарри Акст, автор слов Бенни Дэвис.


[Закрыть]. Дома у нее была пластинка Бенни Дэвиса, и именно эта песня первой пришла на ум, пока девушка разглядывала крошечные ушки, носик и закрытые веки. Осторожно развернув полотенце, она отыскала маленькую ладошку размером едва больше ногтя и вложила свой палец в пальчики малыша, напоминавшие спички. К ее удивлению, хрупкое тельце все еще было теплым.

В дверь спальни постучали. Агнес открыла ее и увидела на пороге Гилберта, который, однако, внутрь не зашел. Мужчине сейчас здесь было не место.

– Чем еще я могу помочь миссис Смит? – прошептал он.

– Поторопите доктора, – попросила Агнес. – Джемайма считает, что поскольку все равно уже ничего поделать нельзя, то врач не нужен. Но мы с племянницей не имеем медицинской подготовки, и я хочу, чтобы бедняжку все-таки осмотрел специалист.

– Я пытался привести врача, но на Леопольд-стрит женщина сейчас рожает двойню, и роды очень тяжелые. Доктор знает, что произошло, и обещал навестить миссис Смит, как только освободится.

Что ж, врачу действительно следовало сосредоточиться на младенцах, у которых был хоть какой-то шанс. Даже если бы медик оказался здесь с самого начала, сына Джемаймы он бы все равно не спас.

– Спасибо, Гилберт, – поблагодарила молодого человека тетя Агги.

– Пустяки. Ни одна мать не должна терять ребенка. – Гилберт коротко кивнул и добавил загадочно: – Я видел, какой непоправимый урон причиняет подобная утрата.

16. Ящик с детской одеждой

В нижней части пузатого комода, стоявшего в комнатах Агнес, имелся глубокий ящик, который она открывала редко, хотя и частенько вспоминала о его содержимом. Там хранилась детская одежда Дафны: множество белых хлопчатобумажных распашонок и платьиц, набор кружевных чепчиков и – среди прочего – крошечная пара мягких розовых пинеток.

– Теперь наша маленькая семья полностью укомплектована, – пошутил отец, передавая двенадцатилетней дочери сверток с новорожденной сестренкой, аж покрасневшей от крика.

Мамочка выглядела неважно, но улыбнулась детям и крепко сжала руку мужа. Они долго еще в тот день сидели все вместе на большой двуспальной кровати, обсуждая планы на будущее и гадая, какой вырастет маленькая Дафна.

Поздний ребенок был долгожданным чудом и – со слов бабушки по отцу – даром милосердного Господа. Мать никогда не теряла надежды снова зачать, хотя такие вещи не обсуждали открыто, особенно в присутствии девочки. Молодая миссис Хамфрис всегда была болезненной женщиной – даже рождение Агнес далось ей с трудом. Но у милосердного Бога были свои замыслы: идеальная семья Томаса Хамфриса просуществовала всего пять коротких дней – после чего жена его умерла, так и не оправившись после родов.

Таков уж был порядок вещей: чтобы дать жизнь новому существу, женщины часто жертвовали своей собственной. В детские годы Агнес высокая смертность среди младенцев и гибель рожениц были обычным делом. Даже в ее молитвеннике чин благословения новоиспеченных матерей начинался со слов благодарности за «благополучное разрешение от бремени и избавление от великих опасностей родов». После войны многое улучшилось, но не сразу, а постепенно. Рождение детей по-прежнему было сопряжено с риском.

Когда Дафна выросла из одежды для младенцев, Агнес сохранила на память ее детские вещи, переложив их в ящик комода в гостевой комнате. Отец девочек, красивый мужчина и уважаемый коммерсант, даже в свои пятьдесят мог без труда подыскать молодую жену детородного возраста. Но Томас Хамфрис был столь же сентиментален, как и сама Агнес. Он потерял свою единственную любовь, и с годами Агнес поняла: мачехи у них не будет. Отец обожал дочерей и довольствовался этим.

Время от времени Агнес перебирала содержимое ящика: встряхивала и заново складывала вещи, меняла резко пахнущие нафталиновые шарики, надеясь, что насекомые пощадят бесценную ткань. Когда в ее жизни появился Джеймс, девушка провела целый вечер, разглядывая старую одежду и шепча, что вскоре она снова понадобится. Агнес не сомневалась, что за годы забот о младшей сестренке многому научилась. Но уже через несколько месяцев ей пришлось совершить трудный выбор – и он исключал материнство.

Когда Дафна сама стала матерью, то брезгливо отвергла затхлые старомодные вещи. Она ведь могла купить для малышки Клары все самое новое. Поэтому Дафна взяла только крестильное платьице с чепчиком – семейную реликвию, соответствовавшую ее новому, более высокому статусу.

Сорок с лишним лет одежда хранилась в комоде, и Агнес задавалась вопросом, не пролежит ли она там еще столько же. Клара ее не возьмет, ведь мода кардинально изменилась. После войны мальчиков одевали как маленьких бойцов – в рубашки с военными нашивками, а девочек – в простые платьица из новых синтетических тканей вроде вискозы, с круглыми воротничками. В глубине души Агнес понимала: старая детская одежда больше уже никому не понадобится, но правда заключалась в том, что эти драгоценные реликвии были нужны ей самой… Потому что в тягостные одинокие ночи, когда в доме стояла тишина, а стены тонули в тени, она выдвигала заветный ящик, доставала хлопчатобумажное платьице, покачивалась в лунном свете из стороны в сторону и напевала во тьме колыбельную, теша себя надеждой: «А вдруг?..»

17

Хотя после выкидыша, случившегося у Джемаймы, прошло несколько дней, однако сон Клары до сих пор оставался прерывистым и тревожным. Ей снились крошечные пальчики. Совершенные, словно у куклы, и такие же безжизненные. Эти ручки никогда не будут гонять деревянный поезд по рельсам, как это делает Матильда. Клара не могла выбросить из головы мысли о потерянном ребенке. Если даже она так переживала, то что же испытывала бедная мать?

Иногда, в мимолетных снах, Клара забиралась к Джемайме под одеяло, прижимала к себе убитую горем женщину, покрывала милое лицо нежными поцелуями и баюкала ее так же бережно, как недавно укачивала мертвого младенца. Лишь этот образ приносил ей успокоение.

Со стороны Клары было весьма опрометчивым проявить свои чувства, но она понимала, что сейчас неподходящее время для объяснений. Джемайме нужно побыть одной. Девушка не могла понять, что соседка думала о том эпизоде. Сохранит ли она тайну Клары? Или рассердилась настолько, что выдаст ее секрет? Пожалуй, разумнее всего было бы пресечь угрозу в зародыше и честно признаться, кто она на самом деле. Хотя бы тетушке Агги.

– Почитай мне сказку, – попросила Клара Агнес. – Как раньше.

Они сидели в гостиной. Тетя задернула шторы, прикрыв «гляделки наружу». Она удивилась словам племянницы, но подошла к книжному шкафу и достала томик братьев Гримм, по пути погладив желтые перышки на головке Санни.

– Только обязательно со счастливым концом, – заявила Клара, вытягивая ноги на диване.

Сиденье было бугристым, но чертов диван начинал ей нравиться. Наверное, воспоминания о том, как она в детстве уютно устраивалась на нем, ночуя у тети, пока мамочка смотрела в Вест-Энде спектакль, или приезжала на Бёрлингтон-сквер одна во время длинных летних каникул, и подтолкнули девушку к этой странной просьбе. Привычные вещи, как известно, приносят нам утешение, а именно его Клара сейчас и жаждала.

– Хм… Тогда, пожалуй, эта книга не подойдет, – сказала тетя Агнес, возвращая том на полку. – В ней сказки частенько заканчиваются смертью. Фамилия братьев Гримм говорит сама за себя[40] 40
   Фамилия братьев Гримм созвучна английскому слову «grim» – «мрачный».


[Закрыть]. – Она улыбнулась. – Почитаем лучше Андерсена.

В комнату вошел Инки, обнюхал Клару, но предпочел взобраться на полные колени Агнес, когда та уселась напротив племянницы и принялась читать ей «Принцессу на горошине». Когда дело дошло до счастливого финала, она на мгновение замолчала. Клара сглотнула, чувствуя, как сжимается сердце, и размышляя, как лучше преподнести неудобную правду.

– Я хочу прожить свою сказку, тетя. Хочу быть счастливой.

– Многие сказки не имеют счастливого конца. Но знаешь, почему я их люблю, несмотря ни на что? – Пожилая дама закрыла тяжелый том и положила его на подлокотник кресла.

Клара покачала головой.

– Они бросают вызов установленному порядку: принцессы – сильные, а те, кто не похож на других, побеждают. Помнишь, как девушки спасают своих братьев или возлюбленных? А эта магия! – Агнес всплеснула руками, так и просияв от восторга. – Как часто я мечтала о летающем сундуке, который унес бы меня в дальние страны, или об огниве, чтобы призывать огромных псов, исполняющих мою волю.

Клара улыбнулась:

– Насколько я помню, в сказке «Огниво» собаки посреди ночи доставили в каморку солдата принцессу. Жаль, что нельзя так просто обрести любовь…

– Ах, мое дорогое дитя, будь у меня огниво, я бы велела привести тебе красивого принца.

Клара фыркнула:

– Моя жизнь напоминает сплошной кавардак, так что толика волшебства точно не повредила бы. А что до принца… Тут все гораздо сложнее.

– Мне известно больше, чем ты думаешь. Дафна проговорилась, что молодой человек, с которым ты крутила роман, дальний родственник королевы Марии. Я не собираюсь тебя осуждать, милая. Я понимаю, что времена изменились, но вполне разделяю желание твоих родителей избежать публичного скандала.

– Нет, тетя, – мягко возразила Клара, взяв пожилую женщину за руку, покрытую пигментными пятнами. У нее аж дух захватило, словно она в три часа ночи мчалась по Мэллу[41] 41
  Мэлл – улица в лондонском районе Вестминстер, соединяющая Букингемский дворец с Трафальгарской площадью.


[Закрыть] в «моррис-оксфорде» Джека. – Моим прегрешением был не Филипп, а его невеста. – Она сделала паузу, чтобы собеседница успела осознать ее слова. – Мужчины – принцы они или нет – меня не интересуют. Невилл – само очарование, а к Джеку я очень привязана, но желания… сблизиться с ним у меня нет.

Агнес сумела хорошо скрыть свое потрясение, хотя принадлежала к поколению, для которого подобное было невообразимым. Клара наблюдала, как брови тетушки то поднимались, то опускались, пока она старалась сопоставить полученные от Дафны сведения и поведение племянницы с неожиданным признанием последней. А потом – точно так же, как прежде и ее сестра, – попыталась найти объяснение.

– В юности многое сбивает с толку. Глупое ощущение свободы кружит голову. Курение, выпивка, ночные кутежи… Это пройдет, – уверенно заявила тетя Агги и осторожно погладила девушку по руке.

Клара вздохнула, спустила ноги на пол, потянулась к маленькому серебряному портсигару на столике и закурила.

– Нет, не пройдет. Вот ты, например, не любишь рубец, никогда его не любила и с детства знала, что не полюбишь. И здесь то же самое. – Прямой и серьезный взгляд, которым она одарила любимую тетю, не оставлял сомнений в искренности ее слов. – Я не способна изменить свою природу так же, как зебра не может содрать с себя полоски. Ради мамы я всегда буду вынуждена жить во лжи, чтобы окружающие ничего не заподозрили. Но пришла пора открыть близким правду, как бы они на нее ни отреагировали. Мне до смерти надоело притворяться.

Жизнь на Бёрлингтон-сквер напомнила Кларе о бесстрашной девочке, которой она когда-то была, и о том, что тетя Агги, как никто другой, всегда на ее стороне. Она по-прежнему стремилась к тому, чего хотела, но, в отличие от той девочки, повзрослевшая Клара испытывала страх. Она опасалась безоговорочного осуждения, а также того, что причинит боль близким, но так и не найдет свою истинную любовь.

Несколько мгновений пожилая дама пыталась осмыслить признание племянницы. Клара видела, как тетя задумчиво сузила глаза и наморщила лоб. Наконец она подалась вперед и погладила девушку по колену:

– Знаешь, отчасти я даже чувствую облегчение. Я подозревала, что с тобой случилось что-то ужасное. Боялась, что у тебя проблемы со здоровьем или ты оказалась в интересном положении. Но твоя ноша слишком тяжела, чтобы нести ее в одиночку. Надо было сказать мне раньше. Пусть я не все понимаю, но осуждать не стану.

– Я… я думала… ты же верующая, христианка, и это может поставить тебя в затруднительное положение.

Тетя Агги фыркнула и скрестила на груди руки:

– Библия многое осуждает. «Левит» высказывается на этот счет особенно строго, но я знаю, что Иисус вкушал трапезу с мытарями и питал особую симпатию к Марии Магдалине, которая, как всем известно, была женщиной весьма сомнительной репутации. Вера важна для меня, но в Священном Писании столько противоречий, что мне пришлось проложить свой собственный путь и держаться заветов, которые действительно имеют значение. Почитать отца и мать, поступать с людьми так, как я хотела бы, чтобы они поступали со мной, и доверить право суда одному лишь Господу. Если Он прощает грешников, кто я такая, чтобы обвинять? К тому же Бог сотворил все живое, в том числе и тебя, моя дорогая, как бы несовершенна ты ни была. Я не могу поверить, что творение Господа подлежит осуждению.

По лицу Клары покатились слезы, и она отчаянно заморгала, стараясь их сдержать. Ей следовало помнить, что тетя всегда слушала голос сердца, а не рассудка. Достаточно было взглянуть на ее дом, забитый хламом. Агнес не могла избавиться от старого бугристого дивана потому лишь, что тот был с ней целую вечность. Или взять, например, переходивший из поколения в поколение чайный сервиз, который приходилось дополнять разрозненными предметами взамен утраченных или разбитых. Пожилая дама любила вещи, несмотря на их несовершенства, а может – именно поэтому. Она свято верила, что, если люди или вещи были к тебе добры, ты обязан ответить им тем же. Одним словом, тетя Агги являлась олицетворением преданности.

– Я так сильно тебя люблю, Клара, – сказала она. – Ты мне как дочь. Пусть я не понимаю тебя, но не вынесу, если ты будешь несчастной. – Она вздохнула. – Что до моей веры, то мне кажется, когда я встречусь со святым Петром, переговоры будут долгими и утомительными. Под моей крышей долгие годы жили заблудшие души, люди, далекие от совершенства. Даже у мистера Блэндфорда были свои пороки. Но я надеюсь, что моя преданность отцу, жертвы, принесенные ради него, и старания помочь тем, кому повезло еще меньше, чем мне, перевесят мои проступки. Если меня не пустят в рай только потому, что я любила и поддерживала бедную запутавшуюся девушку вроде тебя, ну что ж… Значит, Люциферу придется выделить для меня уголок в аду. А сейчас давай спать, утро вечера мудренее.

Клара едва не рассмеялась в голос. Тетя Агги по-прежнему считала ее необычные наклонности временным состоянием, полагая, что племянница просто запуталась, и надеясь исправить положение здравыми доводами и полноценным сном. Но, по крайней мере, она постаралась понять Клару, в отличие от родителей, которые с треском провалили миссию.

– Я… я хочу подарить это тебе, – смущенно пробормотала Клара, снимая с шеи аквамариновый шарф и набрасывая его на плечи тетушке.

Ей было проще выразить свою огромную благодарность этой удивительной женщине поступком, чем словами. Нахлынувшее облегчение грозило сломить Клару, а ей хотелось оставаться сильной и смелой девушкой, которой Агнес всегда так восхищалась. Клара поцеловала тетушку в обе щеки, и пожилая дама залилась румянцем.

– Тебе очень идет этот шарф. Носи побольше ярких вещей.

– Ах, на меня уже никто не смотрит.

– Ну, я бы не сдавала позиции, дорогая. Помнишь сказки? На свете нет ничего невозможного. Спящей красавице пришлось ждать сто лет. Да ты и сама в красивой одежде будешь лучше себя чувствовать. Вот почему я слежу за своей внешностью – это маска, которая создает впечатление, будто все в порядке.

– Да, хотя иногда ты выглядишь как проститутка, милая.

Клара рассмеялась, услышав подобное заключение.

– Может быть. И пожалуй, мне нужно исправиться. Не стоит вводить мужчин в заблуждение, верно? – Она подмигнула тетушке и крепко сжала ее ладони. – Спасибо тебе.

– За что?

– За твою неизменную честность.

Она так боялась открыть правду тете, а та оказалась невероятно доброй и отзывчивой. Впервые в жизни Клара почувствовала настоящую поддержку, и это придало ей мужества. Пришло время быть честной и с остальным миром. Или хотя бы с теми, кто ей по-настоящему дорог.

18

Клара улыбнулась, наблюдая, как Невилл швыряет куски черствого хлеба равнодушным лебедям и перекормленным уткам. По недовольному изгибу его губ и явному отвращению, с которым юноша выбирал, куда ставить ноги, было ясно, что он предпочел бы провести утро в кафе «Лайонс Корнер-хаус» на Ковентри-стрит, потягивая кофе в компании симпатичных незнакомцев, а не тащиться в Кенсингтонские сады кормить водоплавающих у Круглого пруда. Официантки обычно усаживали Невилла и ему подобных отдельно, и, пока те вели себя сдержанно, никто не возражал против их присутствия в заведении.

Клара подняла лицо навстречу скупым лучам осеннего солнца и позволила птичьему гомону и запаху сырой земли омыть себя. Осознание того, что тетя Агги на ее стороне, придавало девушке сил.

– Несомненно, лучшее время дня – это позднее утро, – заявила она.

– Не согласен, – буркнул Невилл, все еще сердитый из-за вынужденной прогулки в парке. – Лучшее время наступает между пятью и шестью часами утра, когда ты полон бодрящего пойла и мечтаешь о копченой селедке. В этот момент ты видишь, как солнце медленно поднимается в небо, словно пылающий воздушный шар, и понимаешь, что ночь удалась.

– Тебе же нравится Круглый пруд, – напомнила девушка, удивляясь скудости воображения тех, кто дал декоративному озеру такое имя. Строго говоря, оно даже не было круглым.

– Только когда мы плещемся в нем нагишом. – В глазах Невилла промелькнул озорной блеск.

Клара вдруг поняла, что Невилл со временем превратился в утрированную версию самого себя. Это становилось особенно заметным после пары бокалов в компании друзей. Он был полной противоположностью Клары. Если она прятала свое истинное «я», то Невилл выставлял его напоказ, словно бросая окружающим вызов: вот он, настоящий я, увеличенный во сто крат, сможете ли принять меня такого? Вероятно, это тоже была форма самозащиты – подобно тому, как сама Клара отчаянно оборонялась, изображая роковую женщину. Оба они прятали собственную неуверенность за дерзкой маской. При этом Клара действительно чувствовала себя неполноценной. Ведь если она не вписывалась в пресловутую норму, значит была неудачницей.

– При виде такого лица мой огурчик оживает, – прошептал Невилл, когда мимо прошел мужественный красавец, ведя под руку томную девушку.

– У тебя одни огурчики на уме, – закатила глаза Клара.

– Ах, дорогая, так оно и есть.

Однако улыбка вышла у Невилла усталой: в душе он и сам не верил в свои слова. Клара понимала, как тяжело постоянно носить маску. Юноша вздохнул и сменил тему:

– Джеки устраивает исторический, а точнее – истерический уик-энд. Очень хочет, чтобы и ты тоже в этом участвовала. Скажи, что придешь, дорогая. Без тебя веселья не жди.

– Мне сейчас не до вечеринок, Невилл. У человека, который мне дорог, только что умер ребенок. Это заставляет взглянуть на все иначе.

– Не повезло. Мне очень жаль и все такое. Но, собственно, именно в этом-то и смысл вечеринок – радоваться жизни, а не скорбеть о смерти. Амелии Фаррингтон в воскресенье исполнился бы двадцать один год, если бы эта глупая кобыла не разбилась в июне, после чего все жутко приуныли. Митци придумала тему – исторические персонажи с трагической судьбой, хотя бедняжка Амелия вряд ли войдет в историю. Я вот подумываю явиться в образе Цезаря – обожаю тогу.

Теперь они шли под руку, направляясь к мосту, разделявшему Кенсингтонские сады и Гайд-парк. Если полностью обойти озеро Серпентайн, может, у нее хватит времени затронуть тему, которую она отчаянно хотела обсудить?

– Я почти не знала Амелию, – призналась Клара.

– Я тоже видел Амелию всего пару раз, и последний – как раз в ночь ее смерти. Мы гостили в загородном поместье Алисы с субботы до понедельника. Мог бы получиться просто шикарный уик-энд, да вот только эта тупая корова даже до воскресного утра не дотянула. Совсем окосела – уж не знаю, то ли от выпивки, то ли от наркотиков. – Невилл пожал плечами. – Потом разругалась с Алисой и умчалась прочь. Уперлась как ослица, что сама поведет машину в Хэмптон, хотя дождь лил стеной. Я не вмешивался: стоило задеть Амелию, и она превращалась в злобную кошку. Не хватало мне еще оскорблений и язвительных шпилек. В итоге ее намотало на фонарный столб в двух милях от дома. – Невилла аж передернуло. – По рассказам, зрелище было мерзкое.

Теперь, когда он упомянул об этом, Клара вспомнила заголовок на щите газетчика: «Наследница из Хэмпшира погибла в автокатастрофе».

– Но ведь мы все так живем, Невилл, – пускаемся вразнос, словно нам ни до чего нет дела. Не идем ли и мы той же дорогой, что Амелия? Излишества рано или поздно дадут о себе знать, и последствия могут оказаться столь же катастрофическими. Митци точно не доживет до старости, если станет продолжать в том же духе.

Клара обхватила себя тонкими руками и потерла плечи. Водоем выглядел прекрасным даже в серый осенний день.

– Разве лучше погибнуть, рванув через грязное поле с примкнутым штыком и криком «Да здравствует король!», чем разбиться вдребезги в автомобиле? – задумчиво спросил Невилл.

– Ну, такая смерть, безусловно, благороднее. И все же должна существовать золотая середина между молчаливой жертвенностью тети Агги и безумием моей нынешней жизни. Выйти за Джека – это правильный и безопасный выбор, но я этого не сделаю.

Клара вопросительно посмотрела на Невилла. Что ему известно? Наверняка больше, чем остальным. И уж точно больше, чем Джеку.

– Ты ведь знаешь Джека, он просто так от тебя не отстанет. – Невилл искоса взглянул на нее и пнул гравий носком ботинка.

– Тогда мне придется сказать ему правду. Джеки ведь всегда был с тобой мил, да? – спросила Клара, и парень кивнул.

– А… – Он не договорил.

Повисла пауза.

– Ты ведь наверняка и сам уже обо всем догадался?

– Ну да, недаром ведь ты всегда относилась ко мне куда терпимее, чем остальные. Но все же подумай хорошенько, старушка. Едва только правда выйдет наружу, как ты сразу же столкнешься с предубеждениями. Люди нашего круга лояльнее прочих, но даже Битона в прошлом месяце сбросили в реку в Уилтон-хаусе. Когда все вокруг на тебя ополчаются, это весьма неприятно. – Его лицо вдруг просветлело. – А может, нам пожениться? Вита[42] 42
  Вита Сэквилл-Уэст (1892–1962) – английская писательница и поэтесса, известная также своими отношениями с Вирджинией Вулф.


[Закрыть] ведь вышла за этого парня, Николсона[43] 43
  Гарольд Джордж Николсон (1886–1968) – британский дипломат, писатель и политик.


[Закрыть], и все тут же отстали, а их соглашение не мешает любовным интрижкам. Мы можем тайком предаваться своим шалостям, а на публике соблюдать приличия.

– Великодушное предложение, но нет, спасибо.

Для Клары брак с Невиллом был бы еще хуже, чем с Джеком, но она не стала говорить правду, не желая огорчать этого милого юношу.

– Я хочу покончить с этой ужасной комедией и поэтому наконец-то призналась тете. Она не все понимает, но любит меня. Ты прав: честность влечет за собой сплетни и осуждение, но, если те, кто мне дорог, любят меня несмотря ни на что, я искренне верю, что сумею выдержать.

– Молодец, старушка. И все же мир меняется. Взгляни, как далеко такие, как мы, ушли со времен Оскара Уайльда! По крайней мере, смертную казнь за наши противоестественные склонности отменили. Хотя, признаться, мне всегда казалось, что нет ничего более естественного, чем любовь, – печально добавил Невилл. – Мужчин вроде меня уже почти сто лет не вешают. Ну а женщины, подобные тебе, никогда не подвергались уголовному преследованию.

«Как печально, – подумала Клара, – что мы оба считаем себя чужаками, которые не принадлежат этому миру». Выражение «такие, как мы» отделяло их от прочих людей.

– Только потому, что политики считают это невозможным и боятся, что в неискушенных девичьих умах зародятся опасные мысли, – заявила она с негодованием.

Лишь случайно наткнувшись на стихи Сафо, Клара начала понимать себя и собирать утешительные крупицы надежды, что она не одинока. Однако романов, где бы описывался ее опыт, не существовало. И уж точно не было литературных произведений, где подобных ей изображали в положительном свете. Даже среди отважных героинь Андерсена не было ни одной принцессы, возжелавшей и заполучившей другую принцессу.

– Если о чем-то не говорить, то можно убедить себя, что этого нет вообще, – подытожила Клара.

Как странно, что мужчины всю жизнь пытались защитить женщин от реального мира, а сами не могли вынести суровой правды о родах или изнурительной зависимости новорожденного от матери. Став свидетельницей выкидыша, случившегося у Джемаймы, Клара узнала, какой пол на самом деле сильнее.

– Значит, ты скажешь старине Джеку правду – и что потом?

– Думаю уехать за границу. В Берлин. Может, в Париж. Комнаты на Бёрлингтон-сквер я всегда рассматривала как временное пристанище.

– Бежишь, старушка? Не похоже на тебя. Я всегда считал, что ты из тех, кто остается, чтобы принять бой.

– Вообще-то, я бегу навстречу… независимости и честности, потому что начала осознавать их важность, Невилл. И это как раз очень даже на меня похоже…

***

Вечеринка, которая планировалась в конце месяца, начала казаться Кларе заманчивой. Там она сможет рассказать Джеку правду и помириться с Алисой. Ее тяготили незаконченные дела, а история с Алисой определенно относилась к их числу. В голове все чаще вертелись мысли о Берлине. Посаженное семя дало крошечные зеленые ростки, тянувшиеся к солнцу. Отвергнутая Алисой и Джемаймой, Клара держалась на плаву только благодаря пониманию тетушки Агги, напоминавшей племяннице, что и она достойна любви. Разве это не значило, что Клара обязана отыскать свою истинную любовь? Берлин мог стать началом новой жизни – в стране, негласно терпимой к сексуальному поведению, запрещенному законом. Даже Алиса рассказывала о провокационной, лишенной цензуры немецкой киноиндустрии, тамошних кабаре и протестном искусстве, подрывавшем устои традиционного общества. С одной стороны, Клару, которую на вечеринках всегда привлекали самые скандальные моменты, вдохновляли такие перспективы, однако с другой – было страшно совершить решительный шаг и так круто изменить свою жизнь.

Поднимаясь наверх с подносом для мистера Горски, она все еще ломала голову над переездом за границу. Старик заметил, что в последнее время девушка стала больше помогать тетушке по хозяйству, и поинтересовался, уж не превратилась ли она в трудолюбивую пчелку.

– Можно, я лучше буду полезной бабочкой? – кокетливо проворковала Клара. – Пчелы такие некрасивые.

– Вы, очевидно, никогда не рассматривали их вблизи. На самом деле пчелы необычайно красивы. Но оставайтесь бабочкой, если угодно. Во всяком случае, я рад, что вы вернули краски в жизнь мисс Хамфрис. Она сказала, что в доме снова появилось ощущение тепла.

Клару пронзило чувство вины.

– Вообще-то, я думаю уехать за границу, – призналась она. – Строю планы.

– Какая жалость. Ваша тетя будет скучать, я уверен. Ее очень ободрило ваше появление здесь. Семья может быть благословением.

– И проклятием тоже, – ответила Клара, вспомнив отца.

Папа никогда ее не примет. В его глазах наклонности дочери были противоестественными. А теперь и мистер Горски заставлял ее чувствовать себя виноватой за то, что она покидает Бёрлингтон-сквер. Клара мысленно пообещала себе навещать тетю как можно чаще.

– Мне самому очень недостает семьи, – продолжил старик. – Я овдовел много лет назад и ни разу не видел своего сына.

Клара нахмурилась:

– Я думала, ваша жена не могла иметь детей.

Брови мистера Горски удивленно приподнялись.

– Ну, просто тетя Агги что-то такое упоминала, – смутилась она.

– Еще до жены у меня была девушка… и мы, как бы это выразиться, скосили траву еще до венчания. Я узнал о ребенке лишь много лет спустя.

– Какая пикантная история, – восхитилась Клара. – У вас был внебрачный ребенок?

Мистер Горски пожал плечами:

– Я ведь говорил, что меня трудно шокировать. Моя жизнь была небезупречна и полна горечи. Я жалею, что мне не хватило мужества следовать своим убеждениям. Надо было жениться на Алине, когда мы впервые встретились, но меня отговорили. – Старик посмотрел Кларе прямо в глаза и чуть подался вперед, чтобы подчеркнуть то, что сказал далее. – Никогда не позволяйте другим диктовать, как вам жить, дитя мое. Ведь именно вам предстоит разбираться с последствиями. Увы, моя собственная жизнь, похоже, подходит к концу.

«Ох уж эти старики и их одержимость смертью!» Клара закатила глаза, но успела отвернуться. Старик не проявил к ней сочувствия, когда она только приехала сюда. Теперь же она не сочувствовала ему.

– Что ж, вы сделали свой выбор, мистер Горски, а я – свой. – Не таилась ли в словах Клары доля злорадства оттого, что человек, критиковавший ее поведение, не имел права выступать в роли судьи? – Не завидую вам, если на том свете вас встретят две ревнивицы. – Впрочем, в загробную жизнь девушка не верила.

– Пожалуй, сейчас я выберу Алину. Она ждала меня полвека, и ее ожидание подходит к концу. Я слышу, как она зовет меня…

Но у Клары не было времени жалеть соседа или подбирать банальные слова утешения. Сегодня мистер Горски предается унынию, но завтра наступит новый день. Хороший сон вернет старику бодрость, а у Клары и без него на уме была тысяча дел.

– Что ж, передавайте ей от меня привет, а потом поведайте нам с помощью доски Уиджи, как выглядит сонм небесных ангелов. – Девушка взяла поднос, оставшийся после предыдущей трапезы, и направилась к двери, с привычным легкомыслием бросив на ходу: – Хотя, подозреваю, куда вероятнее, что, когда пробьет наш час, мы с вами оба угодим в ад. Может, увидимся там?

***

Наутро Клара постучала в дверь мистера Горски, с трудом удерживая одной рукой поднос с завтраком. Накануне бедняга был мрачен, и девушка чувствовала вину за то, что не уделила ему внимания. Особенно после того, как узнала, что сегодня у старика день рождения – тетя замочила в миске на кухонном столе сухофрукты для праздничной выпечки. Клара решила расспросить его о жизни, внимательно выслушать и проявить искренний интерес. Может быть, бывший музыкант даже расскажет ей что-нибудь о Берлине, ведь он так много путешествовал.

Если последние недели на Бёрлингтон-сквер чему-то и научили Клару, так это тому, что мир не крутится вокруг нее одной. Удивительно, но это ей даже нравилось. Жизнь становится проще, если не нужно каждую минуту быть остроумной, обольстительной и красивой. Помогать окружающим было приятно. Даже дети оказались не такими уж утомительными созданиями, какими Клара их себе представляла.

Ответа из комнаты не последовало, что было вполне заурядным явлением – старик порой засыпал в самое неподходящее время. Поэтому Клара постучала громче, распахнула дверь и весело поздоровалась:

– Доброе утро, мистер Горски! Сегодня у нас особое угощение – копченая рыба. Вы не поверите, но сегодня я сама испекла хлеб!