Текст книги ""Зарубежный детектив 2026-11". Компиляция. Книги 1-10 (СИ)"
Автор книги: Джон Карр
Соавторы: Уолтер Мосли,Дженни Кир,Ли Тонгон,Брит Бильдёэн
сообщить о нарушении
Текущая страница: 46 (всего у книги 140 страниц)
– Что знать? – всхлипывает Кристина. – Мама? Папа? Что, что?
Больше она не в силах ничего выговорить: из-под длинных ресниц хлынули потоки слез, ручьями струящиеся по щекам.
– Он поел тухлого мяса, – пытается Ян Инге успокоить дочерей. – Сейчас ему нехорошо, но мы надеемся, что все образуется.
Из Бразилии доносятся треск и скрип, иногда кажется, что слышится и голос Каролины, но что она говорит, разобрать невозможно. А вот теперь ее лицо распалось на массу крохотных четырехугольников, хаотично перемещающихся по экрану. Анетте с ужасом смотрит на эту картинку. Впечатление, что где-то внутри этой массы скрывается чудовище, какой-то монстр с огромной кричащей пастью, пытающийся прорваться наружу. Кристина повернула телефон так, что ее не видно, слышны только ее всхлипывания.
– Ну-ну, – сухо говорит Карл, усаживаясь на свое место. – Ты своего добился, папа.
Анетте видит, что отец совершенно выбит из колеи. Да и все они тоже, и она понимает, что исправить ситуацию никому не удастся. Даже Яну Инге. Ровно в этот момент к ним заглядывает Уле, видимо, посмотреть, не пора ли уже подавать основное блюдо. И поскорее скрывается. Анетте хватает лэптоп и переносит его на соседний стол.
– Послушайте, – как можно более четко выговаривает она. – Каролина. Кристина. Глупо получилось. А еще и связь очень плохая. Я перезвоню немного позже. Хорошо?
Кристина снова кивает в камеру. Бледная, заплаканная. Но хотя бы кивает. У Каролины все черно. Но, может быть, она их слышит.
– Я скоро перезвоню. Хорошо? Я вам позвоню. А сейчас я отключаюсь.
Пока программа выключается, Анетте встает и выпрямляется.
– Задумка, конечно, была неплохая, – слышит она голос матери.
Хватит у нее сил вернуться назад, за стол? Она медленно считает до десяти один раз, потом другой. Возвращается на свое место, а Дорте и Ян Инге следят за ней глазами. Карл внимательно смотрит на отца, сидящего с прямой спиной и смотрящего прямо перед собой.
– Мы собирались рассказать им об этом более щадяще, – говорит Анетте.
Отец поворачивается к ней.
– Они имеют право знать, – говорит он, – что их собака при смерти.
– Дa, но мы же еще точно не знаем… – начинает было Ян Инге.
– Посмотри на него, – говорит отец. – Он же мучается. Надо прекратить его мучения, пока ему не стало хуже.
– То есть? – глухо спрашивает Анетте.
– Вы должны умертвить его и покончить с этим ужасом, – говорит отец. – Это обязанность владельцев собаки.
Как в замедленной хореографии, все поворачивают голову в одну и ту же сторону.
Глаза Лабана полуоткрыты, дышит он с трудом. Время от времени у него дергаются лапы. Если бы не тяжелое дыхание и не странный поворот головы, можно было подумать, что он спит и видит сны.
– Боюсь, папа прав, – тихо говорит Карл.
Анетте чувствует, что задыхается. Чтобы дать доступ воздуху, приходится откинуться на спинку стула. Ян Инге тоже остолбенел.
– Папа… – говорит Дорте.
– Здесь есть два опытных охотника, с ружьями. Что еще думать. – Голос у отца твердый и решительный. – Они не могут отказаться застрелить собаку, раз уж это они ее отравили.
Дорте
Дорте разливает по бокалам красное вино, о котором она много чего занятного могла бы рассказать, и помалкивает. Все равно никого не интересует, что они пьют, знай себе накачиваются. Даже мать пьет густое ливанское вино будто сок. За основным блюдом выхлестали две бутылки. И аппетит ни у кого не пропал, просто не верится. Никто ни слова не сказал о шокирующей инициативе отца, если не считать промямленного Яном Инге: “Мы подумаем”. Но нет-нет, кто-нибудь да и подойдет к псу, посмотрит, как он, осторожно погладит по шерстке, скажет что-нибудь ласковое. Иногда собака реагирует: вильнет хвостом, протявкает булькающее: “Уф”, напоминающее слабое мычание.
Уле практически невидим, скользит туда и обратно, как тень. Ловко и бесшумно он сервировал каждому жаркого из оленины с картофельными маффинами и овощами; все съели и по второй порции. Мать посетовала, что жаркое суховато. К счастью, хозяин в этот момент отсутствовал.
Дорте ест машинально. В голове одна мысль: это мне не привиделось. Не привиделось! Всего сутки назад она раздражалась из-за того, что за столом все сели не туда. Какая роскошь беспокоиться из-за такой ерунды! Теперь, когда все самым явным образом летит в тартарары, ей безразлично все, кроме одной-единственной вещи: как ее кинуло в жар, когда Уле – и ей это не показалось! – незаметно приласкал ее, передавая коробок со спичками. Она не могла этого придумать, она все еще ощущает кожей это прикосновение.
Дорте мысленно перебирает ход событий. И никак не может определиться, сделал ли он это целиком и полностью по своему хотенью, или она своим поведением подтолкнула его к этому. Ведь как она брала у него этот коробок, не замешкалась ли чуть-чуть? Не нарочно ли коснулась его ладони своей? Не подала ли ему какой-то знак? Вновь и вновь она перебирает в уме, как он большим пальцем коснулся – нет, нe коснулся, он погладил краешек ее ладони и мизинец.
Невозможно истолковать язык прикосновений неверно, этот самый древний язык.
Нужно прекратить думать об этом сейчас, нужно взять себя в руки. Слушать, что говорится за столом. Вот Анетте встает, вытаскивает что-то из-под тарелки. Неужели правда собирается держать запланированную речь? После всего, что произошло… после того, что сказал отец? И впрямь! Сестра прокашливается, расправляет свои бумажки. Дорте окидывает стол быстрым взглядом, смотрит, у всех ли налито. В бокалах осталось понемножку, но этого должно хватить. А потом уж она попросит Уле принести еще бутылку.
Пока сестра держит речь, Дорте смотрит на мать с отцом. Мать выпрямилась, сложила руки на коленях. Ее поза и взгляд явно показывают, что она ловит каждое слово; все, что говорится, должно отложиться в памяти. Отец сильно клонится на бок, Дорте хочется подойти и выровнять его. Лицо отца остается непроницаемым с того момента, как он своими словами вызвал слезы и хаос. Просто возмутительно. Невозможно понять, сожалеет ли он о сказанном или досадует на мягкотелость остальных.
Дорте только теперь начала в мыслях называть родителей старыми. Они вполне бодры и справляются с бытом, так что Дорте долго не воспринимала всерьез сетования Анетте на то, что они начинают сдавать. Но в последнее время, приезжая их навестить, Дорте и сама стала замечать мелкие изменения. С некоторыми делами они больше не справляются, многое делается на более простой манер. Прошлым летом на виду все время лежали щипцы для орехов, и Дорте не сразу поняла, что у них не хватает силы руками отвернуть крышечку на пакете с молоком. Кофе родители пьют из одних и тех же чашек, пока те не почернеют изнутри; Дорте тайком совала их в посудомойку, когда матери с отцом не было дома. Еще они жаловались на постоянные обновления на компьютере, а они в этом ни в зуб ногой.
Казавшиеся вечными и неколебимыми, они начинают понемножку, почти незаметно рассыпаться. Дорте чувствует, как подступает горе, о котором она наслышана от друзей: горе терять родителей, пока они еще живы. Внезапно осознаешь, что они уйдут. Потому что они уже уходят, потихоньку удаляясь по пути туда, куда их можно проводить только до определенной черты. А ведь так не хочется думать об этом, отгоняешь от себя подобные мысли, пока удается рассыпающихся стариков видеть цельными и сохранными, так похожими на них прежних.
Get home before it gets ugly[13] 13
Вали домой, пока не началось (англ.).
[Закрыть], давно еще посоветовала ей одна подруга. Один из лучших советов, полученных Дорте. Очень помогал на вечеринках – лучше уйти, пока никто не напился или все не пошло вразнос. Помогал в отношениях, которые развивались не так, как хотелось бы, помогал на работе, когда она видела, что, как ни старайся, признания не дождешься. Но в этом случае совет не помогает, потому что ужас настигает как раз дома, в собственном теле, в тебе самой. Старость, болезнь, угасание, смерть. И это твой дом. Дорте в полную силу осознает это сейчас, глядя на отца, все сильнее заваливающегося влево, в сторону от той, с кем он пятьдесят лет прожил в браке. Анетте все распространяется о том, как у них в эти годы складывалась совместная жизнь. Но что у них впереди? Год за годом, когда жизнь становится все тяжелее и сложнее. Многое станет для них недоступно, придется вынести потери и боль. Смогут ли они поддерживать друг друга, будут ли они угасать вместе или кому-то из них придется взять на себя заботу о другом, придется ли кому-то из них влачить ополовиненную жизнь в одиночку?
Дорте косится на Карла, весь вечер странно молчаливого. Она ощущает в нем какое-то смятение, хотя он и сидит, лениво развалясь на стуле. Эх, взял бы он дело в свои руки, разрулил ситуацию, угомонил отца, разобрался, как быть с собакой. Не думает же ее любимый брат, что на самом деле нужно попросить охотников пристрелить Лабана? Анетте и Ян Инге ни за что на это не согласятся.
Анетте завершает речь и поднимает бокал.
– Выпьем за любовь длиной во всю жизнь. Выпьем за Анну и Юна!
И под аплодисменты Дорте, Карла и Яна Инге она подходит к матери и отцу и обнимает их по очереди. Мать тронута до слез, отец выпрямляется, и его лицо немного смягчается.
– Но я не был Дедом Морозом, – говорит он, когда Анетте возвращается на свое место.
– Ну как не был. Тебя же никогда не было дома, когда приходил Дед Мороз. Мы догадались, в чем тут дело.
– Это был не я, – упирается отец. – А учитель Андерсен. Помнишь его? Они жили дальше на нашей же улице, мы с ним встречались на полпути и менялись мешками, и я шел к нему домой с подарками его детям, а он шел к нам.
– Не может быть, что я, твой голос не узнаю! – говорит Анетте чуть ли не обиженно.
– И ты нас столько лет дурил, – говорит Дорте. – Выпьем за это, и я схожу принесу еще вина!
Осторожно прикрыв за собой дверь в столовую, Дорте заглядывает в гардероб, чтобы посмотреться в зеркало. Из строго затянутого пучка выбилось несколько прядок. Ну и хорошо, ей к лицу, когда волосы слегка растрепаны и вьются на висках. Поправив прическу, она пощипывает себя за щеки. Сойдет, губная помада осталась в сумочке.
Дорте подходит к кухне с колотящимся сердцем. За все время ужина они с Уле едва обменялись взглядами. Она не знает, что скажет, как поведет себя, когда они встретятся. Но, по крайней мере, у нее есть на кухне дело.
Уле сидит на табурете и читает что-то на телефоне. Кухня аккуратно убрана, все начищено. На столе стоит поднос с маленькими десертными тарелочками. Когда входит Дорте, он вскидывает глаза. Встает, и она идет к нему. И видит, что он как бы разводит руки в стороны; она понимает, что можно подойти совсем вплотную. Он обнимает ее, а она обхватывает его руками за талию.
– Ой, – говорит она.
– Попалась, – говорит он. И целует ее.
Иногда все так просто. Что-то происходит просто потому, что должно произойти. Дорте и Уле, как бы неправильно, странно и невозможно это ни было. В самый первый раз, когда они вместе сидели на кухне, она почувствовала, что их обоих тянет друг к другу, между ними химия. А сейчас они нежно и испытующе целуются, потом стоят, тесно прижавшись друг к другу. Она дрожит, но его теплые руки держат ее крепко.
– Как там настроение, в столовой?
– Совершенно отвратное.
– Я боялся, что так и будет.
Он поглаживает ее по спине.
– Я вообще-то за бутылкой пришла, – бормочет она в ямочку у него под горлом.
– Сейчас сделаем.
– Папа предложил застрелить собаку.
Он чуть отстраняет ее.
– Да ты что?
– Серьезно. Он считает, что раз охотники его отравили, то обязаны его пристрелить.
Уле проводит теплой ладонью по ее щеке, отирая слезы, которых она сама и не заметила. Она видит маленькие мокрые пятнышки со следами туши на его футболке. Никак это не комментирует. Он обхватывает ее лицо руками, а она не знает, может ли он ладонями почувствовать, как стучит кровь у нее в висках.
– Может быть, так лучше. Для собаки.
– Это ужасно. Безжалостно.
– Дa.
Они стоят и смотрят друг на друга глаза в глаза, и постепенно все вокруг исчезает. Будто на кухне подкрутили выключатель и приглушили яркое освещение. Очертания вещей расплываются. Дорте чувствует себя невесомой. В ушах низкое гудение, идущее откуда-то из нее самой. Не понять, сколько они так стоят, секунды или минуты. Она мигает, и вновь становится светло. Слышно, как булькает кофеварка, в которой доваривается кофе. Уле кладет руки ей на плечи.
– Значит, бутылку вина? Красного?
– Дa. И не обязательно какого-нибудь… изысканного.
– Хорошо. Я тогда возьму одну из тех, что хранятся у меня здесь. – Открывает шкафчик и достает бутылку. – Значит, десерт пока не подавать?
– Пока не надо, но надолго тоже не откладывай. Наверное, скоро все захотят кофе.
Он вручает ей бутылку.
– Тогда я через четверть часика приду.
Дорте медленно подходит к столовой. У нее ощущение, будто в груди у нее взлетела стайка птиц и они порхают там вразнобой. Перед тем как войти, она ненадолго останавливается, пытается изобразить на лице подобающее выражение. Но когда она входит, никто на нее не смотрит. За столом никого. Ян Инге, отец и Анетте сгрудились вокруг пса. Карл стоит у окна спиной к ним. Дорте ставит бутылку на стол и подходит к брату.
– Где мама? Что-то случилось? Лабану стало хуже?
Карл оборачивается к ней.
– У него начались судороги. На маму это очень подействовало, она не могла здесь оставаться.
Дорте слышит серьезные, сосредоточенные голоса родных. Подвигается ближе к Карлу, берет его под руку.
– Но теперь-то уж хуже не может стать?
– Типун тебе на язык, – отвечает он, похлопывая ее по руке. – Хуже всегда может стать.
На дворе холодная луна светит на ели, отбрасывающие длинные и узкие тени в сторону дома. Будто стрелы, нацеленные на них. В лунном свете между тенями поблескивает земля. Подморозило, что ли? Из окна тянет, Дорте зябко ежится.
– Ты сегодня такой тихий, братик.
– Дa. Пришло сообщение и выбило меня из колеи. От Сюсанне.
– Да что ты! И… чего она хочет?
– Не очень понятно.
Дорте закусывает губу. Ясно тогда, почему брат так притих. Странно, что Сюсанне прорезалась именно сейчас, сегодня, когда Карл впервые заговорил о ней после долгого перерыва. Дорте только собралась спросить, намерен ли он ответить, как Карл говорит:
– Она съехала от своего дружка.
– И сразу же вспомнила о тебе? – выскакивает у Дорте.
– Да нет, не сразу. Я так понял, что они расстались несколько месяцeв назад.
Карл поворачивается к ней с улыбкой, но не той задорной, обаятельной, которую она у него так любит, а с натянутой, не достигающей глаз.
– А ты-то сама, ты бегала с Дедом Морозом целоваться?[14] 14
Карл намекает здесь на популярную песню “Jeg så mamma kysse nissen”: “Я видел, как мама целуется с Дедом Морозом”.
[Закрыть]
Дорте опускает глаза.
– Что, так заметно?
– Да брось. У всех голова занята другими вещами.
Она глубоко втягивает воздух.
– Пойду посмотрю, как там мама.
– Ну иди.
Карл присоединяется к остальным. Анетте сидит, вытянув ноги перед собой; Лабан положил голову ей на колени. Она разговаривает с ним ласковым голосом. Ян Инге присел на корточки, спрятал лицо в ладонях. Над ними склонился отец, лицо напряженное. Оглянувшись в дверях, Дорте понимает, что эта картина – три человека и собака – останется с ней навсегда.
Ей не приходится искать мать долго. Один из туалетов в гардеробе занят, Дорте осторожно стучит в дверь.
– Мама, ты здесь?
Проходит пара секунд, щелкает замок, и мать выходит. Глаза у нее опухли, в остальном она выглядит как обычно.
– Нет сил смотреть, как он мучается, – говорит она, подходя к раковине.
– У меня тоже нет.
Дорте стоит позади матери, не зная, что делать; видит ее в зеркале. Из-за красного платья мать кажется еще бледнее. Ей всегда нравились яркие цвета, хотя приглушенные идут ей больше.
– Ты тоже считаешь, что лучше его умертвить? – спрашивает Дорте.
– Не знаю. – Мать трясет головой. – Наверное, твой отец прав. Но чтобы это сделали они? Они же виноваты… неужели эти мерзкие рожи – последнее, что увидит несчастное животное?
Эта мысль не приходила Дорте в голову. Она вообще так далеко не загадывала. Когда отец завел речь об умерщвлении, она не думала, что это примут всерьез. Но время будто ухнуло в какую-то воронку, в бездну, где может случиться что угодно. Непонятно теперь, чего от них ждать – от матери, отца, Карла, Анетте, что они вдруг скажут или сделают в следующую минуту. Кажется, что вообще ничто и никогда уже не вернется к нормальности.
А вот что наверняка, это что своей собаки они скоро недосчитаются. Родителей после такого вряд ли выманишь в какую-нибудь поездку. И в таком случае Дорте – последняя, кто будет сокрушаться по этому поводу.
Мать долго и тщательно мыла руки, теперь методично вытирает их. Дорте, ее сестра и брат научились правильно мыть руки у своей матери-акушерки. Ополосни их под струей воды, не жалей мыла, долго три одну о другую, не забудь местечки между пальцами, следи, чтобы и большой палец был помыт, ополосни. Руки мыть обязательно, вернувшись с улицы домой, перед едой и, разумеется, сходив в туалет.
Строгие правила не могли не наложить отпечатка на их поведение. Насчет Карла и Анетте Дорте не знает, но сама она часто с трудом удерживается, чтобы не сделать людям замечание. Очень многие, да почти все, моют руки небрежно, некоторые обходятся тем, что бултыхают кончики пальцев в теплой воде. Но сейчас она попробует подольше не мыть руки, ведь они все еще хранят тепло Уле, запах его тела, и при мысли об этом Дорте снова ощущает трепетание в груди.
– Ну идем уж, – говорит она матери.
В холле горят все свечи. Уле заново растопил очаг, над которым висит картина, изображающая мощное сияние солнца. Очевидно, предполагается, что после обеда все соберутся здесь. Но сейчас трудно представить себе, что они смогут снова устроиться у камина и вести приятную беседу. Дорте с матерью стоят на пороге и с сомнением оглядывают комнату.
– Похоже, Уле переселил охотников, – говорит Дорте скорее для того, чтобы прервать молчание.
Охотников не видать, но из мыслей их не выкинешь. Дорте гадает, кто пойдет к ним с просьбой пристрелить собаку. Видимо, и мать задумалась о том же.
– Они довольно сильно выпили, – откликается она. – Мы же не можем позволить, чтобы они застрелили Лабана, набравшись пьяными?
Дорте дотрагивается до руки матери.
– Прости меня, – говорит она. – Это я виновата, что мы влипли в такую историю.
Мать не отвечает. Она что, не расслышала? Или приняла извинение как должное, не пожелав проявить ни капли снисхождения? Неужели невозможно простить Дорте то, что поездка обернулась адом? Дорте ждет, но мать направляется в столовую, пробормотав, что пора, пожалуй, возвращаться к остальным.
Там произошла смена декораций. Отец с Карлом за столом, беседуют. Анетте расхаживает вокруг, разговаривая по мобильному телефону. Теперь на полу сидит Ян Инге, голова Лабана лежит у него на коленях. Мать сразу садится рядом с мужем. В комнате запахло смертью. Но Дорте берет себя в руки и подходит ближе к Яну Инге. Он поднимает на нее воспалившиеся глаза. Его костюмные брюки измазаны слизью. Дорте видит, что у Лабана опять вся морда и пасть покрылись пеной. Он лежит совершенно неподвижно, глаза приоткрыты, но видны только белки; время от времени по его телу прокатывается дрожь.
Пес будто бы посерел за то недолгое время, что ее не было в комнате. У него теперь не черная и блестящая шерсть, а тусклая сероватая оболочка, скрывающая то, что всего несколько часов назад было воплощением собачьего счастья.
Не успев и слова сказать Яну Инге, Дорте видит, что пришел Уле. Он открывает дверь осторожно и входит спиной вперед, аккуратно неся поднос со сладким и небольшую бутылку десертного вина, заказанную Дорте.
Кажется, что много лет прошло с тех пор, как она вела с хозяином хутора переговоры по телефону, обсуждая, какие вина лучше поставить на праздничный стол. Остановились на токайском, в том числе и потому, что ей хотелось рассказать историю о той роли, которую токайское играет в пьесе “Дикая утка”. Ведь там Ялмар Экдал разоблачает себя, рассказывая старому Экдалу и своей жене, что сладость вина зависит от того, насколько солнечным выдался год. Космополит Ибсен наверняка знал, что решающим фактором тут служит туман. Возможно, и старый Экдал знал это; должно быть, для него мучительно было видеть, насколько невежествен и хвастлив его сын.
Во всяком случае, Уле ее история развеселила, Дорте его смех понравился сразу же. Ей понравился его голос, понравилось обсуждать с ним вина, выбирать, что он может предложить им. Теперь-то вряд ли кому-нибудь захочется выпить токайского или отведать морошкового крема.
Оглянувшись, Уле понимает, что происходит. Опускает поднос на стол очень аккуратно, совершенно беззвучно. Подходит к Яну Инге и присаживается на корточки.
– Теперь уж никаких сомнений, – говорит он тихо.
Ян Инге качает головой.
– Но мы не знаем, сколько это может продлиться.
Уле протягивает руку и гладит Лабана по шерстке.
– Бедный ты, бедный, – говорит он. Эти слова, предназначаются, пожалуй, и собаке, и ее хозяину.
– Мы тут подумали… – начинает Ян Инге. Замолкает и взглядывает на Анетте, завершившую телефонный разговор. Она выпрямляется и подходит к ним.
– Я им рассказала, – говорит она. Дорте догадывается, что речь о дочерях.
– И как они? – глухо спрашивает Ян Инге.
– Безутешны, – говорит Анетте. – Но они согласны, что ничего другого не остается.
У Дорте перехватывает дыхание. Значит, решение принято. Но как?..
– Мы тут подумали… – повторяет Ян Инге. Смотрит Уле в глаза. – Ну, не можешь ли ты их спросить.
Кромешная тишина; Дорте слышно только, как в горле собаки что-то тоненько булькает. Потом отец и Карл встают и подходят ближе. Все смотрят на Уле, все так же сидящего на корточках возле собаки. Не похоже, чтобы просьба пришлась ему по нраву.
– Все-таки лучше бы их спросил кто-нибудь еще, а не я и не отец, – говорит Карл. – После той нашей перебранки.
Уле неуклюже встает, вытирает руки о передник. Дорте жаль его. После всего, что он сделал для их семьи, ему еще придется идти к этим мерзким типам, просить их совершить такую ужасную вещь?
Внезапно собака резко вздрагивает, тело перекручивается. Глаза Лабана открыты, но они белесые, сероватые. Анетте падает на колени и протягивает к нему руку, но Лабан рычит на нее и скалит зубы. Анетте в ужасе отдергивает руку. Пес не сводит с нее невидящих глаз, потом судороги утихают, и глаза у него закатываются. Он издает жалобный писк, словно прося прощения за то, что плохо себя вел.
– Я тоже пойду, – говорит Дорте. Карл с отцом удивленно оборачиваются к ней, но она смотрит только на Уле. – Пойду с тобой просить их, – говорит она.
Он коротко кивает, и они уходят. Уле поворачивается к ней в холле.
– Ты хорошо подумала? – спрашивает он.
Она в ответ берет его руку в свою. Они идут по коридору, держась за руки. Это могло быть так романтично. Небо полностью прояснилось, над стеклянным потолком раскинулся звездный ковер.
– У них общий номер?
– Дa, в самом конце коридора.
Они останавливаются, и Уле стучится в дверь. Сначала тихонько, потом сильнее. Слышно, что за дверью работает телевизор, но никто не отвечает. Уле отворяет дверь и делает шаг в комнату. Дорте за ним. На кровати лежит старший из мужчин, все в той же самой шерстяной майке и кальсонах, в которых она видела его прошлый раз. Одеяло неряшливо сброшено на пол. Соседняя кровать пуста, но и на ней видны следы жизнедеятельности. На сбившемся одеяле валяется полупустой пакет чипсов. На прикроватной тумбочке стоит несколько пустых бутылок из-под пива. Старший удивленно смотрит на них с кровати, но не похоже, чтобы он собирался убавить звук в телевизоре: там визжат покрышки, там вопят и стреляют.
– Кто там еще? – кричит из ванной второй.
– Убавь звук, пожалуйста, – просит Уле громким голосом, но спокойно.
Стейн пытается нащупать пульт, свалившийся на пол возле кровати. Нашарив его, наконец, выключает звук совсем.
– Да, отдохнешь тут, – говорит он сухо, вперив глаза в Дорте, которой сразу хочется поплотнее завернуться в шаль. – Напраздновались, что ли?
– Можно и так сказать, – отвечает Уле. – И теперь собака при последнем издыхании, лежит и мучается, так что вопрос наш: не сократите ли вы ее мучения?
Стейн смотрит на него, не веря своим ушам.
– Что там такое? – раздается из ванной.
– Да вот, пришли и очень просят прикончить собаку, – кричит Стейн в ответ.
Воцаряется тишина. Дорте чувствует, что и она должна вставить слово.
– Он ужасно страдает, мы подумали, что лучше это прекратить, – говорит она.
У Стейна вид, будто он жует свой язык. Дверь в ванную приоткрывается, высовывается круглая красная голова молодого.
– Застрелить собаку?
– Не волнуйся, Гейр, – отвечает второй. И говорит, обращаясь к Дорте и Уле: – Гейра не трожьте. Ему пришлось застрелить собственную собаку, ее волк порвал.
Соскользнув с кровати, он стоит и осматривается, наверное, ищет, где оставил одежду.
– А вы придумали, где это сделать? – спрашивает он.
– Пока нет, – отвечает Уле. – Но уж точно не в доме. Надо его вынести во двор.
– Тогда уж отдай мне ружье, – требует Стейн.
– Разумеется. Сейчас достану, – соглашается Уле и уводит Дорте за собой в коридор. Закрывает за собой дверь. Дорте дрожит как осиновый лист, и не от холода.
– Как ты думаешь, Ян Инге справится один? – спрашивает Уле. – Вынесет пса? Может быть, лучше они с Карлом положат его на одеяло и понесут вместе?
– Я могу им помочь, – говорит Дорте.
– Не стоит тебе в этом участвовать. – Уле притягивает ее к себе и гладит по спине крепкой рукой.
Дорте благодарна ему за заботу, но она ведь не слабонервная трусиха. На ней лежит значительная часть ответственности за происшедшее. Почему самую грязную работу должен выполнять Уле? И с ним Карл и Ян Инге? Это что, мужская солидарность?
– Может быть, твой отец пойдет с нами, он, похоже, не робкого десятка. Они с Карлом могут нести. Я пойду достану ружье из-под замка, а ты тогда постарайся придумать, как вынести пса, чтобы не причинить ему боли.
Не причинить боли. Дорте идет в столовую, и ее пошатывает. Не успевает она открыть дверь, Карл тут как тут, перед ней.
– Они согласны, – говорит она, не успевает он спросить. – Старший обещал. Сейчас Уле принесет ружье.
– Окей, – отвечает Карл и отворачивается.
Дорте видит, что прикатили столик на колесах, на котором Уле возит посуду и еду. Ян Инге и отец готовятся поднять туда Лабана. Берутся за концы одеяла, на котором он лежит.
– Подожди, – говорит Дорте. Подходит поближе, чтобы подставить руки под тело пса, когда они начнут поднимать его. Дорте видит, что Анетте не в силах справиться с собой, отвернулась. Мать стоит рядом и гладит ее по спине.
Пес такой тяжелый, Дорте с трудом удается поддерживать его, а когда Лабана переваливают на столик, ей приходится напрячь все силы. Лабан перебирает лапами, пытается приподнять голову, но не издает ни звука. Лежит на столике, тяжело дыша, время от времени делая беспомощные попытки приподняться. Ян Инге нежно придерживает собачье тело, чуть прижимая его.
– Ну вот и все.
Пальцами он поглаживает пса между глаз. Лабан успокаивается и замирает, лежа на боку. Можно представить себе, будто он лежит на операционном столе, и можно надеяться, что скоро придет кто-нибудь, и Лабан поправится. Ян Инге наклоняется и целует собаку в лоб.
– Скоро все будет хорошо, Лабанюшка мой, – бормочет он. – Мой хороший. Мой добрый. Все будет хорошо. – И опять целует собаку.
И вот Карл откатывает столик к двери. Дорте понимает, что ни Ян Инге, ни Анетте не пойдут с ним. Дорте отворяет перед Карлом дверь и ждет, пока он выкатит собаку. У входа стоит экипированный с головы до ног в охотничью одежду Стейн, в руках винтовка. Уле тоже там, он надел сапоги и толстую серую куртку. Он долгим взглядом смотрит Дорте в глаза, потом выходит вслед за Карлом и Стейном. В приемную задувает холодный воздух, пахнущий глиной, землей и мерзлой травой.
Дорте остается в доме: ее трясет, у нее нет сил выйти с другими. Но не может же она стоять тут и ждать выстрела. Она не знает, где еще укрыться, кроме кухни. Там она соскальзывает на пол спиной к стене, подтягивает ноги под себя и заматывает голову широкой шалью. Свет внутри мягкий и серый, будто в палатке.
Карл
Столик на колесиках после дезинфекции вернулся к своим обязанностям – возить посуду. Карл и Уле переставляют на него бокалы, скатерти в пятнах от соуса и блюдца с нетронутым морошковым кремом.
– Уберем десерт в холодильник, – говорит Уле. – Вдруг кто захочет на завтрак?
– Ладно, – отвечает Карл, хотя сильно сомневается в этом.
На хозяйстве остались только они вдвоем, остальные ушли отдохнуть. Даже Дорте, раньше говорившая, что хочет помочь с уборкой, ушла поспать. Но она была явно не в себе, когда Карл с Уле обнаружили ее сидящей на полу рядом с кухонной стойкой.
Они отвели ее в гостиную и усадили вместе с остальными, устроившимися у камина. Уле предложил желающим виски. Разговор не клеился, и вскоре гостиная опустела.
За работой Уле с Карлом не разговаривают. Нет таких слов, чтобы выразить, не говоря уж затушевать, то, что им всем пришлось пережить этим вечером. Теперь в холодной кладовке лежит собачий труп, завернутый в старое одеяло и обтянутый черным пластиком. Об этом лучше не думать.
Карл пытается решить для себя, отвечать ли на Сюсаннины сообщения, а если отвечать, то что именно. Он складывает в уме слова, выстраивает фразы и сразу их отбрасывает. Слова еще ладно, но надо подобрать подходящий тон. Тон решает все.
По тону ее сообщений он отлично представляет себе, в каком состоянии была Сюсанна, когда писала и отсылала их. Похоже, она писала первое, что придет на ум: слова разбегаются в разные стороны, а она торопится поймать их. Но хотя сообщения и написаны в спешке – впечатление, что она была чуть ли не в состоянии аффекта, – Карл подозревает, что она уже давно вынашивала эти мысли. Потому что она открывает и не слишком много, и не слишком мало. Не поймешь только, чего она хочет. Под конец она и сама пишет: “Вероятно, ты не поймешь, зачем я пишу тебе сейчас, но, правду сказать, я и сама не знаю. Просто я никогда не переставала думать о тебе”[15] 15
В оригинале сообщение написано по-шведски, но норвежцы легко читают на этом языке.
[Закрыть].
– Ну вроде все.
Голос Уле возвращает его к действительности. На столе ничего, тележка нагружена.
– Ты не мог бы прихватить одеяла, а? – Уле показывает на три тоненькие шерстяные одеяла в углу, импровизированную собачью подстилку. Карл внимательно их оглядывает, прежде чем взять в руки.
– Больше всего попало на перину, – говорит Уле. Карл кивает, но все-таки несет одеяла на кухню, отставив руки подальше от себя.
Уле забирает у него тряпье и выбрасывает на лестницу.
– С остальным я сам прекрасно справлюсь, тебя наверняка клонит в койку, – говорит он, сводя плечи так, будто сворачивается калачиком.
