Текст книги ""Зарубежный детектив 2026-11". Компиляция. Книги 1-10 (СИ)"

Автор книги: Джон Карр

Соавторы: Уолтер Мосли,Дженни Кир,Ли Тонгон,Брит Бильдёэн
сообщить о нарушении

Текущая страница: 41 (всего у книги 140 страниц)

Иногда в лице матери проглядывает лицо Дорте. Это случается всегда неожиданно и всегда заставляет Карла вздрогнуть. Он чувствует, что сильно отдалился от родных. Но ему заметны черты Дорте и в собственном лице. Так что, может, другие видят и его черты в чертах матери, и черты матери в его лице. Хотя он высокий и светловолосый, а Анетте довольно низенькая брюнетка, у них одинаковые прямые носы c высокой спинкой, как у отца. С недавнего времени он замечает еще, что у всех них есть какие-то общие ужимки и выражения лица. Они тоже проявляются какими-то короткими всплесками, будто ДНК вдруг высовывает голову и восклицает: вот и я!

Никуда нам от этого не деться, думает Карл. Не деться от семьи. Непознанные, но тесно сплетенные друг с другом, не в силах расцепиться.

– Вот ты у меня точно устал, – слышит он голос матери.

Глаза у него закрыты, чтобы не смотреть на мелькающие языки пламени. От ступней тепло распространяется по всему телу, и оно наливается тяжестью и дремотой.

– Утро вечера мудренее, как говорится.

– Точно, мама.

Мать опускает голос:

– И вот еще что, я не успела пока поговорить с папой об этом кредите.

Он поворачивает голову к ней:

– А, вот оно что. То-то он удивился, когда я рассказывал о нашей фирмe.

– Я небольшой кредит взяла на себя, чтобы…

– Да ты что, мама, зачем же? Я вовсе не хотел…

Мать отмахивается:

– Да знаю я. Я просто подумала, может, лучше сначала посмотреть, как пойдут дела.

К счастью, кто-то опять прибавил звук. Новостная передача закончилась, видимо, теперь показывают ток-шоу, где участники не говорят, а вопят. Отец не уходит, хотя он терпеть не может такую “пустую дребедень”. Сидит, посмеивается над каким-то замечанием Дорте. Карл и подумать не мог, что кредит, о котором он просил мать, может представлять проблему, она же сразу согласилась. Но ему не нравится, что она сделала это за спиной отца… Что он скажет, если узнает? Что скажут сестры?

Карл озирается, чтобы убедиться, что их разговора никто не слышал. Склоняется поближе к матери:

– Ты владеешь чуть не третьей частью фирмы, то есть фактически ты акционер. Ты ведь понимаешь, что такое нельзя держать в тайне?

– Ну знаешь. – Мать отмахивается. – После поговорим. – И громко произносит: – Может быть, ты теперь не так много будешь ездить за границу.

– Н-ну, я же все равно буду ездить проводить разные курсы. Пока еще наша фирма окупится. Надо же на что-то жить.

Он натужно улыбается и видит, как лицо матери сразу смягчается.

– Вот только суставы у меня уже не те, что прежде, так что и хорошо, что придется больше заниматься бумажными делами.

– А что, воспаляются суставы-то?

– Да бывает.

Мать знает, что такое износ сустава. Но ее работа была важнее. Она не учила сопляков скакать по волнам на доске. Она принимала малышей в конце самого опасного в их жизни пути. Карл и сейчас помнит, какими серьезными были ее движения, ее взгляд, когда она собиралась на работу. Помнит, как она рассказывала ему с Дорте o том, чем занимается. Сначала это были добрые истории о детках, выскальзывавших из лона матери, о том, что иногда их приходилось легонько подшлепнуть, чтобы они начали дышать. Позже, когда они с Дорте подросли и готовы были выдержать истории пострашнее, она рассказывала о малышах, появлявшихся на свет с пуповиной, обмотавшейся вокруг шейки, или о тех малышах, которые вовсе не желали появляться на свет. Мать очень много работала, когда они с Дорте были маленькими.

Отец всегда был где-то рядом, но помнится Карлу, что в основном с ними оставляли Анетте. Старшей сестрой она стала в десять лет. Вряд ли ей всегда было приятно постоянно таскать с собой двух малолеток.

– Мама, а вы давали Анетте деньги за то, чтобы она с нами маленькими нянчилась?

– С чего ты вдруг об этом?

– Да нет, просто сидел вспоминал, как все было в детстве. Она ведь тогда довольно много с нами возилась, да?

– Не так уж и много.

Мать и отец никогда не скрывали, что пожениться им “пришлось”, потому что они ждали Анетте. Матери тогда было хорошо за двадцать, она уже выучилась на медсестру, так что “пора уже было”, как она выразилась. А он застенчивый был, добавляет она, когда речь заходит об этом, стеснялся предложить. Отец никогда не оспаривает материнскую историю их брака. Но он всю жизнь был не слишком разговорчив. Даже и в классе, рассказывали Карлу. Он не от одного человека слышал, что отец, бывало, сядет за учительский стол и молча смотрит поверх голов, пока в классе не станет так тихо, что услышишь, как булавка упала.

Карла вдруг кто-то легонько толкает в плечо.

– Ты заснул, что ли? – спрашивает мать.

– Да нет, просто задумался.

– А ты не знаешь, где Дорте? Или она уже легла?

– Вроде только что тут была? – говорит Карл, оглядываясь по сторонам. Кресло Дорте пустует. Отец сидит на том же месте, но голова у него клонится к плечу. Сморило его, должно быть. Карл понимает, что и сам, наверное, вздремнул.

– Давай я ее поищу.

– Не надо, сиди. Пусть лучше поспит, отдохнет. Ведь это она затеяла эту… поездку, я так поняла.

– Папа спит, во всяком случае, – говорит Карл.

– Дa, для него этот денек выдался тяжеловатым.

Голова отца окончательно соскользнула на бок. Неудобно так сидеть, наверное. Карл встает, подходит к отцу и осторожно трогает его за плечо. Рубашка под рукой как оберточная бумага на подарочной коробке. Отец вздрагивает и поднимает на него затуманенный взгляд. Анетте и Ян Инге отрывают глаза от телевизора.

– Приятно было с вами посидеть, но сейчас я, пожалуй, пойду уже лягу.

Отец сжимает его руку в своих пальцах, тоже хочет встать с кресла. Карл помогает ему подняться. Тут и все встают. Вместе с Анетте и Яном Инге Карл смотрит на спины родителей, бредущих в другое крыло, держась за руки. Лабан не сводит глаз с оставшихся и помахивает хвостом.

– Я собрался на боковую, давайте, выгуляю пса перед сном, – говорит Карл.

– А ты хочешь? – говорит Ян Инге.

– Мне не трудно.

– Точно, у тебя экипировка подходящая.

Карл идет к себе в номер за непромокаемой курткой. Проходя мимо распашных дверей кухни, он заглядывает туда через единственное круглое оконце. Там спиной к нему сидит Дорте. Пристроилась как у стойки бара. Напротив нее сидит Уле. Болтают, будто старинные друзья. На стойке между ними бутылка вина.

суббота

Анетте

– На крыльце стоят ружья! А в холле сидят два мужика, – говорит Ян Инге, вернувшийся c утренней прогулки с Лабаном. В номере начинает сильно пахнуть псиной. Анетте, едва успевшая спрятать лицо от приветливого собачьего языка, садится в постели.

– Шутишь?

– Нет. Охотники, наверное. На вид. Но вроде на эти выходные тут должны быть только мы?

– Вроде так… А ты хозяина не спросил?

– Нет, он разговаривал по телефону. Похоже, что-то случилось.

Анетте спускает ноги на пол, а там лужа – натекло с Лабана. Сам пес нетерпеливо переступает лапами возле кровати.

– Ой, зайчик мой, ты же такой мокрый! – ласково укоряет его Анетте.

Ян Инге идет в ванную и, сняв куртку, пристраивает ее над ванной, чтобы стекла вода. Возвращается в номер и раздвигает занавески. Комнату заливает мутный серый свет.

– Сезам, откройся! А погода все такая же мерзкая!

– Ага, я пару раз просыпалась ночью, так сильно дождь колотил по крыше.

Анетте уходит в ванную и садится на унитаз. Оставляет дверь приоткрытой и продолжает разговор:

– А знаешь, папа отвел меня вчера в сторонку и спросил, нельзя ли все-таки уже сегодня уехать домой. Он надеялся, что можно пораньше свернуть весь праздник, раз уж такая погода.

– Господи. А ты что сказала?

– Ну что я могла сказать, сказала, что так нельзя. Что заплачено за все выходные, что хозяева уже закупили продукты и все подготовили.

– Как-то это все-таки… странно, а?

– Странно, я тоже так подумала. Что ему сюда не хотелось ехать, мы знаем, но это уж совсем на него не похоже.

Чтобы ухватить кончик рулона туалетной бумаги, Анетте приходится засунуть руку глубоко в металлический держатель, но рулон застрял накрепко. Анетте вынуждена повернуть руку внутри, и острые зубчики держателя царапают ей кожу. Когда ей наконец удается ухватить рулон за краешек, она вытаскивает всего две бумажки. Анетте подтирается тем немногим, что ей удалось добыть, и с глубоким вздохом встает.

– А еще Дорте. Замутила все это, а сама удалилась пьянствовать с хозяином!

– Кажется, Анна и Юн не заметили этого. К счастью.

Ян Инге входит в ванную. Выжимает из тюбика капельку пасты на зубную щетку и сует ее в рот. Вынув щетку изо рта, говорит:

– Давай, накинь что-нибудь, пойдем посмотрим, что там делается.

Два мужика, сидящие у камина, стопроцентно выглядят охотниками. Один с головы до пят в камуфляже, на другом тоже солидное походное обмундирование. Когда Анетте и Ян Инге проходят мимо, мужики едва поднимают глаза от своих мобильных. На столике перед ними стоят две чашки горячего кофе. Уле выходит из холла с натянутой улыбкой на лице.

– Надеюсь, вы меня извините, что я сегодня чуть припоздаю с завтраком. Тут на склоне сошел оползень, и эти двое едва ноги унесли. – Уле машет рукой в сторону двух чужаков. – Машина у них так и застряла там, но им повезло, они сумели выбраться из нее.

– Оползень, говоришь? – Шея у Яна Инге пошла красными пятнами. – И что, значит, дорога заблокирована?

– Дa, часть дороги снесло. Мы пытаемся выяснить, насколько велик пострадавший участок. К счастью, электричество и мобильная связь в порядке. И скоро, конечно, мы будем знать больше.

Уле обращается к Анетте:

– Ваши родители уже за столом, ждут завтрак. Кофе готов, еду я скоро вынесу, хорошо?

Анетте идет к столовой и спиной чувствует на себе взгляды чужаков. Может быть, надо бы подойти к ним и познакомиться. Но вряд ли они надолго останутся на хуторе.

В столовой царит полумрак, хотя люстра включена. Мать и отец сидят на тех же местах, что и прошлым вечером, оба с чашкой кофе, оба с серьезными лицами. То еще доброе утро.

– Мы тут как в заключении, – мрачно изрекает отец.

– Дa…

Анетте усаживается напротив, не находит, чего бы сказать ободряющего. Ян Инге несет еще две кофейные чашки.

– Электричество есть, – говорит он. – Не замерзнем.

Сходив за кофейником, наливает родителям жены кофе. Анетте провожает его, снующего туда-сюда, взглядом. Ян Инге просто золото, когда прижмет. По натуре он пессимист, вечно преувеличивает трудности, неприятности переживает заранее. Но когда катастрофа уже случилась, кто всех веселит, кто всех спокойнее, кто разруливает ситуацию?

Ян Инге плюхается на стул. И вот они сидят. Отец не поднимает взгляда от чашки с кофе, заглянуть в глаза матери тоже не удается.

– А дождь вроде бы перестал.

Анетте тянется к окну и выглядывает наружу. За стеклом на фоне сплошной серой мглы едва проступают силуэты ближайших елок.

– Когда я выходил с Лабаном, по-прежнему лило, – говорит Ян Инге. – Но не как вчера. Совсем не так.

– Не нравится мне, что там сидят эти мужики. – Приглушив голос, мать косится на дверь.

– Ну хорошо хоть их не снесло оползнем, – говорит Ян Инге.

– Но почему бы им не отправиться еще куда-нибудь? Им что, обязательно здесь торчать?

– Какого черта им нужно тут, на верхотуре, в такое время? – ворчит отец.

– Одеты как на охоту, – говорит Ян Инге. – Наверное, охотиться собирались.

– В такую-то погоду? Ни зги же не видно.

Все четверо поворачивают голову к окнам. Да уж, видимость никакая. В туман Анетте всегда не по себе. Она надеется, что Ян Инге не упомянет ружья, которые он видел на крыльце.

– Доброе утро!

Входит Дорте, свежая такая в своем ярко-зеленом джемпере. Движения у нее быстрые, но по тонкой сухой коже вокруг глаз догадываешься, что она только что проснулась. Налив себе кофе, она подсаживается к матери.

– Я аж вздрогнула, когда увидела на крыльце винтовки!

Дорте не заметила взгляда Анетте, пытавшейся остановить ее. Теперь уж поздно. Мать с отцом вытягиваются на стульях:

– Что за винтовки?

– Ну может ружья, как они там называются. Я-то сначала подумала, что из-за погоды подняли на ноги силы самообороны!

– Господи боже, – говорит мать. – Не нравится мне это.

– Им еще повезло, что оползень только краем их задел. Но машина у них застряла основательно, не сдвинешь.

– А ты что, разговаривала с ними?

– Карл там с ними разговаривает сейчас.

Дорте отхлебывает кофе. Ведет себя как ни в чем не бывало, весела. Не поняла, что ли, что им теперь отсюда никуда? Или, может, наоборот, пытается показать, что ничего страшного не произошло? Анетте замечает, что у сестры дрожат руки.

– Допоздна вчера засиделись? – невзначай спрашивает она.

– Да нет. Не особенно.

Дорте не смотрит сестре в глаза, по лицу у нее разливается краска. Но тут появляется Карл и плюхается за стол. Волосы взлохмачены.

– Что, завтрака нет еще?

– Надо подождать, – говорит Анетте. – Уле с самого утра крутится как заведенный.

– Дa уж, черт знает что. Ему пришлось заниматься этими мужиками, которые заявились сюда ни свет ни заря. Они, похоже, еле выкарабкались. Они выбирались из машины через окошко, потому что ее завалило по самые дверцы.

– А чего ради их сюда занесло?

– Говорят, охотиться на лис.

Отец фыркает.

– Охотиться на лис… Кто в такую погоду будет охотиться на лис?

Анетте слышит звяканье посуды и оборачивается. Хозяин везет тележку с едой. Анетте вскакивает с места, желая помочь.

– Сегодня сервировка у нас будет чуточку попроще, чем обычно, – говорит Уле извиняющимся тоном и расставляет на столике, где уже стоит кофейник, тарелочки со всякой всячиной и хлебом.

– Да ну, выглядит все чудесно, – говорит Анетте.

Она и правда так думает. Сыр на блюде не из упаковки с готовой нарезкой, а красиво разложенные ломтики самых разных сортов; на другом блюде два разных вида ветчины. Корзиночка с вареными яйцами. Джем, похоже, сварен дома… Только хлеб на вид суховатый, неинтересный.

Уле встряхивает кофейником.

– Пойду сварю еще кофе. И сок я забыл принести, вижу. Но вы ешьте, я сейчас!

– Больше ничего не слышно об оползне? – спрашивает отец.

Уле, уже у самой двери, останавливается и оборачивается.

– Боюсь, полной картины еще ни у кого не сложилось. Ведь только-только рассвело. Может быть, пришлют вертолет, чтобы определить площадь разрушений. Наверняка уже совсем скоро мы будем знать больше!

Разведя руками, он удаляется.

– На это может уйти несколько дней, – мрачно говорит отец.

– Ну папа, зачем ты так говоришь? – возражает Дорте. – Обычно оползни довольно скоро расчищают, можно будет проехать и по этой дороге!

– Это не обычная дорога, – отвечает отец, поднимаясь из-за стола.

Он идет положить себе еды, а Дорте смотрит ему вслед. Может быть, до нее дойдет наконец, думает Анетте, опуская глаза на кусочки сыра, лежащие у нее на тарелке.

Она откусила понемножку от каждого. Тут и сыр с голубой плесенью, и такой, который постепенно растекается, может быть, очень спелый бри. Третий похож на самый обычный сыр. Она сама не понимает, зачем набрала столько сыра, обычно она любит начать с чего-нибудь сладенького. Соблазнилась тем, что тут такие необычные сорта? Может, Ян Инге съест ее сыр, а она возьмет себе чего-нибудь другого. Но муж уже и так набрал себе разных сыров. Плюс целую гору хлеба, два яйца, плюхнул на тарелку побольше джема. Ян Инге замечает, что она смотрит в его тарелку, и смущенно улыбается.

– Выходные же, – говорит он.

Анетте чувствует, как ее брови ползут наверх, но старается скрыть свою реакцию за улыбкой. Действительно, выходные. Пусть поест всласть. Дома-то она добилась наконец, чтобы по будням он ел на завтрак мюсли.

Напротив нее сидит Дорте, держит кофейную чашку обеими руками. Какой она сейчас выглядит маленькой и беззащитной. Завтрак – это не для нее, так она, во всяком случае, утверждает. До десяти часов только кофе. Но как только мать поднимается, чтобы сходить за едой, Дорте ставит чашку на стол и следует за матерью. Входит Уле, несет сок и еще кофе. Анетте со своего места видно, что он перебрасывается с Дорте парой фраз, но что именно они говорят, не разобрать. Когда сестра возвращается на свое место, на лбу у нее заметна глубокая морщина. Дорте взяла себе печенья из грубой муки, намазывает печеньки слоем желтого масла.

– Что-то не так?

Дорте откусывает кусочек и осторожно оглядывается. Наклоняется к Анетте и тихонько говорит:

– Уле беспокоится, что его жена, наверное, не сможет добраться сюда, чтобы помочь ему с нашим обедом.

– Вот черт. – Ян Инге тоже услышал ее слова.

Слава богу, не услышала мать, она как раз подходит, осторожно неся полную тарелку еды и стакан сока.

– Что-то не так? – спрашивает она, переводя взгляд с Яна Инге на Анетте.

– Да так, ерунда, – говорит Анетте. – А знаешь, мама, тут можно ходить брать добавку сколько угодно раз!

– Ой, ну вот. Но все такое вкусное на вид.

– Само запрыгнуло в тарелку? – неожиданно добродушно говорит отец и поднимается. Похлопав жену по спине, берет поднос и отправляется за новой порцией еды.

Анетте встречается глазами с сестрой. Взгляд у той умоляющий. Давайте веселиться, пока можно. Да уж, не просто ей, должно быть, вишь как все обернулось.

Дорте все время ощущала скептическое отношение к своей идее, к тому, как она спланировала этот праздник, в самое темное время года, когда никому не хочется выбираться за порог своего дома, а уж старикам и подавно. А еще она наверняка рассчитывала, что стоит им оказаться на этом уютном хуторе, и они будут очарованы. Дорте всегда видит свет в конце туннеля. А Карл? Анетте взглядывает на брата. Тот жует бутерброд с сыром и разглядывает висящую на стене карту. Похоже, он тоже воспринимает ситуацию легко, но по нему трудно сказать.

Анетте пыталась выведать это у сестры, но та отвечает уклончиво. Дорте называет брата сфинксом. При том, что знает его лучше всех. Анетте не раз заговаривала с матерью и с Яном Инге о том, как это странно, что Карл еще не обзавелся семьей и постоянной подруги у него тоже нет, насколько им известно. А он такой красивый, спортивный. Что Дорте одна, понять легче; она заводила шашни с женатиками, она непостоянна, и кто его знает, может, у нее проблемы с алкоголем. Но вот что женщины не выстраиваются в очередь, чтобы захомутать их клевого братца, это выше ее понимания.

Карл замечает на себе ее взгляд, неуверенно улыбается в ответ. Она тоже улыбается. Дa, красавчик, но что-то в нем проглядывает ребячливое. Как-то он складывает губы, верхняя чуть выступает. Эх, никак братишка не повзрослеет.

Анетте снова налегает на сыр. Но что-то ее беспокоит. Что-то такое пытается ее мозг подсказать ей, что-то, связанное с этим вечером и праздничным угощением. Речь. А что с речью, она написана. Правду сказать, никак не получалась сначала, но теперь в ее сумочке лежат два полностью исписанных листка A4. Она даже несколько раз перечитала их вслух, Ян Инге показал большой палец. Речь написана от лица всех троих детей. Они договорились, что речь в честь золотых юбиляров произнесет старшая сестра. В конце концов она решила, что вот, готово. Но вот теперь какая-то неуловимая мысль не дает ей покоя.

– Ты чего не ешь?

Ян Инге сбил ее с мысли. Анетте бормочет, что просто задумалась. Конечно же, она проголодалась. Она отрывает кусочек от ломтика хлеба и жует; а, теперь поняла, что ее мучило. Подозрение, что речь у нее написана как бы и от имени этих двоих, кого она плохо знает, как она вдруг осознала: а на самом-то деле это ее собственные слова и воспоминания. Между ней и ними десять лет разницы. Десятилетие. Ну откуда ей знать, как Дорте и Карлу помнятся детство и родители?

Надо заново перечитать написанное, посмотреть, действительно ли это так, писала ли она только от себя, будучи уверенной, что выступает от имени всех. Сразу после завтрака надо пойти в номер и перечитать речь, и если все действительно так, то переписать ее. Время на это есть.

Анетте смотрит на часы. Еще и десяти нет. За окнами плавает туман. Они сидят тут словно спасшиеся с затонувшего корабля на идиллическом островке. Кучка людей, которые еще не уяснили себе, насколько серьезна ситуация, пока их занимает все новое вокруг. Она тяжело встает и идет налить себе еще кофе. На отдельное блюдце кладет себе два разных вида джема. Времени полно.

Дорте

Стоило появиться Уле, пришедшему убрать после завтрака, как его закидывают вопросами. Он приносит стул и садится к столу. Выглядит бледным и осунувшимся. Дa, сошедшие массы захватили несколько метров дороги в ширину, дорога частично разрушена. Нет, расчищать завалы нельзя, пока геологи не осмотрят место схода и не оценят вероятность новых оползней. Дa, вероятно, специалисты прибудут вертолетом на площадку для отдыха водителей во второй половине дня. И ни одна живая душа не должна приближаться к месту схода, чтобы посмотреть на оползень, это опасно. Нет, его жена сегодня не приедет, это исключено. Дa, это значит, что праздничный обед ему придется готовить в одиночку. Некоторое время все сидят молча, переваривая последнее сообщение. Первым нарушает молчание Карл.

– Значит, мы должны тебе помочь, – просто говорит он.

– Дa, – соглашается Дорте. – Разумеется, мы поможем!

Она осторожно переводит взгляд с одного на другого и с облегчением видит, что Анетте и Ян Инге согласно кивают. По лицу отца ничего не прочитать, а на лице матери читается озабоченность.

– Но… – говорит мать, – раз нам отсюда не выбраться, так ведь тогда и эти два… эти охотники тоже не могут?

– Верно, – отвечает Уле. – Им придется пока остаться тут. В полиции четко сказали: отсюда никому нельзя уезжать, пока они не составили себе полной картины происшедшего.

– Это что значит, что могут сойти и еще оползни?

– А ты этих типов знаешь? – спрашивают Ян Инге и Карл в один голос. Уле встает.

– Я знаю, кто они такие, они живут в селе неподалеку. И я не думаю, что теперь можно ждать еще оползней. У нас на хуторе точно нет, тут все склоны пологие, поросшие густым лесом.

Его ответы немного снимают общую напряженность, у всех становится легче на душе. Может быть, их греет мысль, что, помогая по хозяйству, они скоротают ожидающий их долгий день.

– Я вам очень благодарен за то, что вы согласны мне помочь, – говорит Уле. – Всю готовку я, конечно, беру на себя, но было бы замечательно, если бы кто-нибудь накрыл и украсил стол. Днем-то я со всем и сам управлюсь, но мне может понадобиться помощь на кухне с праздничным обедом.

– Я готов ассистировать на кухне, – говорит Карл.

– Карл очень хорошо готовит, – вставляет Дорте.

Произнося это, она видит, как мрачнеет лицо сестры. Кто ее тянул за язык! Они это уже проходили. Анетте больше всего на свете раздражает, когда превозносят кулинарные подвиги мужчин. Анетте с Яном Инге имеют обыкновение приглашать всех родных на обед в рождественские или пасхальные праздники, и не раз бывало, что Анетте два дня напролет топчется на кухне, чтобы наготовить гору вкуснятины, но героем всегда оказывается Ян Инге, сумевший состряпать вкусный соус.

Дорте не мастак готовить, в этом ей ни с братом, ни с сестрой не сравниться. Так что хотя она с радостью поработала бы на кухне бок о бок с Уле, она вызывается накрыть и украсить стол. А Ян Инге поручает ей откупоривать бутылки. Хa-хa! Никто так весело не смеется над собственными остротами, как Ян Инге.

Уле начинает убирать со стола, Дорте и Анетте складывают чашки и тарелки. Под звон посуды Ян Инге уходит за Лабаном, а мать с отцом неуверенно переглядываются.

– Может быть, пойдем к себе в номер? – предлагает мать.

Отец встает, разминает ноги.

– Посидите лучше у камина, – говорит Дорте.

Мать колеблется.

– Но эти охотники… они останутся тут?

– Я думаю, пусть они сначала здесь позавтракают, – отвечает Уле. – А потом посмотрим, в течение дня как-нибудь разрулим ситуацию.

Мать бормочет, что ей надо сходить за кроссвордом, и юбиляры удаляются. Дорте вынуждена опереться о стол; ее подташнивает. Вчера она выпила лишнего, да и легла поздненько. Но так приятно было сидеть на кухне, болтать с Уле. Забыть ненадолго грызущее беспокойство, страх, что праздник не удастся. А теперь мрачные мысли наваливаются на нее всей своей тяжестью. Что, если им придется торчать здесь несколько дней? Дорте видит, что Анетте подает Уле последнюю стопку тарелок. Чувствует на себе его быстрый взгляд, но он сразу исчезает за дверью.

Анетте вытирает руки салфеткой.

– А где Карл?

Дорте пожимает плечами. Она даже не заметила, когда брат вышел. За завтраком он постоянно ерзал, вставал, не сиделось ему.

– Так, значит, – говорит Анетте.

И смотрит на Дорте, будто ожидая от нее каких-то разъяснений. Так, значит. Звучит угрожающе. Лучше бы “нет так нет”. Нет выражает сопротивление. Дает тебе возможность возразить. Говоря “так, значит”, ты смиряешься с ситуацией, с судьбой. Никакой надежды. Так, значит, ничего не поделаешь.

– Так, значит, – повторяет Дорте, не придумав ничего другого.

Анетте двигается к двери, Дорте следует за ней. И обе успевают увидеть, как Лабан очаровывает охотников. Стучит хвостом по мебели. По крайней мере, похоже, эти двое любят собак. Один из них, тот, что с ног до головы в камуфляже, наклоняется, чтобы дать Лабану лизнуть себя в лицо.

– Так тебя Лабан зовут, да, дружок? Ну ты красавец.

Ян Инге засунул руки в карманы, на лице улыбка. Ничто так не радует собачника, как когда другие люди тают от общения с его псом. Анетте подходит к мужу, и оба охотника вскакивают со стульев и тянут руки поздороваться. Дорте, остановившаяся у стойки и листающая брошюру, слышит, как они представляются.

– Стейн, – говорит тот, что выше ростом. Он так и не снял бейсболку, лицо обрамлено бородой. Тот, которого только что облизал Лабан, на голову ниже, но зато гораздо шире. Дорте показалось, что он назвался Свейном. Стейн и Свейн? Ослышалась, наверное.

Ян Инге жмет им руку радушно, Анетте несколько сдержаннее. Мужчины продолжают разговор, извиняются за то, что явились непрошено. Ведут себя вполне прилично, но от вида охотничьих курток, грязных штанов и сапог Дорте становится нехорошо физически. Она никогда не могла понять, в чем фишка охоты. А тут, значит, два взрослых мужика отправились пострелять лисиц. В туман и проливной дождь. Она представляет себе, как они гордо позируют с ружьями в руках возле худенького мертвого тельца. Как бы ха, попалась. Я победил. Пиф-паф, ты мертв![10] 10
  Дорте вспоминает реплики из фильма “Пиф-паф, ты – мертв” (2002) режиссера Гая Ферленда.


[Закрыть]

И конечно, Дорте только мерещится, будто охотники принесли с собой в холл запах земли и крови. Дверь на крыльцо приоткрыта, и оттуда тянет вовсе не свежим воздухом, а сыростью и холодом. Делая вид, что поглощена содержанием брошюры, Дорте пытается справиться с дурнотой. С кухни доносится громкое дребезжание, что-то грохается на пол, разбивается. Кто-то ругнулся вроде?

Дорте вспоминает, что такое Уле рассказал о своей жене за бокалом вина накануне вечером. Или скорее, чего он не рассказал. Потому что, хотя он слова дурного не молвил об Элисабет, было совершенно ясно, что он разочарован. Потому что, хотя именно Уле скептически отнесся к идее развивать хутор, теперь почти вся ответственность за его процветание лежит на его плечах. Они проработали пару лет, и тут вдруг Элисабет решила, что желает учиться дальше. И теперь Уле тащит на себе всю работу, клиентов, текущий ремонт, а Элисабет мотается в Осло, учится в Школе экономики. Снимает комнату у подруги, рассказал Уле, и отсутствует по нескольку дней подряд.

И как-то он это так сказал, то ли иронически, то ли обиженно, что Дорте никак не выкинет это из головы. Ей хочется пойти помочь ему на кухнe, подмести осколки, подбодрить его, но нельзя. Не надо навязываться. Это будет лишним.

Дорте замечает, что сестра с мужем ушли. Забирает брошюру с собой и, проходя мимо охотников, слегка кивает им. Они уже снова уселись, следят за ней взглядом, как два каменных истукана. Дорте выдыхает, только оказавшись вне их поля зрения. По стеклянному коридору навстречу ей торопится Анетте.

– Я думала, Лабан пошел за нами. Ты его не видела?

– Нет… сейчас нет.

– Он не остался с этими?

– Да нет вроде, я не заметила.

Анетте удрученно вздыхает.

– Надеюсь, не забрался на кухню. Пойду заберу его.

Дорте дает ей пройти. Она сама не хотела бы собаку. Приятно их гладить, красивые, но сколько с ними всяких забот и возни.

Одна из дверей в коридор приоткрыта, в номере она замечает Карла в процессе облачения в полную туристическую экипировку. Осторожно постучав, она толкает дверь.

– Ты чего, уходишь?

Карл машет ей, чтобы вошла и закрыла за собой дверь.

– Хочу сходить посмотреть на оползень.

– Но ведь… нам же запрещено туда ходить!

Затягивая молнию на своей поскрипывающей оранжевой куртке, брат бросает на нее задорный взгляд.

– И кто меня остановит? Надеюсь, ты не проболтаешься.

– Но я тоже хочу! Если ты пойдешь, и я пойду.

Карл качает головой:

– Я не могу тебе запретить. Но ты же одета для дома. А я прямо сейчас выхожу!

– Две минуты! – молит Дорте и пулей несется к себе.

Она видела, что в конце коридора есть аварийный выход, наверное, он ведет на площадку во дворе. Тогда ей не придется снова проходить мимо двух каменных истуканов. Дверь заперта, но изнутри открывается. Разбрызгивая грязь, Дорте быстро хлюпает к амбару. Запретная вылазка к месту оползня может послужить заменой долгожданного похода в горы с Карлом. Но она по опыту знает, что долго ждать брат не будет.

В полутемном амбаре всюду валяются шмотки и туалетные принадлежности. Походная одежда сложена в отдельном мешке, и, разумеется, молнию заело. Дорте тянет и дергает, чертыхаясь. Внезапно в амбар вваливается Карл. Наклонив голову, чтобы не удариться о притолоку.

– Так вот он, значит, какой – терем молодых.

Победив наконец молнию, Дорте вытряхивает из мешка походную одежду. Карл топает мимо, прямо к бассейну.

– Дa, здесь все готово для романтического уикенда.

– Когда вернемся, приходи, искупайся, – говорит Дорте, натягивая непромокаемые штаны прямо поверх джинсов.

– Может быть. Если ты еще не пригласила хозяина окунуться.

– Не надо, Карл.

Карл знает ее куда лучше, чем остальные. Лишь бы и они не подумали того же, что брат. В их глазах она и без того абсолютно безнадежна. Так что здесь она не может позволить себе поведения, которое привлекало бы внимание. Внимание должно быть полностью сосредоточено на родителях. Нужно держать себя в руках. Не флиртовать, не пить больше других. В первую очередь не пить больше других. Она завязывает шнурки двойным узлом. Нужно выйти проветриться.

– Я готова.

Ветер утих, беззвучно сыплет частый дождик. Воздух так насыщен влагой, что его трудно втянуть в легкие. Дорте туго завязывает капюшон под подбородком, надеясь, что никто не увидит, как они, будто пара беглецов, торопятся прочь по чавкающей дороге. Карл впереди, отцовскими семимильными шагами. Дорте за ним, материнскими пружинистыми шажками покороче. Она спиной чувствует чей-то взгляд. Это мать? Или Анетте? Прищуренные глаза охотников? Она оборачивается, только когда они с братом уже у самых ворот. Отсюда хутор выглядит темным, заброшенным. Каким ему и положено быть в это время года; это долго до нее доходило, но теперь дошло в полной мере.