Текст книги ""Зарубежный детектив 2026-11". Компиляция. Книги 1-10 (СИ)"

Автор книги: Джон Карр

Соавторы: Уолтер Мосли,Дженни Кир,Ли Тонгон,Брит Бильдёэн
сообщить о нарушении

Текущая страница: 44 (всего у книги 140 страниц)

– Но чего же он такого наелся-то? Ему же дают только сухой корм?

– Эта псина метет что ни попадя.

Псина. Пес. В словах, которые выбирает отец, его жизненная позиция. Практичная, лишенная сентиментальности. У Дорте никогда не получалось совместить резкий язык отца с тем человеком, каким она его считает. Да что там, с тем человеком, каким он и является. Но у отца не всегда поймешь, язвит он или режет правду-матку.

Например, когда он высказывается о своем единственном сыне. Такое впечатление, что, когда он говорит о Карле, в его словах слышится ирония, а то и презрение. Когда Дорте прошлым вечером разговаривала с отцом, он скептически отозвался о планах сына работать на собственную фирму.

– И он, не умея отличить осины от дуба, собирается показывать людям природу? – ворчал отец.

Хорошо еще, Карл был занят разговором с матерью, и работал телевизор.

– Он занимался-то чем? Сноубордингом, серфингом, кайтингом, и как там еще все это называется. Что он знает о лесе, о жизни животных, о вегетации?

Дорте не стала ему перечить, надеясь, что отец замолчит, пока Карл не услышал его. Но теперь, когда отец так холодно говорит о собаке сестры, она чувствует, что в ней поднимается злость. Почему отцам так сложно гордиться своими сыновьями?

– Ну я пошла, мне надо помочь Карлу и Уле с готовкой.

Дорте переносит свою руку на подлокотник плетеного кресла, опирается на него и встает. Ей приходит в голову, что можно же включить телевизор. К счастью, показывают передачу о природе, а не какую-нибудь бесконечную новостную программу. На какое-то время родители отвлекутся.

На кухне сильно пахнет жареными грибами. Уле жарит крохотные золотистые лисички; они плавают в масле и скворчат. Дорте так и тянет к плите, понюхать. Все лучшее, что есть в лесу, сконцентрировалось в этом насыщенном аромате. Уле бросает на нее быстрый взгляд и улыбается, опустив глаза к сковородке, – теплой, едва заметной улыбкой, которая, может быть, предназначена ей.

– В вашем распоряжении, – салютует она.

– Мы тебе оставили настоящую синекуру, – говорит Карл за ее спиной.

– Правда, правда. – Уле улыбается еще шире. – Повысили тебя в звании с посудомойки на чистильщицу картофеля.

Уже стоит наготове большой пакет продолговатых золотистых картофелин, можно приступать. А где же вино? Кок ведь может себе позволить бокальчик вина для поднятия духа. Но, видимо, жалкая чистильщица картошки – не может. Дорте вздыхает и принимается за работу, конца и краю которой не видать. Уле несет разделочную доску и нож.

– Картошку порежь потом кубиками.

Он положил руку ей на плечо. Его ладонь как ни в чем не бывало покоится у нее на плече. Вообще-то она не любит, чтобы мужики ни с того ни с сего трогали женщин, с которыми разговаривают. Многие так делают: ладонь на талии, легкое прикосновение к руке. Показать: мол, моя собственность, я господин, или мы, мол, друг друга понимаем, нас соединяют невидимые узы. Но тут как не поддаться? Не поддаться руке Уле, которая дает ей понять, будто между ними что-то есть, и это как раз взаимопонимание, узы?

Она глубоко втягивает воздух.

– Пюре будет, да?

– Не просто пюре. Когда картошка сварится, мы ее разомнем с чеддером, яйцами и маслом, потом уложим в формы для маффинов и отправим ненадолго в духовку.

– А-а, будет вкусно.

Рука соскальзывает с ее плеча, Уле ускользает. Но плечу еще тепло. Дорте чувствует спиной взгляд Карла. Приперев миску к кухонному шкафчику, она срезает с картошки тугие длинные спиральки. Складывает пирамидку из бледных продолговатых картофелин. Отвлекается только на звук распахнувшейся двери. Анетте пришла. В резком свете на кухне кажется, будто на ее лице застыла белая маска.

– Дайте мне какое-нибудь задание, – говорит она. – Мне нужно отвлечься.

Карл приобнимает сестру и подводит ее к рабочему столу.

– Прежде всего тебе нужно выпить, – говорит Дорте, вытирая руки о кухонное полотенце.

Вопросительно взглядывает на Уле, тот кивает на холодильник. Дорте находит там бутылку белого вина с отвинчивающейся крышкой и прихватывает с полки бокал. Анетте облокачивается о высокий стол и закрывает лицо руками. Испускает долгий дрожащий вздох. Дорте наливает ей вина. Переглядывается с Карлом над головой сестры. Никто не произносит ни слова.

В конце концов Анетте поднимает голову, берет бокал за ножку и трясущейся рукой подносит его к губам.

– Мне нужно делать что-нибудь руками, – говорит она, отпив большой глоток.

– Накроешь на стол, может быть? – осторожно спрашивает Уле, подошедший к ним с еще тремя бокалами.

– Дa, могу.

Вот стоят они со своими бокалами, но никому не приходит в голову предложить тост. С какой радости? Дорте пригубливает вино. Снова цветочное. Похоже, Уле – или его жена – подсели на новозеландские вина. На вкус Дорте, в них слишком заметны тропические фрукты. Но в этом вине проступает легкая зеленая нота, оставляющая долгое послевкусие. Ее тянет причмокнуть, посмаковать, но она вовремя спохватывается.

Анетте уже выхлестала половину бокала.

– Это конец. Мы не можем ничего сделать, – говорит она, не глядя на них.

– Нет. Не может быть! – выпаливает Дорте.

– Мы дозвонились до двух ветеринаров и до справочной по отравлениям, они все твердят одно и то же. Вероятно, ему ненадолго станет лучше, но потом у него откажут почки.

– А как же уголь…

Анетте поворачивается к Дорте. Глаза блестят, бледные губы вытянуты в струнку.

– Чтобы уголь вообще как-то подействовал, нужно растворить в воде самое меньшее сто таблеток и влить в него эту воду. Нам никогда не впихнуть в него столько жидкости. Единственное, что могло бы помочь, это если бы ветеринар дал ему противоядие. Но нам отсюда не выбраться. И вообще уже прошло слишком много времени.

– А где Ян Инге? – тихо спрашивает Карл.

– Сидит возле собачьей лежанки и ревет, – отвечает Анетте и вливает в себя остатки вина. Потом шлепает ладонями по столу. – Покажите мне, где стоит посуда, и я начну накрывать на стол.

Дорте подводит Анетте к посудным полкам. Вяло показывает полку с бокалами и блюдцами. От слов Анетте она совершенно обессилела. Бедная собака. Сколько же времени ему придется… Она не решается додумать эту мысль до конца. Слышит, как Уле с Карлом обсуждают, как лучше распределить оставшуюся работу, чтобы блюда были готовы к тому времени, когда их будет пора подавать.

– Гейр и Стейн тоже ведь должны поесть? – спрашивает Карл.

– Я им дам то, что осталось со вчерашнего дня, – отвечает Уле. – В холодной кладовке стоит кастрюля, только разогреть.

Анетте оборачивается.

– Они пьют, – говорит она. – Мама сказала, что они много раз лазили в бар за пивом.

Между глаз Уле складывается резкая морщина.

– Я им сказал, что они могут взять себе по банке, но напиться я им не позволю.

– Вот как? – говорит Карл. – А что, бывало и такое?

– Да нет, не то чтобы именно с ними, Стейном и Гейром. Но нечего им вести себя здесь как у себя дома. Еще не хватало, чтобы они испортили торжество.

– Тогда, наверное, тебе стоит запереть бар, – говорит Анетте, переставляя стопку тарелок на тележку.

– Что ты сказала маме и папе? – спрашивает Дорте. – Я их немножко просветила днем, но не все им открыла.

– Я сказала все как есть, – отвечает Анетте.

– И про отравленное мясо тоже?

К ним подходит Карл.

Анетте воинственно упирает руки в боки.

– И что? Какой смысл скрывать это от них!

– Ну не знаю, – говорит Дорте. – Может быть, не надо бы их пугать, они и так…

– Как папа к этому отнесся? – перебивает ее Карл.

– Ну как, страшно разозлился, естественно. – Она повышает голос. – Уле, а Уле, посуду под закуски тоже ставить?

Тот трясет головой, и Анетте начинает резкими движениями шваркать на тележку столовые приборы. Дорте возвращается к картошке, но, оказывается, Уле уже нарезал ее, сложил в кастрюлю и залил водой. Расторопный мужик. Сел рядом с рабочим столом, выдвигает табурет для нее. Карл тоже тут как тут, отхлебывает из своего бокала.

– Не думаю, что от них будут еще какие-нибудь неприятности, – говорит Уле в воздух. – Я про Стейна и Гейра. Они знают, что проштрафились.

– А старший младшему отец? – спрашивает Дорте.

– Нет, Стейн ему не отец. Но он отчасти заменил Гейру отца, когда родители того погибли от несчастного случая много лет тому назад. – Он допивает вино, улыбается. – Не все такое, каким кажется, верно?

Дорте он нравится все больше и больше. Повезло чертовой Элисабет, такого мужика отхватила. Дорте смотрит на брата, но он крутит в руке бокал, взгляд обращен внутрь себя. Она до сих пор под впечатлением от его беззащитного лица, когда он днем признался, что по-прежнему думает о Сюсанне. И почему им обоим, вполне себе умным и вполне красивым – ну, о Карле можно даже сказать, что он очень красивый, – так не везет в любви?

Дорте всего однажды общалась с Сюсанне, когда та гостила у Карла в Осло и они позвали Дорте с собой в пригородный лесопарк погулять. Карлу хотелось, чтобы Дорте пригляделась к Сюсанне и высказала свое мнение. Она присмотрелась и сама чуть не влюбилась. Была весна: сияли все озерца, встречавшиеся на пути, сияла каждая лужица, а солнце засылало острые стрелы между деревьев. Сюсанне и Карл были в шортах, и Дорте шла позади влюбленных и восхищалась их длинными мускулистыми ногами. Они вышагивали, как две породистые лошадки, и так замечательно дополняли друг друга, что смотреть было больно.

Сюсанне собиралась расстаться со своим партнером в Стокгольме. Похоже, что Карл верил в это на все сто. Но потом Сюсанне забеременела, и брат отступил в сторону. Дорте так и не поняла этого до конца. Почему он не боролся, как он мог согласиться на то, чтобы никогда больше не общаться? Она подозревает, что брат, осознанно, нет ли, показал, что еще не готов взять на себя ответственность. И что он не догадывается, как сильно такие вещи воздействуют на женщин. Карл всегда ценил свою свободу.

Дорте выпрямляется. Вино высвободило первый пузырек счастья. Никогда не знаешь, где проявится первый признак того, что алкоголь начал действовать. На этот раз Дорте неожиданно чувствует его в переносице. Медленно, но верно по всему телу расплывается покой.

– А теперь что мне делать?

– Да уж вроде все под контролем, – говорит Уле, соскальзывая с табурета. – Сейчас пройдусь, посмотрю, все ли в порядке. Ну и спрошу Стейна с Гейром, не хотят ли они уже есть.

– Да уж, надо их накормить, пока не упились, – бросает Анетте.

Дорте видит, что резкие замечания сестры неприятно задевают Карла.

– Я могу поставить кастрюлю с лосятиной на огонь, – говорит он.

– Отлично. Она стоит в холодной кладовке. Да я говорил уже.

Уле медлит, оглядывается по сторонам, на секунду встречается взглядом с Дорте. И уходит. Закончив загружать тележку, Анетте подходит выпить еще полбокала. Дорте наливает ей. Карл заходит в кладовку и возвращается с большой чугунной кастрюлей в руках.

– Уле же не отдаст им отравленное мясо? – спрашивает Дорте. – Назад они его не получат?

– Через мой труп.

Карл c грохотом плюхает кастрюлю на конфорку.

Анетте сидит, уставясь в никуда, и отхлебывает из бокала часто-часто. Потом встает, берется за тележку и так резко проталкивает ее в дверь, что тарелки подпрыгивают. Дорте и сама чувствует отчаяние, бушующее в сестре, пусть не в той же степени. Но все, похоже, твердо решили провести сегодняшнее торжество по плану. Оно и к лучшему, наверное. Или нет?

Дорте так и сидит на месте, нет сил подняться.

Настроив газ, Карл оборачивается к ней.

– Ляжешь с ним в постель?

Дорте и не думает отвечать, но кидает быстрый взгляд на дверь. Она сильно раскачивалась на петлях после внезапного ухода Анетте, но теперь все тихо. Они на кухнe вдвоем.

– Ляжешь, думаю. Чую.

Брат поддразнивает ее, и обычно она отвечает ему так же шутливо. Но ей вдруг кажется, что за его словами скрывается больше, чем добродушное поддразнивание. Не издевка ли? Не вредное ли подкалывание? Хочет дать ей понять, что она заигралась? Она подумывает ответить ему серьезно, сказать то, что они оба знают: что овчинка не стоит выделки. Слишком это разрушительно, лечь в постель с человеком, который сразу же отвернется от тебя. Несколько часов удовольствия, за которые, возможно, придется расплачиваться днями, неделями, месяцами боли и тоски. Но сейчас у нее нет сил на такой разговор. У нее душа болит по другой причине.

– Неужели собака умрет прямо тут, при нас? Будет лежать в унылом номере и умирать, пока мы сидим за праздничным столом?

Карл слышит, как сбивается ее голос, и тотчас же отбрасывает шутливый тон.

– Не знаю, но боюсь, что это может продлиться долго. Может быть, Лабан и переживет праздник. Но, наверное, его бедное тело сдастся раньше, чем мы отсюда выберемся.

Дорте тяжело принять это. Она чувствует личную ответственность за мучения собаки. И ей непонятно, считает ли и Карл тоже, что все произошедшее – ее вина. Спросить она боится, боится даже прозондировать его настроение. А как бы ей хотелось, чтобы хоть брат был на ее стороне.

– Ты же хотел искупаться в бассейне? Я его включила днем, так что можешь прямо сейчас попробовать!

– Отличная мысль. – Карл оглядывает кухню. – Вроде мы сделали все, что обещали? Надо только за кастрюлей следить.

– Просто поставь газ на минимум. Пойду посмотрю, как там Анетте. А Уле наверняка где-то поблизости.

Обернувшись в дверях, она видит, что Карл как-то нерешительно топчется у буфета. Берет бутылку и подливает себе вина.

Анетте

Она накрывает на стол, не включив в столовой света. Отсвечивают белизной пустые овальные тарелки, выстроившиеся двумя ровными рядами вдоль продольных сторон стола. Анетте тянется за столовыми приборами и укалывается о вилку. Чертыхается про себя. Почему тарелки овальные? Или теперь еще в моде квадратные. Чем провинились круглые тарелки? Она механически кладет возле каждой тарелки по два ножа и две вилки. Сколько ненужных церемоний, чтобы поесть. Есть даже рестораны, где блюда подают на плоских деревянных дощечках, с которых соус или заправка, только соберешься посмаковать, – моментально растекаются по столу или оказываются у тебя на коленях вместе с блюдом, для которого предназначены. Мазюкаться только.

Она кладет последнюю десертную ложку, тут-то и включается свет. В дверях стоит Ян Инге и смотрит на нее.

– Ты чего тут в темноте?

Она не отвечает, и он входит в столовую. Его круглое лицо побледнело, выражение на нем несчастное. Анетте затаила дыхание. Лабану хуже? Он умер? Ян Инге пододвигает стул и садится.

– Лабан вроде немножко успокоился сейчас, – говорит он.

Анетте начинает расставлять посуду для напитков. По рюмке, бокалу и фужеру на каждого едока, да еще по стакану для воды. Непросто расставить их красиво и симметрично. А Ян Инге сидит и смотрит.

– Дорте небось как войдет, так и раскритикует сервировку, – говорит он.

– Я приглядела бокалы для красного вина, но к разным-то блюдам подадут, разумеется, разные вина. Я хотела взять на кухне бокалы для белого и рюмки для десертного, но там никого не было. Вот я и поставила эти высокие узкие бокалы, хоть я и знаю, что Дорте не любит пить белое вино из обычных бокалов для белого. Ей подавай бокалы пошире, что-то там такое с носом, но я ведь не могу поставить по два бокала, и оба для красного? Вот и не знаю. Она меня убьет.

– Ну-ну. Не убьет. А по мне, так все как надо.

Анетте фыркает.

– Послушай, – говорит Ян Инге. – Я вот что подумал. Пусть Лабан полежит здесь за ужином сегодня вечером. Можно же сделать исключение… раз он заболел.

Ноги не держат Анетте, надо сесть. Коленки трясутся странной такой дрожью, она не помнит, чтобы такое бывало с ней раньше.

– Вот именно на этот раз они, наверное, и не захотят делать исключение. Кому нужна в столовой за праздничным ужином больная, вонючая собака!

– Но Уле производит впечатление разумного человека. Никто же не сможет получить удовольствия от богатого стола, зная, что Лабан лежит совсем один и…

Ян Инге замолкает. Потом продолжает:

– Я думаю, все поймут. Нам не успеть постирать его лежанку. Но можно же попросить пару-тройку старых одеял. Он мог бы лежать… вон там, например. – Ян Инге показывает в уголок. – Чтобы ему было видно нас. А нам его. Чтобы быть вместе.

– Последние в его жизни часы, – бормочет Анетте.

– Дa. Именно так.

Голос Яна Инге тверд. Такое впечатление, что он отрепетировал свои слова.

– Надо думать рационально. Очевидно, Лабан умрет. Никто не пошлет санитарный вертолет за больной собакой. И мы ничего не можем сделать. Но если все пойдет так, как говорит ветеринар, то ему на какое-то время станет лучше, прежде чем снова станет плохо. Тогда у нас есть, может быть, несколько часов, пока все будет как бы нормально. И мы сумеем высидеть этот ужин и отметить этот юбилей. Согласна?

Анетте тяжело опирается о стол. Праздничный стол, который она накрыла в какой-то прострации, без мысли о том, что скоро они в самом деле сядут за этот стол, будут поднимать бокалы, и чокаться, и есть, и разговаривать, и вспоминать былые дни. Неужели она и правда будет через полчаса стоять здесь и держать речь в честь родителей, речь, написанную, когда все было пусть не безмятежным, но, во всяком случае, благословенно нормальным?

– Я не в состоянии делать вид, что ничего не случилось, – стонет она.

– Мы и не будем делать вид. Твоим родителям тоже нужно знать правду.

– Они знают. Я им рассказала уже. Но… а где же они?

Во всей этой сумятице она совершенно забыла о стариках. И понятия не имеет, где они. Задумывается. В холле никого не было, когда она везла через него тележку с посудой. Странно, что она тогда не обратила на это внимания.

– Наверняка у себя в номере, – говорит Ян Инге.

– Бедные мои. Мы их вытащили в эту глухомань и не обращаем на них никакого внимания. Дорте тоже хороша, ей позарез нужно было закатить этот юбилей. А теперь бегает за хозяином. Он же женат!

Ян Инге поднимается, подходит к ней. С рассеянным видом похлопывает ее по плечу. Она знает: ему кажется, что она ведет себя как ребенок. Но в ней темным и жадным цветком распускается ярость.

– А Карл, это на что похоже? Тоже мне, великий кулинар, гарцует по кухне и потягивает вино.

– Похоже, ты тоже хорошо приложилась к бутылке. – Ян Инге легко ерошит ей волосы. – Ну давай, иди поищи своих родителей. А я поговорю с Уле насчет Лабана.

Он забирает пустую тележку и катит ее к двери. Анетте идет следом и осторожно выглядывает в коридор. Ни за что на свете не хочет она встретить там типов, отравивших их собаку. В холле пустота и безмолвие. Дверь в комнату для собраний заперта. Но они пользуются туалетом в гардеробе. Того и гляди столкнешься с одним или с другим.

Распахивается дверь кухни, оттуда спешит к ним Уле.

– А, вот она где, тележка! Она мне понадобится, чтобы накормить… других гостей.

Лицо у него серьезное.

– Как дела? – спрашивает он, понизив голос, хотя рядом нет никого, кто мог бы их услышать.

Ян Инге пускается в объяснения, но Анетте не в состоянии беседовать. Ее тошнит, она торопится в свой номер. Брошенное на кресло вязание так и валяется там. Сочетание цветов, так восхищавшее ее, кажется теперь тоскливым, как осень за окном. Да и краски осени, которые весь день приглушал туман, скоро поглотит темнота. Анетте едва волочит ноги по коридору, в мокром стекле окон бредет ее отражение. Сыро, тихо. И в доме, и снаружи. Надо бы постучаться к родителям, но к горлу подступает тошнота. Ей теперь понятно, что это паника вызывает в ней такие ощущения, но, может быть, ей станет лучше, если ее стошнит. Она открывает дверь в номер и, к своему изумлению, видит, что Лабан встречает ее. Он поднялся и стоит, хотя и неустойчиво, на четырех лапах, неуверенно повиливая хвостом.

– Ах ты мой хороший, услышал, что я иду?

Анетте приседает на корточки и без колебаний позволяет ему лизнуть себя в губы. Горячий и влажный поцелуй. Она тычется носом в его большое плоское ухо и вдыхает его запах. Пахнет соленым морем, увядшей травой, теплой землей. Пахнет собакой, живой собакой. Но Лабан протискивается мимо нее в коридор. Слышен громкий голос Яна Инге, обрадованного, что пес встречает его. А она торопится в ванную и едва успевает склониться над унитазом. Кислая блевотина вылетает мелкими толчками, будто тело не до конца определилось с тем, стоит ли расстаться с этим содержимым. Анетте спускает воду, и в этот момент в ванную входит Ян Инге.

– Тебя рвет?

– Дa, так вдруг затошнило.

С трудом поднявшись, она подходит к раковине. В горле свербит. Она выпивает пару глотков воды. Лабан улегся позади Яна Инге, тяжело дышит. Анетте умывает лицо и пытается нащупать полотенце; добрый Ян Инге кладет полотенце в ее руку.

– Я, наверное, слишком быстро пила. На кухне начали праздновать заранее, да ты понял.

– Угу.

Она вытирается и вешает полотенце на крючок, муж потерянно стоит рядом.

– Уле согласился, чтобы Лабан на время ужина остался с нами. Ему эта идея понравилась.

– Хорошо.

Выходя, она протискивается мимо мужа, и ей приходится переступить через задние лапы Лабана. Ян Инге выходит вслед за ней.

– Я спросил, нет ли у него проектора, чтобы девочек показать на большом экране. Но проектор в комнате для собраний, и я тогда сказал, что лучше не надо. Посмотрим на компьютере.

– Да, можно и так.

– Тебе очень плохо?

Она качает головой.

– Да нет. Надо, наверно, принять душ и одеться к вечеру. Может, ты первый в душ?

Звучит это скорее как приказ, чем как вопрос. Ян Инге без единого слова возвращается в ванную и закрывает дверь. Вскоре Анетте слышит, как на пол в ванной льются струи воды. Надо взять себя в руки, приготовить ему костюм. Дверь шкафа она открывает медленно, будто опасаясь, что оттуда на нее вывалится что-нибудь. Но там всего-то ее платье и две белые рубашки Яна Инге. На вид совершенно одинаковые. Но кто его знает, может, чем-то они и отличаются.

Платье, купленное к пятидесятилетию Яна Инге – она всегда чувствовала себя в нем такой элегантной, – на плечиках выглядит жалкой дешевкой. Можно было сообразить, что яркий лиловый цвет выйдет из моды, не успеешь оглянуться. Просто загадка, как это вещи, которые выглядят свежими и соблазнительными, когда видишь их впервые, совсем скоро начинают казаться скучными и простецкими. Она кладет платье на постель и достает колготки, купленные накануне. Три по цене двух. Они скреплены широкой липучкой вроде скотча, Анетте пытается отковырнуть кончик. Ведь можно, наверное, извлечь одну пару, не порвав? В конце концов она вцепляется в липучку и дергает что есть сил. Из ее глотки вырывается грубое рычание.

– Извини, Лабан, – говорит она и плюхается на угол кровати, откуда он ей виден. Пес не поднимает голову, но ушами шевелит. – Я не сержусь, просто…

Вздохнув, она пытается отделить одну из пар колготок от других. Никак.

– Что ты говоришь? – Ян Инге приоткрывает дверь ванной и высовывает голову. Бедра он замотал полотенцем, но вообще мокрый весь, с него стекает вода.

– Да нет, это я с Лабаном разговариваю. Он тоже не понимает, зачем так все засупонивать к чертовой матери…

Ян Инге отбирает у нее колготки. Две секунды, одно легкое движение, и дело сделано. Подмигнув, он бросает все три пары ей на колени.

– Можешь идти в душ.

И снова скрывается в ванной. Ей слышно, как он насвистывает там, наверняка очень довольный собой.

Анетте обрывает остатки клейкой ленты и сминает ее в плотный шарик. Думает о сестре и брате, у которых нет в жизни никого, нет никого такого, кто всегда рядом, всегда подставит плечо, поможет. И речь не только о таких мелочах, как эти дурацкие колготки, ее переполняет сейчас глубокое и многогранное чувство. Словом, она очень рада, что у нее есть муж.

– Что бы мы делали без Яна Инге? – тихонько произносит она, бережно касаясь ладонью собачьего тела. Под гладким мехом прощупываются ребра, ряд слегка изогнутых косточек совершенной формы, они вздымаются и опускаются чаще обычного.

Все в семье всегда следили за тем, чтобы не перекормить пса, лабрадоры легко набирают вес, а ведь так трудно не поддаться на просительный взгляд влажных собачьих глаз. Особенно трудно это Яну Инге, который и сам вечно ищет, чем бы перекусить. Если честно, то последние восемь лет рядом с ней живут два обжоры. Но Лабан весит не больше, чем следует. Во всяком случае, не намного больше. Он само совершенство.

– Какой же ты красивый, – шепчет она, легонько поглаживая его по шерстке. – Такой совершенный. Такой гармоничный. Такой гладкий и блестящий. – Она все гладит его и гладит. – Носик идеальный, – говорит она, проводя указательным пальцем по его носу. – Ушки идеальные. – Она осторожно трогает его ухо. – А уж лапки-то. Какие чудесные лапки. Мягкие, теплые, сильные лапки.

Она соскальзывает на пол и целует его в лапу. Лабан чуть приподнимает голову и смотрит на нее непроницаемым взглядом. Может быть, считает, что она должна взять себя в руки. Может быть, готов принять ее поклонение.

Так мог бы вести себя Ян Инге, а не она. Лежать на полу и целовать лапы своей собаке. А он свистит в ванной. Ян Инге никогда не насвистывает узнаваемые мелодии, а свистит и все, выдавая обрывки музыкальных фраз. Если она говорит ему об этом, он удивляется. Он-то уверен, что насвистывает мелодию. Темное дело. Но как он может быть так спокоен сейчас? Обычно он больше всех волнуется из-за Лабана. Стоит псу слегка захромать, или его слабит, или он начинает драть когтями ухо, Ян Инге тут же поднимет переполох. А сейчас он, кажется, смирился с ситуацией. На него не похоже.

Что-то сильно толкает Анетте в бок; это Ян Инге хотел открыть дверь из ванной.

– Подожди, – говорит Анетте и забирается назад, на постель. Ян Инге стоит на пороге, от него попахивает лосьоном после бритья. Он переводит глаза с нее на собаку и назад.

– Странная ты, – говорит он.

Карл

Карл откидывает голову назад и вдыхает полной грудью. Все, как он и надеялся, все косточки в теле наслаждаются теплом. Вместе с паром уходят скованность и боль. Всего несколько минут, и все тело становится мягким и податливым. С внутренней стороны к бортику бассейна приделана полочка с отверстием, в которое идеально вставляется бокал с вином. Карл непроизвольно улыбается: это же самая суть норвежского хюгге. На бортике лежит мыло, и Карл готов поклясться, что оно пахнет хвоей. Так и есть, хвоя. Все как надо. Он бы мог нежиться тут долго. Но до ужина остается меньше часа. Уле, похоже, вполне справляется с готовкой, но Карл хочет разведать обстановку прежде, чем все сядут за стол.

Хорошенький отдых вышел. Ему жаль Дорте: понятно, что она винит себя в том, что все повернулось так неудачно. И душу бы вытрясти из этих горе-охотников. Но толку-то? Сделанного не вернешь. Бедная псина отравлена, уже, считай, мертва. Эх, неуклюжий Лабан! Этот ласковый зверь вдохнул жизнь в скучную до оскомины семью сестры. Карл лежит в облаке благоухающего лесом пара и думает о том, что Лабан для него – нечто вроде смягчающего обстоятельства в деле старшей сестры и ее мужа. Обычно такие правильные и педантичные (Ян Инге редкостный зануда), они делаются ребячливыми и озорными, да просто живыми, когда рядом Лабан. Умеют же собаки творить с людьми чудеса! Другие животные тоже, но из песни слова не выкинешь, собаки – особенно.

Карл отпивает глоток вина, уже тепловатого. Трагедия трагедией, но он, признаться, глаз положил на этот хутор, и в голове у него множатся планы. Иннсетра – настоящая находка, идеальная стартовая точка для вылазок на дикую природу. Надо только приурочить походы к другому сезону, хотя бы не позже сентября.

Открывается дверь, входит Дорте. Останавливается возле идиотского балдахина, со всех сторон нависающего над кроватью, и теребит его пальцами.

– Ну как тебе бассейн?

– К хорошему быстро привыкаешь. – Карл приподнимает бокал, показывая, что пьет за нее. – А ты где была?

Она раздвигает балдахин и садится на кровать вполоборота к нему.

– У мамы с папой. Зайчики, разрядились в пух и прах и не желают выходить из номера, пока мы не придем.

– Придется поторопиться.

– Дa. – Дорте дергает себя за суставы пальцев, она всегда так делает, когда волнуется. – Уле кормил охотников обедом, и они начали качать права. Потребовали вина, но Уле налил им по одному бокалу, и баста.

– А они что хотели, полную бутылку?

– Именно. В общем, хамили. Мама видела, что они уже и так вовсю попользовались баром.

– Остается надеяться, что они не слетят с катушек. Такое впечатление, что они крепко держат нашего хозяина за яйца.

Дорте опускает глаза.

– Можно было ожидать.

– Да, можно было.

Желая подбодрить ее, Карл показывает на платье, висящее на вбитом в стену крючке. Платье розовое, но фасон такой, что оно выглядит смело, несмотря на цвет.

– Классное платье!

Она бледно улыбается.

– Я его не надену. Как-то розовое сегодня вечером не в тему.

– Ты серьезно?

– Да. Надену лучше маленькое черное. Я его всегда беру с собой, на всякий случай.

– Но у нас и не похороны ведь, сестренка!

– Как сказать, кое-кому предстоит скоро умереть. Представляешь, какое будет лицо у мамы и Анетте, если я к ним выйду в этом платье? Нет, исключено.

Дорте открывает дорожную сумку и роется в ней. Вытаскивает какую-то маленькую тряпочку. Карл закатывает глаза.

– Ну знаешь, это тоже довольно секси.

Дорте ухмыляется.

– К счастью, я пока еще могу носить платья без рукавов. Не знаю, как долго смогу.

Он смотрит, как она вешает черное платье поверх розового.

– Надеюсь, ты не ждешь, что я облачусь в парадный костюм?

– Да конечно, нет. Но ты ведь оденешься понаряднее?

Дорте закрывается в ванной, а Карл уговаривает свое тело вылезти из горячего водяного кокона. Конечно, он прихорошится. На стуле уже приготовлены черные хлопчатые брюки, светло-зеленая рубашка и черный шерстяной пиджак. На его вкус, наряднее некуда. Быстро одевшись, он выкрикивает короткое “пока!” в сторону ванной, где скрылась Дорте.

В холле полутьма, огонь в очаге не горит, свечи не зажжены. Зато из широко распахнутой двери в комнату для собраний бьет резкий белый свет. Отобедавшие охотники сидят на стульях и наблюдают за Уле, убирающим за ними со стола. Грязные тарелки, пустые бокалы, почти опорожненную кастрюлю он переставляет на тележку движениями, в которых читается сдерживаемая ярость. Карл останавливается на пороге. Мужчины поднимают на него глаза, и Уле оборачивается.

– А, это ты.

– Тебе помочь? Похоже, от твоих новых гостей помощи не очень-то дождешься?

В резком свете висящих под самым потолком ламп под глазами у всех легли синеватые тени. При виде Карла лицо старшего охотника заметно помрачнело, и теперь он наклоняется вперед.

– То есть?

– Ну как… – говорит Карл, становясь рядом с Уле. – Вы завалились на семейное торжество, отравили собаку моей сестры, а с Уле обращаетесь как с прислугой. Некрасиво как-то.