Текст книги ""Зарубежный детектив 2026-11". Компиляция. Книги 1-10 (СИ)"
Автор книги: Джон Карр
Соавторы: Уолтер Мосли,Дженни Кир,Ли Тонгон,Брит Бильдёэн
сообщить о нарушении
Текущая страница: 45 (всего у книги 140 страниц)
Уле легко касается его руки.
– Ладно, Карл, спасибо, скоро все будет готово.
Но теперь уже оба охотника выпрямились, и младший вызывающе заявляет:
– Ты прекрасно знаешь, что мы отравили собаку случайно!
– Знаю, и знаю, для кого предназначался яд. В тех рюкзаках отравленного мяса хватит, чтобы погубить целую волчью семью. А волки здесь защищены законом, и вы это знаете, я думаю!
– Мы не… – начинает младший, но старший одаривает его таким взглядом, что тот замолкает.
Потом старший поднимается со стула, расправляет плечи и встает прямо перед Карлом, свесив руки вдоль тела. Он весь с ног до головы серый: волосы седые, борода седая, шерстяное нижнее белье серое с какими-то выцветшими зеленоватыми полосками. Высокий, крупный. Карл противится инстинкту, подсказывающему, что лучше бы отойти на шаг. Стоит, где стоял, но придерживает тележку рукой, так что и Уле приходится остаться на месте. Карл спокойно встречает взгляд старшего. Как там его, Стейн, что ли?
– Много ты знаешь, – медленно выговаривает Стейн. – Но вот спорим, что ты понятия не имеешь, каково жить в тутошних селах, когда вокруг рыщут дикие звери.
– Да просто ужас, наверное. Ведь не больше двухсот лет прошло с тех пор, как у нас в стране в последний раз волк загрыз человека.
– Волки суются все ближе, кто здесь живет, знают. Если бы решения принимали такие, как ты, то в деревнях никого бы уже не осталось.
Карл качает головой. Сколько уж раз он слышал, что “такие, как он”, то есть городские, ни черта не понимают!
– Вы сами толкаете народ бросать свои дома. В зоне расселения волков немало совестливых людей, кого не устраивает, что каждый второй волк, умирающий в Норвегии, погибает от руки браконьера.
– Местные спят и видят разделаться с волками, – жестко бросает Стейн. – Волк – животное-вредитель. Он нашей природе чужой.
– Чужой, да? – Карл переводит глаза со Стейна на Гейра и назад. – Премию за отстрел волка в Норвегии платили с 1730 года, так что в наших лесах он уже долгонько водится.
– В наших местах волков совсем не было уже давно. А бедствием они тут стали только после того, как сюда их стали специально завозить и выпускать. Крестьяне скоро не осмелятся выгонять овец на выпас.
– И сотни охотничьих собак порваны волками, – фальцетом вставляет Гейр.
– Что волков сюда завозят, это конспиративная теория, сто раз разоблаченная, – спокойно говорит Карл. – Скорее дело в том, что охотники видят в волке конкурента и не желают делить с ним добычу. И воюют с ними не ради бедных детишек, боящихся идти в школу, не ради крестьян, оплакивающих своих овечек. А ради собственной выгоды.
Карл говорит, но не сводит глаз с ручищ Стейна, постепенно сжимающихся в кулаки.
– Да ты видел хоть раз пастбище, усыпанное порванными овцами? – говорит Стейн дрожащим от гнева голосом. – Видел бы, не скоро бы забыл.
– Понимаю, как это ужасно, и для крестьянина, и для его животных, – отвечает Карл. – Но все ли крестьяне поддерживают запрещенную охоту на волков? Действительно ли те, кто оплакивает своих животных, сквозь пальцы смотрят на то, чтобы другие животные гибли в муках, наевшись яда?
– Здешние крестьяне нас поддерживают. Ты же можешь подписаться под этим, Уле?
Карл чувствует укол совести за то, что втянул в перепалку Уле. Пытается придумать, что бы такое сказать, чтобы направить разговор в другое русло, но Уле опережает его:
– Но ведь не все согласны с такими методами, – бормочет он.
– Если волков разведется еще больше, всем занятиям и промыслам в наших селах конец, – говорит Стейн, вперив в Уле жесткий взгляд. Потом переводит глаза на Карла. – И да, волки убивают много лосей. Отбирают у нас пищу, отбирают собак, отбирают скотину, отбирают у нас свободу…
– И баб? – тут же вставляет Карл, не сумев сдержаться.
У Стейна бледнеют костяшки на пальцах рук.
– Что ты сказал?
– Ты говоришь, что волки отбирают у вас все, значит, они и баб у вас отбирают?
Похоже, Стейн вот-вот накинется на него.
Уле покашливает.
– Ну, господа, прошу меня извинить, мне через четверть часа подавать праздничный ужин.
И исподтишка бросает на Карла взгляд, говорящий, что лучше бы он тоже сейчас ушел. Они оба разворачиваются к двери и видят на пороге комнаты для собраний наряженных и причесанных юбиляров. На отце темный парадный костюм и белая рубашка, мать в красном платье простого покроя.
– Что здесь происходит? – спрашивает отец.
Стейн так и стоит столбом, а Гейр сдвинулся на самый край стула.
– Да просто немного не сошлись мнением о волках, – говорит Карл с улыбкой. – Пока не договорились, и не думаю, что договоримся.
– Позвольте, – говорит Уле; отец отодвигается, чтобы дать ему выйти и выкатить тележку. – Скоро подаю ужин, – бросает Уле через плечо.
Но тут он обнаруживает, что в холле стало совсем темно, и принимается зажигать свечи, приглядывая одним глазом за происходящим на освещенной сцене. Карл стоит как буфер между отцом и охотниками. Но отец обходит его.
– Так вот они, люди, которые отравили Лабана, – отчетливо выговаривает он, прищурив глаза.
Карл до сих пор помнит, как он ребенком боялся у отца этого острого взгляда прищуренных глаз. Стоило Карлу сморозить какую-нибудь глупость или нашалить, как его пронзали две голубые молнии. Случалось ему отведать и знаменитую директорскую хватку отца. Жестко вцепится в плечо или больно прищемит ухо. Что делать, угомонить отца или выждать, посмотреть, что дальше будет?
А дальше вот что: из коридора входят Анетте и Ян Инге. Облаченный в костюм Ян Инге скрючился в три погибели, поддерживая Лабана за ошейник; Анетте идет бок о бок с мужем, как опора. Кривобокое трехголовое чудище останавливается посреди холла в конусе яркого света из комнаты для собраний. В таком освещении собачьи глаза отсвечивают странным синим блеском. При виде больного пса Стейн сразу сникает. Кулаки разжимаются, руки беспомощно повисают вдоль тела.
– Простите, – кашлянув пару раз, хрипло говорит он. – Простите, – повторяет он чуть громче. – Нам жаль, что так вышло.
Карл исподволь оглядывает отца. Окинув быстрым взглядом сгорбленного пса и бледное лицо дочери, он стоит в своем черном костюме прямой, как натянутая стальная струна, слегка наклонившись вперед. В паре шагов позади него мать, испуганная, но исполненная любопытства. И она, и Карл не сводят с отца глаз; тот же, похоже, намерен испепелить охотников своим взглядом. Кажется, вечность проходит, пока он наконец не открывает рот.
– Лес, – говорит он, и это одинокое слово зависает в пространстве комнаты, так что можно ощутить тяжесть влажной земли, камней, вековых деревьев с корявыми корнями. – Настоящие охотники умеют беречь лес. Знают, что стоит выпасть хоть одному мельчайшему элементу, и это потянет за собой другие изменения и разбалансирует всю систему. И рано или поздно ударит по нам, находящимся на вершине пищевой цепи.
Стейн отступает на шаг и медленно опускается на стул, с которого встал. В его взгляде читается неприязнь, смешанная с изумлением. В кои-то веки Карл наслаждается помпезным стилем, типичным для выступлений отца перед публикой. Достаточно ему оказаться стоящим перед людьми, которые сидят, или счесть своим долгом просветить слушающих о чем-либо, его голос тут же приобретает более глубокое звучание, он смакует каждое слово.
– Со временем… – Снова искусственная пауза. – Со временем мы пошатнем всю эту тонко налаженную систему. Это не останется без последствий.
Он разворачивается в сторону холла, где дочь и зять застыли, как столбы, а на полу темным комочком лежит, не шевелясь, Лабан.
– Одно из последствий халатного обращения с ядами состоит в том, что могут пострадать невинные души. На этот раз досталось нашей любимой собаке.
Отец опять переводит взгляд на двоих, сидящих перед ним на стульях.
– Но даже если бы вы не оказались здесь из-за оползня, а творили бы свои подлые делишки, все равно пострадали бы невинные. Волки, лисы, росомахи, рыси. Вам совсем нет дела до тех, кого вы лишите жизни? Ястребы, зайцы, мыши, любое существо, обитающее в лесу, может отравиться ядом, который вы таскаете с собой. Это безответственно. Совершенно безответственно.
Из двери на крыльцо потянуло холодом – это вошла Дорте. И замерла как вкопанная. На плечах у нее большая серая шаль из мохера, и Карл видит, что сестра тщательно накрашена. Она шевелит губами, явно собираясь спросить, что происходит, но мать знаком подзывает ее к себе. Может статься, сейчас как раз подходящий момент, чтобы прекратить эту сцену и закрыть дверь. Карл протягивает руку, чтобы дернуть отца за рукав, предложить ему выйти отсюда, но тут опять встревает Гейр. Нет чтобы промолчать.
– Волк – животное-вредитель.
У отца уже готов ответ:
– Самое вредное из животных – это человек. И что бы вы ни говорили, волк защищен законом. Травить волков – экологическое преступление!
Выдав эту тираду, он уходит, печатая шаг. Карл бросает осторожный взгляд на охотников. Они сидят рядком, выпрямившись, губы сжаты, словно они судьи, а не преступники, которым только что огласили приговор. Стараясь сохранять показное спокойствие, Карл выходит из комнаты и закрывает за собой дверь. Уле как раз зажигает свечки в баре. Окружающее внезапно опять обретает краски и даже кажется уютным и безопасным. Но непохоже, чтобы члены семьи, кучками разбредшиеся по холлу, чувствовали себя уютно. Отец скрывается в гардеробе, слышно, как он захлопывает дверь туалета.
В распахнутых глазах Дорте изумление.
– Это что такое было? – шепчет она. – Маразм начинается?
Карл пожимает плечами. Выходка отца ошарашила его так же, как и всех. Да, конечно, отец несколько десятилетий преподавал в школе естествознание. Но все же. То, что он в этой ситуации выступил как защитник леса и диких животных, удивляет Карла в той же мере, в какой он чувствует неожиданную гордость за отца. Но Уле за стойкой бара выглядит не особенно довольным.
– Разрядил обстановку, так сказать, – сухо комментирует он.
– Может быть, и стоило прояснить позиции. – Карл подходит к нему.
– Прояснить позиции? – Уле качает головой. – Я тут из кожи вон лезу, чтобы они не испортили вам праздник. Надо следить, чтобы они не напились, чтобы не высовывались из комнаты для собраний. Пока они вели себя относительно покладисто.
– А что… – говорит Карл. – Что нас ждет, если они станут менее покладистыми?
Уле не отвечает, но Карл не опускает взгляда, смотрит ему прямо в глаза.
– Ты думаешь, они могут выкинуть какую-нибудь подлянку?
Уле вздыхает.
– Я просто не хочу, чтобы они болтались у вас под ногами. Но они попросили разрешения сидеть у камина, пока вы будете ужинать.
Карл слышит, как мать резко втягивает в себя воздух.
Ян Инге, сидевший на корточках и гладивший Лабана по голове, вскакивает на ноги:
– Ни за что!
Карл холодно смотрит на Уле.
– Ты не согласился, надеюсь?
Уле выпрямляется.
– Я им разрешил там сидеть, пока вы сидите за столом.
Мать подходит к Карлу и становится рядом.
– Но ведь… мы тогда будем натыкаться на них, выходя… если надо будет в туалет… – говорит она просительно.
– Ничего не поделаешь. У меня нет для них другого туалета. Так что в этом отношении никакой разницы.
– Но послушайте! – Обняв мать за плечи одной рукой, Дорте говорит несколько взвинченным тоном. – Может, ты заселишь их в номер? Им же все равно на ночь нужна кровать? В номер с кроватью и телевизором, и не придется постоянно натыкаться на них?
Уле смотрит на нее неуверенно.
– Разумеется, я думал об этом, – говорит он. – Только свободный номер у меня в том крыле, где живут все, кроме тебя. Тоже будут крутиться на одном с вами пятачке. Не могу же я запереть их в номере.
Карл оборачивается к Яну Инге, и тот кивает:
– Все-таки так будет лучше.
Мать, видимо, согласна с таким решением, и Карл подмигивает Дорте. Похоже, она спасла ситуацию, хотя бы на этот момент. На лице Уле тоже читается облегчение.
– Тогда так и поступим. Я немножко закрутился с ужином, так что придется чуточку подождать. Позвольте пока угостить вас бокальчиком вина здесь?
– А нельзя нам уже в столовую? – вступает Анетте, молчавшая все это время. – Стол накрыт уже, все готово. А мы пока приготовим лежанку для Лабана.
Карл видит, что из гардероба показался отец, и спешит сказать:
– Вполне уже можем сесть за стол, кому мы помешаем.
– Конечно, конечно. – Уле, откинув столешницу, выходит из-за барной стойки. – Я вот нашел парочку старых одеял. Для собаки. Может быть, кто-нибудь зажжет свечи… – Он выуживает из кармана передника коробок спичек. – Напитки сейчас принесу, я мигом.
И он чуть неуклюже кланяется в сторону столовой. Все ждут, пока Ян Инге отбуксирует туда собаку. Дорте принимает из пальцев Уле спичечный коробок, и у Карла щемит сердце при виде того, как их руки соприкасаются чуть дольше необходимого. Карл дает пройти родителям и в этот момент чувствует, что мобильный у него в кармане жужжит раз, и два, и три. Три сообщения одно за другим. Наконец мать просунула руку отцу под локоть, и они неторопливо шествуют в столовую. Карл едва удерживается, чтобы не придать им небольшое ускорение.
Анетте
Анетте вытаскивает из сумочки два сложенных вдвое листочка бумаги и незаметно подсовывает их под тарелку. Она зачитает свою речь, только если это будет уместно. Пока что все, похоже, заняты своими мыслями. Мать разглядывает узор на серебряных столовых приборах, отец рассеянно смотрит на три бокала, выстроившиеся перед ним. Ян Инге помогает Лабану поудобнее устроиться на старой перине, накрытой кучкой мягких шерстяных одеял. Его пытались напоить, но ни вода, ни вкусности его не соблазняют.
У короткого края стола сидит Дорте. Кажется, мерзнет, хотя она завернулась в шаль, на вид дорогущую. Может быть, из альпаки. Анетте прекрасно могла бы связать для Дорте такую шаль, только попроси. Рядом с сестрой сидит Карл, не сводит глаз со своего мобильника. Он единственный не убрал мобильный телефон. Сама она спрятала свой в сумочку, выключив на нем звук. Анетте шлет брату строгий, должно быть, взгляд, потому что он кладет телефон на стол рядом с тарелкой. Анетте видит теперь, что он сильно побледнел.
– Плохие новости? – слышит Анетте вопрос Дорте.
– Да нет… просто непонятное сообщение, – отвечает он сестре, не глядя ей в лицо.
Открывается дверь, входит Уле с бутылкой. Под красным передником на нем белоснежная футболка. Интересно, думает Анетте, как он ухитряется так отбеливать вещи, и решает, что просто эта футболка новехонькая. Подойдя вплотную к столу, хозяин останавливается.
– Я думаю, начать стоит с этого шампанского.
Уле показывает им этикетку. Анетте замечает, что сестра смотрит не на самого хозяина, но следит за тем, как его руки срывают фольгу и начинают откручивать проволочку, удерживающую пробку.
– Это за мой счет, – продолжает Уле. – Компенсация морального ущерба. День прошел совсем не так, как хотелось бы. Но все могло обернуться гораздо хуже, если бы не вы, дорогие гости, выказавшие столько терпения и готовности помочь.
Раздается едва слышный хлопок, и хозяин принимается в полной тишине наполнять бокалы для белого вина шампанским. Анетте не удается найти подходящие слова, она ощущает какую-то странную отрешенность. Только когда Уле разливает все до последней капли, Дорте благодарит его от лица всех присутствующих.
Уле уходит, забрав с собой бутылку. Ян Инге берет бокал за ножку и поднимает его высоко в воздух.
– За здоровье моих замечательных тещи и тестя! – говорит он.
И за любовь на всю жизнь, думает Анетте, но это лучше сказать попозже. Она подносит бокал к кончику своего носа – этому ее мать научила, не поднимать бокалы выше кончика носа – и старается, как это и принято, обменяться взглядом с каждым за столом. Но такое впечатление, что все на самом деле находятся не здесь. Карл вертит бокал за ножку, взгляд обращен куда-то вдаль. А вот Дорте уткнулась в бокал носом, долго и тщательно нюхает, потом закрывает глаза и делает маленький глоток.
– Ну и каковы ретроназальные характеристики этого напитка, Дорте?
Ну конечно, Ян Инге не смог придержать язык. Но Дорте вопреки ожиданиям не раздражается, а светлеет лицом. Может быть, она рада, что муж сестры вообще в состоянии шутить.
– Очень даже мощные! Пузырьки ведь служат моторчиками развития аромата, – говорит она, держа бокал перед собой. – А знаете, вот в таком бокале несколько миллионов пузырьков!
– Неужели? – говорит отец.
Он с обновленным интересом отпивает еще глоток, изучая тоненькие струйки поднимающихся со дна пузырьков. Дорте смотрит на него, и на ее губах играет улыбка.
– Ну и сцену ты им закатил, папа!
Отец бурчит что-то в ответ, но тут Ян Инге со стуком ставит бокал на стол:
– Надеюсь, мы больше эту шваль не увидим!
Раздается дрожащий вздох Лабана, и все поворачиваются к нему.
Пес растянулся на перине, вроде бы ему совсем не плохо. Анетте хотелось бы верить, что он выживет. Но ветеринар, с которым общался Ян Инге, был категоричен. Собаке может стать лучше, но это улучшение будет кратковременным. Ночью их ждет кошмар. Сейчас Лабан дышит спокойно, но в любой момент может начать давиться слюной и задыхаться; его будет бить дрожь. И вроде еще что-то про судороги, про кому? И что им тогда делать? Как помочь страдающей собаке?
Анетте представляет себе, как вся семья окружит его смертное ложе. Как они будут утешать его и гладить. Лучшее, на что можно надеяться, это что он быстро впадет в кому, тогда ему уже не будет больно.
– От девочек ничего пока?
Ян Инге склонился над столом и говорит шепотом. Анетте качает головой и выуживает из сумки мобильный. Новых сообщений нет.
Открывается дверь, Уле вносит и ставит на стол два блюда с крекерами, украшенными кусочками копченого лосося.
– Перекусите немножко, пока я приготовлю блинчики. Скоро уже!
Ян Инге потирает руки.
– Ой, я голодный как волк!
– А ты, папа, всегда про волков говорил “лютый волк”, – говорит Анетте, глядя на розовые кусочки лососины. Желудок выворачивает от одного только вида еды.
– Мне вот больше нравится называть волка серым, – говорит Карл. – Тогда он как бы физически существует, у него есть свой цвет. Он живой, а не просто символ проблем, несчастий и опасности.
– Серый… – Дорте пробует слово на вкус.
– Никак не возьму в толк, как люди, любящие собак, могут быть противниками волков. Они же ближайшие родственники, – говорит Ян Инге, одним махом закидывая в рот два крекера.
Анетте видит, что и остальные закусывают, и для приличия передвигает кусочек рыбы в своей тарелке. Мать поворачивается к ней.
– С тобой все в порядке? – спрашивает она тихонько.
– Конечно, все нормально, – отвечает Анетте. Кто его знает, уяснили ли мать с отцом, насколько болен Лабан. Они же не видели его, когда ему было совсем плохо.
– Ну, придется через это пройти, – вздыхает мать, и не поймешь, имеет ли она в виду ужин, борьбу собаки со смертью или же ее вздох относится ко всему происходящему в Иннсетре.
Наверное, настроение поднимется, когда на экране появятся девочки, утешает себя Анетте. На столике позади нее стоит наготове полностью заряженный лэптоп.
– Только бы эти охотники не встревали, – говорит мать.
– Да вряд ли им хочется общаться с нами больше, чем нам с ними, – спокойно говорит Карл.
Анетте чувствует, что у нее снова схватило живот. Приходится согнуться и притвориться, что она делает это специально, чтобы дотянуться до бокала. Никто не обращает на нее внимания, и, к счастью, спазм скоро проходит. Но дальше все как она и опасалась: крошечный кусочек лососины разбухает, стоит ему оказаться у нее во рту. После пары укусов крекер рассасывается, но жирная рыба заполняет весь рот целиком, в нос шибает запахом копченого. Остается одно: попробовать языком собрать прожеванное в комок и заглотить. Она глотает, с трудом проталкивая комок в горло, но на глазах у нее выступают слезы. Сквозь эти слезы она видит испуганное лицо Яна Инге и поднимает руку, показать, что ничего не случилось.
– Не в то горло попало? – спрашивает он, протягивая ей свою салфетку.
Кивнув, она прикрывается салфеткой и чихает пару раз, потом вытирает слезы под глазами.
– Выпей воды, – говорит мать.
Знакомая интонация. Мягкая, но настойчивая. Анетте вдруг снова семь лет, и ей велено не стучать ногами по стулу. Она и раньше считала, и сейчас думает, что быть единственным ребенком в семье – радость сомнительная. Когда мать вынашивала близнецов, родители боялись, что Анетте станет ревновать. Ведь не шутка обзавестись братом и сестрой, когда тебе почти десять лет. Но для Анетте это значило выскользнуть из тисков внимания, заботы, ожиданий. Во всяком случае, ей это запомнилось так. Она еще раз промокает глаза и проверяет, не осталось ли на салфетке следов косметики.
Где моя тушь? Последние слова писательницы Джин Рис. И как раз эта фраза засела в голове Анетте на встрече книжного клуба перед этими выходными. Книгу “Антуанетта”[12] 12
“Антуанетта” (“Wide Sargasso Sea”) – роман Джин Рис (1890–1979), приквел к роману Шарлотты Бронте “Джейн Эйр”.
[Закрыть], которую они собирались обсудить, оказалось непросто раскусить. Но библиотекарь рассказала, что писательница долгие годы возвращалась к написанию этого романа и сумела завершить его только к концу жизни, когда ее книги неожиданно оказались востребованными. Писательница к тому времени была несчастной, спившейся, злоупотреблявшей косметикой женщиной. Ее портрет служил тому иллюстрацией. И наверняка она была в такой же ярости, как та женщина, что подожгла Торнфилд-Холл. Так вот, перед самой смертью Рис спросила, где же ее тушь.
Анетте отпивает большой глоток шампанского. Она теперь предвкушает эти посиделки в библиотеке. Постепенно у них сложилась постоянная компания женщин, которые вяжут и обсуждают книги, которые они никогда бы не прочитали, если бы им их не предложил библиотекарь.
Открывается дверь, входит Уле, волоча тележку. Бедняга. Была бы здесь его жена, все шло бы куда легче. Тогда бы и Дорте, наверное, держала себя в руках. Анетте неловко слышать, как сестра помогает накладывать еду на тарелки и воркует при этом наигранно детским голоском. Анетте и раньше замечала у женщин сильно моложе себя, что они и взрослыми продолжают разговаривать нежными и тоненькими девчачьими голосками. Просто невыносимо очутиться рядом с компанией молодых женщин в автобусе или в кафе. Уши режет, как от визга ножовки.
Вот и Дорте сейчас:
– Подожди-подожди, я помогу. Вот смотри, папуля. А вот и тебе, мамочка. Красотища, правда?
Блюдо подносят и Анетте. Да, все выглядит очень нарядно. Пожалуй, маленькие тоненькие блинчики она сумеет проглотить. Какое-то у них есть название. К ним подано грузинское натуральное вино, белое. Дорте встала поближе к Уле, собралась просветить их в этом отношении. Особенность этого вина состоит в том, что его выдерживают под землей в глиняных кувшинах. Уж конечно, без вина с особенностями было никак не обойтись. Анетте косится на Яна Инге, смотрит, сумеет ли он удержаться от шуточек. Но он, похоже, и не слушает. Ей видна только половина его лица, потому что он отвернулся от стола. Наверняка ему бы хотелось улечься на пол рядом с Лабаном. А может, это ей самой хочется прижаться к теплому, дышащему собачьему телу, лежать себе там и слушать, как то тише, то громче звучат голоса.
Дорте все еще распространяется о вине, и Уле потихоньку удаляется, предоставив ей разливать вино по бокалам. А бокалы опорожнены только у самой Дорте и у отца, вот Дорте в первую очередь туда и подливает.
– Ян Инге? – спрашивает она.
Выпрямившись, тот быстро вливает в себя остатки вина. Вино, которым его потчуют сейчас, какое-то мутноватое. Когда Анетте была в Осло последний раз и случайно зашла в бар, где подают натуральное вино, то узнала, что так и должно быть. Попробовать что-то новое всегда интересно, но ей трудно понять, зачем пить нефильтрованное вино, когда можно угоститься свежим и прозрачным, без привкуса соломы, камней и, в некоторых случаях, уличной уборной. Думается, большинство сотрапезников разделяют ее мнение, но Дорте, разумеется, до этого дела нет. Если ей что втемяшилось, ее не остановить, так было всегда.
Но почему Анетте постоянно раздражается из-за сестры? Это что, проявление пресловутого “женщина женщине враг”?
Может, дело в зависти? Но Анетте не вполне понимает, чему она могла бы завидовать. Конечно, Дорте моложе ее на десять лет, стройнее, красивее. Но Анетте не поменялась бы с ней ни работой, ни гражданским статусом.
– Ой, смотрите! – восклицает мать, глядя в окно.
– Что там такое?
– Луну видно!
И правда, за тонкой пеленой тумана просвечивает круглый, но довольно бледный диск луны. Ян Инге раздвигает кружевные занавески до конца, чтобы всем было видно. Еще и несколько звездочек поблескивает.
– Почти совсем прояснилось, – говорит он. – Ну что, на сей раз непогода миновала.
– Просто невероятно, раз – и все по-другому, – говорит Дорте.
– Тогда завтра, может быть, выберемся отсюда? – с надеждой вопрошает мать.
Анетте видит, что все уже доедают закуски. Пусть иногда и работа, и муж сильно напрягают, но, положа руку на сердце, ничего другого она для себя не желает. А уж не иметь детей, ну нет, даже мысль об этом невыносима. Для сестры этот поезд ушел, пожалуй. Так что дело не в зависти. Но если быть откровенной перед самой собой, и Анетте считает, что она себе не врет, то в распирающем ее раздражении присутствует толика морального осуждения. Мать такая же, она то клюет младшую дочь, то горячо переживает за нее. У Анетте нет желания быть такой, как мать.
Анетте быстро опустошает два бокала и протягивает руку за добавкой:
– А мне можно?
Подлив ей вина, Дорте похлопывает Анетте по плечу, и она сразу чувствует укол совести за свои мелочные мысли. Принюхивается к содержимому бокала. Вино не отдает ни уборной, ни псиной.
– Очень вкусно, – говорит мать, подбирая вилкой последние икринки. – А ты, ты вообще хоть чего-нибудь поела?
Воцаряется тишина, все смотрят на Анетте и блинчики, которые громоздятся перед ней, словно башня.
– Я съела один, – говорит она, бледно улыбаясь. – Вкусный.
– Ну еще один, – говорит Ян Инге.
И Анетте послушно съедает еще блинчик.
Разговор за столом продолжается, один только Ян Инге присматривается к жене. К счастью, он не умеет читать ее мысли, не видит, какой хаос царит в них, какая буря в них бушует. Уж несколько часов как пошла бушевать, и конца-краю этому не видно.
Появляется Уле убрать со стола. Дорте тянется забрать тарелки у Карла и Яна Инге, шаль соскальзывает, обнажая белое плечо. Конечно, не намеренно. Но Дорте не спешит поправить шаль. Ох как же давно были у Анетте такие длинные, стройные руки, как у сестры, но Анетте старается держать себя в форме, хотя бы раз в день выводя пса на долгую прогулку. Ее вновь пронзает осознание ужаса ситуации. Как им с Яном Инге упражняться, когда не станет Лабана?
Анетте откидывается назад, заглядывает за спины отца с матерью. Вот он лежит. Черный увалень. И слюнявый-то он, и, как от некоторых других собак, от него всегда сильно пахнет. Какой только собачий шампунь, какое мыло они не пробовали, проходит всего пара часов, и Лабан снова пахнет Лабаном. Сейчас он, кажется, спит, но время от времени по его шерсти мелкими волнами пробегает дрожь.
В сумочке раздается жужжание; Анетте вытаскивает телефон. Это Кристина. Пора? Анетте показывает сообщение Яну Инге, тот кивает и встает.
– Ну все, начинаем!
– Что такое? – спрашивает мать.
– Сюрприз, – отвечает Ян Инге.
И уже на столе перед юбилярами стоит лэптоп, а на его экране – милые личики обеих внучек.
– Поздравляем, бабушка и дедушка! – пытаются они прокричать хором.
Карл с Дорте становятся позади родителей, и на какое-то время воцаряется полнейший хаос: все кричат что-то свое, и никто не может разобрать ни слова. Анетте стоит сбоку и на экране не видна, но это и не страшно. Она видит, что Каролина расположилась в саду среди зеленых деревьев и ярких цветов. Кристина звонит с мобильного, картинка немного плывет, ее лицо часто оказывается не в фокусе. Виден главным образом потолок какой-то комнаты, видимо, это ее съемное жилье. И что такое? Она накрасилась? На заднем плане слышны музыка, громкие голоса. Ян Инге отважно пытается настроить звук, но помехи такие сильные, что половину сказанного не слышно.
– Попробуй отключать звук, когда они ничего не говорят, – командует Карл.
Это мало помогает, но Анетте удается уловить, что отец спросил об учебе, а Кристина взахлеб рассказывает о студенческом фестивале, который продлится целый месяц. В конце концов и матери удается вставить вопрос, она хочет знать, очень ли жарко в Бразилии, и это предлог для того, чтобы рассказать о буре и оползне.
– Вы не можете оттуда уехать? – с ужасом спрашивает Каролина.
– Никто не может сюда добраться, и никто не может отсюда выбраться, – мрачно отвечает дед.
– Но… серьезно! Сколько же времени вам придется там оставаться? – Кристина пару минут держит мобильный ровно, и все видят ее распахнутые темные глаза.
– Вечно! – смеется Карл. – Шучу, наверняка завтра мы уже будем дома. Но машины придется оставить здесь до тех пор, пока не отремонтируют дорогу.
Внезапно раздается протяжный вой, заставляющий всех вздрогнуть. Лабан поднял голову и смотрит на них, перебирая лапами.
– Ой, а вот кое-кто услышал голоса своих сестренок, – говорит Ян Инге. – Поздороваетесь с ним?
Он забирает лэптоп и подходит с ним к импровизированному собачьему ложу. Опускается на корточки и держит лэптоп перед собой так, чтобы Лабан попал в камеру. Анетте слышит, как голоса девочек взмывают вверх и переходят в фальцет, когда они выкрикивают ласковые прозвища своего любимца. Сердце болит, когда слышишь их восторг и в то же время видишь, как отчаивается пес из-за того, что не может откликнуться. Короткий тявк звучит скорее как стон, и он сразу опускает голову на пол. Это все, на что у него хватило сил. Уже и Ян Инге сообразил, что его задумка не удалась. Он быстро поднимается с пола и возвращается с лэптопом к столу.
– Что с ним такое? – слышит Анетте вопрос Каролины. Анетте встает так, чтобы смотреть дочкам в глаза.
– У него живот расстроился, – говорит она. – И мы разрешили ему побыть с нами за ужином.
Все остальные молчат. Глаза Кристины раскрываются все шире, а Каролина наклоняется к экрану так близко, что ее лицо заполняет его весь. Но изображение прыгает. Черты лица расплываются и распадаются на пиксели. Она что-то говорит, но им слышно только какое-то шуршание.
– Так что случилось-то, мама? – спрашивает Кристина. – Он выглядит совсем больным.
– Его отравили, – говорит дед, Анетте не успевает остановить его.
– Отравили? – ахает Кристина.
– Ну папа же, – бормочет Анетте.
Отец поднимает на нее глаза.
– Они должны знать, – говорит он.
