Текст книги ""Зарубежный детектив 2026-11". Компиляция. Книги 1-10 (СИ)"

Автор книги: Джон Карр

Соавторы: Уолтер Мосли,Дженни Кир,Ли Тонгон,Брит Бильдёэн
сообщить о нарушении

Текущая страница: 49 (всего у книги 140 страниц)

Дверь из ванной открывается, выходит Ян Инге. Присяжные возвращаются из совещательной комнаты; вердикт вынесен? Анетте поднимает на мужа вопрошающий взгляд. Он закрывает дверь и подсаживается к ней на кровать.

– Я одно хочу сказать.

– Что?

Анетте ждет. Он продолжает не сразу.

– Если я сделаю это, то ради девочек. Ради Каролины и Кристины.

– Сделаешь что? – Анетте не вполне понимает.

– Навру о том, что произошло. Ну, если будет необходимо. Иными словами, подтвержу, что все так и было, как в придуманной вами истории.

– Но слушай, Ян Инге, я не хочу врать. Я хочу повиниться.

Он поворачивается к ней: отчаявшийся, измученный, исстрадавшийся, глаза вылезают из орбит.

– Ты думаешь, что говоришь? Не хочешь врать? А это теперь не тебе решать, пойми!

– Не мне решать, рассказать правду или нет?

– Не тебе! – Ян Инге всплескивает руками. – Не понимаешь, что ли? Сколько ты бед наделаешь… Подумай о семье. О наших дочерях. Неужели Каролина и Кристина… нет, я даже помыслить этого не могу! А твои отец и мать… им же придется позориться на суде, и ты, ты же можешь угодить в тюрьму, ты правда этого хочешь? Тут слишком многое поставлено на кон, Анетте!

Анетте чувствует, что ей трудно дышать. Вот оно как, значит. Они не ее хотят спасти, а себя самих. Ну это даже и проще, в каком-то смысле. Но ощущение, что она загнана в угол, все усиливается.

– Я могу сделать по-твоему, Ян Инге. А как с остальными? Что-нибудь да всплывет. Достаточно, чтобы один из нас проболтался, что-нибудь перепутал, и станет ясно, что мы все врем. Сочинили историю, значит, мы в сговоре. А это неправильно. Увлечь за собой в пропасть всю семью.

– Я поговорю с каждым по отдельности. Пройду по всем номерам, чтобы убедиться, все ли с нами заодно. Нам придется это сделать, Анетте.

Она вздыхает.

– Но все же ушли к себе поспать. Может, и мы попробуем вздремнуть? Хотя бы часок?

Звякает мобильный, и Ян Инге вытаскивает его из кармана.

– A, вот это хорошо. Йенс заедет сюда на своем семиместном кроссовере и заберет нас.

– Какой Йенс, сосед?

– Он. Я тут сообразил, что он совсем недавно купил новый семейный автомобиль.

– Но мы же не знаем, когда можно будет уехать.

– Не знаем, но его нужно просто предупредить за пару часов. И он приедет и подкинет Дорте с Карлом до железнодорожной станции, а нас и твоих родителей – до дома.

– Просто фантастика. – Анетте переводит взгляд на свои руки, вяло лежащие на коленях. – И ты обо всем этом договорился, пока…

– Ну кто-то должен был, – говорит Ян Инге, вставая. Переходит на свою сторону кровати и начинает стаскивать с себя брюки и рубашку. Анетте тоже раздевается. Ян Инге прав, она вообще еще не задумывалась о том, как жить дальше, когда их вывезут отсюда. Как-то даже не верится, что сегодня они окажутся дома. А завтра утром ей нужно будет, как обычно, встать и отправиться на работу.

– Oй! – восклицает Ян Инге. Анетте видит, что он нагнулся и поднял что-то со своей тумбочки. Стоит и держит в руках маленький пакетик.

– Вкусняшки Лабана, – хрипло бормочет он.

Анетте не знает, что и сказать. Похоже, Ян Инге не в состоянии расстаться с этим пакетиком.

– Неужели выкинем, и все? – беспомощно спрашивает он наконец.

Она чувствует, что ответить “да” будет неправильно. Совсем неправильно. И она говорит, что можно немножко подождать. Вообще со всем этим подождать. И забирается под одеяло в майке и трусах. И замечает, что в конце концов он кладет пакетик в свой чемодан. Потом закутывается поплотнее в одеяло и поворачивается к ней спиной.

Анетте лежит плашмя на спине. Знает, что ей не уснуть. Пульс скачет, как бешеный, жестко и настойчиво колотится сердце. Словно чтобы удержать его на месте, чтобы хоть как-то приглушить его стук, она кладет руку себе на грудь. А другую на живот. Надо дышать ровно и спокойно. Стараться думать о чем-нибудь, не имеющем отношения к этим дням. Отбрасывать неприятные мысли, как только они возникают. Она начинает с того, что представляет себе сад на их участке, этим летом он был необычайно красив. Еще не отцвели розы, а уже пора высаживать луковицы тюльпанов. Не забыть бы сделать это, как только они окажутся дома. Но Лабан не будет больше крутиться у ее ног, обнюхивая клумбы, пока она возится в земле; никогда больше не будет. Сердце вновь пускается вскачь. Анетте глубоко вдыхает, потом полностью выдыхает.

Ян Инге засопел. Спит; так спится тем, у кого совесть чиста. Вскоре начинает похрапывать.

Думать о другом, о приятном. О том, что дни становятся все темнее, а она и рада. Долгими вечерами можно устроиться поуютнее и отдаться любимым занятиям, вязанию и чтению. Она начала уже вязать подарки к Рождеству. А еще ведь и книжный клуб. В чемодане лежит ни разу не открытая книга, которую они собираются обсудить в ноябре. “Волчья шкура” Черстин Экман[16] 16
  “Волчья шкура” (шв. Löpa varg) – трилогия шведской писательницы Черстин Экман. По одной из ее частей снят фильм “Волк” (2008).


[Закрыть], все говорят, что книга очень хорошая. Анетте думала, что тутошняя глушь – подходящее место, чтобы ее читать. Но ничего из этого не вышло. В тюрьме у тебя будет сколько угодно времени на вязание и чтение, подкидывает мыслишку дьявол, и сердце опять бросается с места в карьер, прыгает и скачет.

Придется сесть, чтобы легче было дышать. Ян Инге лежит себе в своем коконе, спокойный и безмятежный. Ему спокойно и безмятежно с самим собой. Жена-то у него оказалась ведьмой, но он решил стать спасителем семьи. Анетте представляет себе личико такой ранимой Кристины, складывающееся в несчастную мину с дрожащими губами от малейшей ерунды, вот уж настоящая роза-мимоза. И зрелую, рассудительную Каролину с ее обостренным чувством справедливости. Как им жить дальше, если они узнают, что натворила их мать? Ян Инге прав, об этом даже думать нельзя. Но ведь если их родители будут жить во лжи, на них это тоже скажется?

Анетте тихонечко натягивает брюки и набрасывает на майку шерстяную кофту. Приоткрывает дверь и выглядывает в коридор. Никого, но слышны голоса. Она осторожно прикрывает за собой дверь и застывает на месте. Это мать с Карлом переговариваются вполголоса. Должно быть, сидят в стеклянном коридоре. У Анетте нет желания общаться ни с кем, но больше идти некуда. Она подбирается чуть ближе, чтобы расслышать, о чем речь.

– Ты должна сказать отцу, – доносятся слова Карла.

– Я скажу, скажу. Просто так много всего навалилось сразу, – жалуется мать.

– Но я могу не успеть. – В голосе Карла звучит нетерпение. – Если он сейчас не согласится, я смогу еще вернуть деньги и придумать другой выход. Позже будет труднее. Если бы не это, я не приставал бы к тебе, мама, ты же понимаешь.

– Я ему скажу, когда мы вернемся домой. Сейчас я просто не в состоянии, Карл. С Анетте и всеми делами.

Анетте старается не дышать. Теперь она уже не может показаться им на глаза. Но о чем они, собственно, говорят? Что, Карл одолжил у матери денег?

– Очень уж момент неподходящий, – мямлит мать.

– Понимаю. Но ты должна была сразу же сказать ему!

Слышно, что теперь Карл встал, и Анетте не смеет оставаться рядом. Она шмыгает назад, в свой номер. Ян Инге тяжело поворачивается в постели и смотрит на нее.

– Ты куда ходила?

– Да так, думала размяться, и все, но нечаянно услышала, как мама разговаривает с Карлом. Я не собиралась подслушивать, просто…

Анетте так и стоит у двери, держась за ручку. Ян Инге садится в постели.

– А о чем они говорили? О тебе? O том, что случилось?

– Нет, только… Кажется, Карл одолжил у мамы денег, а она не сказала об этом отцу.

– На свою фирму?

– Понятия не имею. Но на что еще-то.

– Да уж, я как раз диву давался, откуда у него средства. Один только распальцованный фирменный автомобиль стоит, наверное, целое состояние.

Ян Инге встает и отдергивает занавеску. Комнату заливает чистый белый свет. На фоне дымчато-голубого неба четко вырисовываются остроконечные верхушки елей.

– А ты не видела, кто-нибудь еще встал? Может, скоро обедать уже?

– Не знаю, – вяло откликается Анетте. – Я далеко не отходила.

Ян Инге натягивает рубашку и застегивает ее.

– Ладно, пойду тогда пообщаюсь со всеми, как мы договорились.

Анетте смотрит куда-то мимо него.

– Ну что, начну-ка я паковаться.

Дорте

Дорте укладывает в дорожную сумку последние вещи и пытается затянуть молнию. Странно, что, когда собираешься домой, багаж всегда занимает больше места, даже если к нему не добавилось и крохотного пузырька с гостиничным мылом. В конце концов ей удается закрыть сумку. Дорте вешает обе сумки на плечо, прихватывает сумочку и на мгновение застывает, глядя на незаправленную постель. Они все утро пролежали там, просто за разговорами. Хорошо поговорили. Потом Уле стало клонить в сон, а под конец он и совсем отрубился. Сама она старалась не заснуть, чтобы не упустить за этот последний час ни секунды с его дыханием, его теплом, его запахом.

Дорте толкает дверь и выходит на свет. Солнце тут как тут, как и обещали. Природа вокруг четко проступила в разнообразных оттенках бурого с мелкими вкраплениями золотистого. Со ступеней каменной лесенки Дорте видны очертания гор на другой стороне долины. Вот чего она ожидала. Но случилось совсем иначе. Она спускается по лесенке и по пути к машине внимательно смотрит себе под ноги. Солнце еще недостаточно пригрело, чтобы высушить раскисшую глину на дворовой площадке. Она только собралась закинуть сумки на заднее сиденье, как сообразила, что поедет отсюда не на своей машине. Вздохнув, она захлопывает дверцу. Пожалуй, она устала сильнее, чем ей представлялось. В холле никого. Но там стоят сумки и чемоданы, из стеклянного коридора слышен голос Карла. Дорте обрадовалась, увидев, что мать с отцом сидят в креслах и любуются видом.

– Я здесь сегодня ночью сидел, смотрел на звезды, – говорит Карл. – А потом Стейн начал колотить в двери.

– Свейн, – смеется мать.

– Нет, ему больше подходит имя Стейн[17] 17
  Stein – камень (норв.)


[Закрыть]. – Отец тоже смеется.

– Привет, – говорит мать, поворачиваясь к Дорте. – Только что приходил Уле, сказал, что и Гейр, и Стейн выкарабкаются.

Так вот почему все в таком приподнятом настроении. Дорте реагирует так же; ощущение, будто им удалось избежать страшной опасности.

– Мама с папой радуются, что поедут на гусеничной машине, – говорит Карл, подмигивая Дорте.

– Ничего подобного, – говорит мать. – Ну иди сюда, посмотри, красота какая!

– Хорошо, что вы хотя бы сейчас это увидели, – говорит Дорте. – А где Анетте с Яном Инге?

– Да все пакуются, – говорит Карл.

Дорте направляется в столовую. Там Уле накрывает стол для плотного завтрака: лососина с яичницей-болтуньей и богатый выбор мясной нарезки и сыров. Дорте помогает расставлять посуду.

– Говорят, ты принес хорошие новости?

– Дa, ты ведь догадалась какие?

– Никто не умер, – произносит она без выражения.

– Никто не умер. И они, похоже, не проболтались о том, что произошло.

– Невероятно.

– Должно же хоть в чем-то повезти. – Уле ставит на стол последнюю тарелку. – Знаешь, Дорте…

– Что?

– Когда за вами приедут, то… Ну, так получилось, что Элисабет тоже приедет с ними.

– Ну вот я с ней и познакомлюсь, – говорит Дорте как можно более нейтральным тоном.

– Дa. Мне жаль, что так вышло, но… Я тебе говорил уже, мне нужно время, чтобы переварить все, что произошло. Мне нужно подумать.

– Да нам всем не вредно подумать.

Уле разводит руки в стороны, и она дает себя обнять.

– А как Анетте себя чувствует? – спрашивает он, пряча лицо в ее волосах.

– Ни малейшего понятия.

– Не забудь, у нее ведь шок.

– Ничего, пройдет. Может быть, все будет как прежде.

– А ты этого хочешь?

– Вообще-то нет. – Она улыбается.

Звонит его мобильник; Дорте чувствует бедром, как вибрирует телефон. Увидев номер, Уле темнеет лицом. Дорте отходит в сторонку, но слышит, что голос у него озабоченный. Уле отвечает звонящему коротко и формально. Договаривается о чем-то, видимо, кто-то собирается приехать. Разговор заканчивается.

– Вот ведь черт… Не так уж мы легко отделались.

Дорте не сводит с него глаз. Изнутри ее опять начинает бить мелкая дрожь. Дорте знает, что услышит сейчас.

– Это из местной полиции звонили. Их начальник и еще один сотрудник подъедут сюда побеседовать со мной. С нами.

– Господи помилуй…

– Да уж. Они приедут вместе с людьми, которые должны увезти вас отсюда. Мне нужно поехать встретить их у развилки где-нибудь через час.

Дорте качнуло, и Уле обхватывает ее за плечи.

– Но мы же знаем, что говорить, правда? – Он чуть отстраняет ее от себя. – Правда же, Дорте? Это же ты придумала. А Ян Инге с самого утра ходит проверяет, чтобы все запомнили каждую мелочь, так что теперь уж все должны знать, что говорить.

– Мне кажется, меня сейчас стошнит.

– Послушай, Дорте. Они же понимают, что мы все потрясены случившимся. Ничего странного в том, что мы нервничаем, или плачем, или нас тошнит. Это все нормальная реакция. Справимся?

– Справимся, – повторяет Дорте.

Уле чмокает ее в лоб.

– Ну давай, сходи, позови их перекусить.

Потом идет к окну раздвинуть кружевные занавески, чтобы впустить побольше света. На пороге Дорте на мгновение останавливается и оглядывается. Старается запечатлеть в памяти эту картину. Красный передник Уле, белые занавески. И большое круглое блюдо с желтой болтуньей, эдакое солнышко посреди стола.

Джон Диксон Карр
Мерривейл, Марч и убийство

© Н. К. Нестерова, перевод, 2026

© Издание на русском языке, оформление.

ООО «Издательство АЗБУКА», 2026

Издательство Азбука®"

* * *

Новый человек-невидимка

Такси доставило его на Дерби-стрит к главному входу в здание Нового Скотленд-Ярда. Хорошо одетый мужчина с глазами навыкате, длинным носом и нарочитой серьезностью манер выглядел таким взволнованным, что дежуривший у дверей констебль не смог разобрать ни единого слова из сказанного им.

– Его убили прямо у меня на глазах! – быстро, сбивчиво бормотал новоприбывший, придерживая свою шляпу-котелок, словно опасаясь, как бы ее не унесло ветром. – Меня тоже могли убить… едва не убили – вторая пуля попала в абажур лампы возле меня, и…

– Успокойтесь, сэр! – ласково обратился к нему представитель закона. – Кто это сделал?

– Пара перчаток, вот кто! – ответил новоприбывший.

– Пара чего?

– Пара перчаток. Только рук в них не было. И рядом тоже никаких рук, никакого тела. Это сделал невидимка. И будьте уверены, следующей он убьет ту девушку!

Констебль отступил на шаг и окинул мужчину внимательным взглядом. На умалишенного не похож. Его глаза слезились, он судорожно глотал влажный холодный воздух, а изо рта вырывались облачка пара.

– Конечно, сэр, – сказал наконец констебль. – Ступайте по коридору прямо, первый поворот, третья дверь слева.

Он повторил заученную инструкцию. Дверь, о которой шла речь, украшала табличка с лаконичной надписью: «Д–3, ПОЛКОВНИК МАРЧ», но сколько за ней рассказывалось удивительных историй! Здесь находилось подлинное вместилище самых невероятных жалоб, и существовало оно лишь для того, чтобы принимать все новые. В лондонскую полицию приходили незнакомые люди с заявлениями, не выдерживающими никакой критики и не поддающимися законам здравого смысла. Но если заявитель не производил впечатления законченного безумца, все случаи расследовались, а их сбором занимался департамент Д–3.

Д–3 располагал своим штатом, состоящим из инспектора (в прошлом – капитана) Робертса, который служил под началом полковника Марча. Департамент не подчинялся заведенному в полиции распорядку и находился в непосредственном ведении комиссара. Считалось, что полковника Марча поставили во главе департамента, поскольку ничто на свете не могло его удивить. Он являлся кладезем обширной, но совершенно бесполезной информации, а кроме того, имел страсть к разгадыванию всевозможных головоломок начиная с обычных пазлов. Те, кому доводилось миновать приемную с инспектором Робертсом, попадали в кабинет полковника, где их встречал доброжелательный крупный (весом в семнадцать стоунов)[18] 18
  Стоун – британская единица измерения массы, равная примерно 6,35 кг. Обычно используется для измерения массы тела человека. – Здесь и далее примеч. перев.


[Закрыть] мужчина с веснушчатым лицом, любознательными голубыми глазами и коротенькой трубкой, торчащей из-под аккуратно подстриженных усов, которые при разном освещении казались то светло-рыжими, то седыми.

Тем утром взбудораженного посетителя в котелке пустили в кабинет. Полковник Марч сообщил инспектору Робертсу, что дела у их департамента все равно идут неважно и стоит хотя бы выслушать этого человека.

– Я прекрасно понимаю, – с чувством собственного достоинства заявил новоприбывший, – что вы можете счесть меня сумасшедшим. Хорошо. Назовите меня безумцем… – Природная осмотрительность заставила его осечься. – А впрочем… нет, лучше не называйте. Полагаю, я просто немного расстроился. Но согласитесь, одного моего имени и репутации достаточно, чтобы гарантировать правдивость всего мной сказанного? А зовут меня Родман, Горацио Родман. Я старший партнер в компании «Родман и Хьюз», мы консультируем по вопросам бухгалтерии и налогообложения. Я уже шестнадцать лет проживаю в Хэмпстеде, на Николас-роу, в доме номер двадцать четыре. Сэр, на моих глазах совершилось убийство, но, видит бог, никто в это не верит. – Его голос звучал взволнованно и хрипловато, как у астматика.

– Не волнуйтесь, – успокоил его Марч. – Я знавал одного человека, у которого возникли похожие затруднения. Постарайтесь успокоиться.

– Боюсь, я не знаю, как это сделать, – резко ответил Родман после небольшой паузы. Задумавшись, он продолжил: – Это связано с новым многоквартирным домом, его недавно построили, прямо напротив моего жилища на Сент-Николас-роу. – Он снова углубился в размышления. – Ради этого жилого комплекса снесли несколько зданий. Я дружу с миссис Этчисон из дома номер восемнадцать, и она сказала, что совсем не сожалеет о сносе двадцать третьего дома, ведь во времена ее дедушки о нем ходила дурная слава.

– Хотите сказать, что в этом доме обитали призраки? – заинтересованно спросил Марч.

– Нет, нет и нет! – воскликнул Родман и добавил: – Ничего такого я не говорил. Я и представить не могу, чтобы какой-нибудь… кхм… призрак переселился в это модернистское здание через дорогу. Давайте я расскажу вам о его архитектуре, ведь это непосредственно связано с тем, что я там увидел. Возможно, вам попадались на глаза эти новые здания в испанском стиле, покрытые желтой штукатуркой, с зелеными дверями и оконными рамами. Все углы у них сглаженные, а в каждой комнате – одно длинное, похожее на стеклянную дверцу серванта окно во всю стену. Так вот. Через это окно я все и увидел. Понимаете, дом еще не до конца заселен. В окнах виднеются вывески о сдаче внаем, заехало только три или четыре семьи. Я питаю большой интерес к моим ближним, – решительно заявил Родман. – Изучаю человеческую природу, и мне все равно, что об этом подумают другие. Итак, я обратил внимание на одну пару, которая живет в четырехкомнатной квартире, их окна находятся прямо против окон моего третьего этажа. Их зовут мистер и миссис Джеймс Хартли. По крайней мере, они так представляются. Муж – невзрачный молодой человек, водит двухдверный «хиллман» тридцать шестого года и работает в Сити. А жена – настоящая красавица и, мне кажется, весьма утонченная натура. – Родман смутился от внезапно охвативших его лирических чувств. – Я несколько раз замечал, как юная леди куда-то уходит или возвращается домой, а однажды встретил ее на улице. Еще я видел, как она, обмотав какой-то тряпкой голову, мыла окна. Миссис Этчисон сочла такое поведение неподобающим. Мистер и мисс Полус из двадцатого дома такого же мнения. Я только могу сказать, – с особым чувством произнес мистер Родман, – что не согласен с ними. У нее ярко-рыжие волосы. И, насколько я могу судить, она очень боится чего-то. Только не думайте, что это все мои фантазии! Вы просто не видели ее лица после того, что случилось. А я видел… Понимаете, это произошло вчера вечером, двенадцатого февраля, когда я уже ложился спать. Моя спальня на третьем этаже, и окна выходят на улицу. Обычно я ложусь ровно в одиннадцать, но вчера припозднился и весь вечер не находил себе места. Сам не знаю почему. Перед тем как погасить свет, я подошел к окну задернуть занавески. И вот так получилось, что я заглянул в темное окно напротив, меньше чем в сорока футах от меня. На окне не было ни штор, ни занавесок. Это не гостиная и не спальня мистера и миссис Хартли. Видите ли, комната все еще не обставлена, только ковры на полу и какая-то старая мебель. Я видел эту комнату при дневном свете и знаю, что она не больше десяти квадратных футов, с голыми стенами, покрашенными в кремовый цвет, лакированными кремовыми дверями и серыми коврами. Ночь выдалась тихой и очень холодной. Прямо под окнами этой квартиры стоит уличный фонарь с двумя светильниками, их тусклые отблески падают на желтовато-зеленые стены дома и проникают в комнату за окном. Вдруг кто-то, низко согнувшись, быстро и осторожно прошел через комнату. Сначала я не придал этому особого значения. Но потом присмотрелся… И надо же! Человек держал пистолет, а на руках у него были грязные белые хлопковые перчатки. Я увидел, как он прижал к оконному стеклу одну из ладоней, и она напомнила мне морскую звезду.

Родман сделал паузу. Полковник Марч с сосредоточенным видом наклонил свою большую голову со светлыми рыжеватыми волосами. Он покосился на инспектора Робертса. Тот уже не был уверен, что их посетитель начисто утратил душевное равновесие.

– Вы видели все это из окна соседнего дома? – уточнил Марч.

– Я прибегнул к помощи полевого бинокля, – неожиданно надменно ответил Родман. – Будьте так любезны, не перебивайте меня. Человек снял перчатки и положил их вместе с пистолетом на круглый стол посередине комнаты. Потом подошел к окну и включил свет. На потолке около окна висит пыльная лампочка без плафона. Но освещения оказалось достаточно, чтобы я мог хорошенько рассмотреть его лицо. Это был не Джеймс Хартли, я никогда прежде не видел этого человека ни в одной из тех квартир. Но каждый жест, каждый поворот головы говорил о том, что передо мной старый греховодник. Злое лицо, пышные длинные усы, очки с толстыми стеклами, отчего взгляд казался особенно пристальными, как у доктора Криппена[19] 19
  Хоули Харви Криппен (1862–1910) – американский врач-гомеопат и дантист, казненный за убийство своей жены. Преступление имело широкий общественный резонанс, подсудимый не признал своей вины, а историки-криминалисты до сих пор не сошлись во мнении, действительно ли он был убийцей.


[Закрыть]. Одет он был в пальто с меховым воротником. И вот старик начал ощупывать оконную раму, словно искал там что-то. Не забывайте, в комнате почти нет мебели. Я видел ее целиком. Там никого больше не было. В комнате три двери кремового цвета. Одна – прямо напротив окна. И еще по одной в двух боковых стенах. Я заметил бы, если бы хоть одна из них приоткрылась на дюйм. Но ничего подобного не произошло. Из предметов мебели там только обычный кухонный стул около окна и столик посередине, на который старик положил пистолет и перчатки. Комната – коробка с тремя дверьми и окном. Никаких щелей и ниш, где можно спрятаться. Итак, старик стал ощупывать оконную раму. Наконец он открыл большую оконную створку и высунул лысую голову. Я хорошо запомнил, как его тень в свете уличного фонаря упала на покрытую желтой штукатуркой стену. Он свистнул как-то по-особенному, и этот свист громко разнесся по тихой улице. Затем старик убрал голову и закрыл окно, все это время оставаясь спиной к двери напротив. Если свист служил сигналом, то на него ответили. Кто-то дважды выстрелил в него, практически в упор. Поверьте мне, стрелявший находился между столиком посередине комнаты и дверью напротив окна. И стреляли из того тяжелого пистолета, который лежал на столе. Я все видел. Первая пуля попала старику в грудь. Он отпрянул обратно к окну и упал. Вторая пуля не попала в цель, она вылетела в окно, разбила мне оконное стекло, а потом и стеклянный плафон в футе от моей головы. Я видел руку с пистолетом, но в комнате больше никого не было! – Родман дважды кивнул. – Знаете, у меня ведь есть пуля, – добавил он с какой-то мрачной надеждой в голосе. – Я выковырял ее из стены моей спальни и принес с собой.

Полковник Марч встрепенулся. На его большом лице появилось насмешливое выражение, но никакого скептицизма в нем не наблюдалось. Он постучал пальцами по столу, перед которым сидел Родман, как будто они играли в шашки и полковник собирался сделать очередной ход.

– Минуточку, – вставил он, – я правильно понимаю, что вы видели, как пистолет выстрелил?

– Видел.

– Где именно пистолет находился?

Лицо Родмана побагровело.

– Его держала одна из тех больших перчаток в глубине комнаты.

– Он был на столе?

– Нет, над столом.

– Ясно. И помещение, где находился убийца, хорошо просматривалось?

– Да.

– Отлично!.. Робертс, вам есть что добавить?

– Знаете, сэр, это все очень интересно, – улыбнулся инспектор Робертс, – но где же труп? Когда происходит убийство, об этом обычно заявляют в полицию. Мистер Родман говорит, что все случилось вчера вечером. Значит, расследованием должен был заняться отдел «Ф». Но сегодня утром я разговаривал с инспектором, который отвечает за этот участок, и он мне ничего не сказал.

– Ах да. Я об этом знаю, – бросил Родман, чье лицо все еще оставалось пунцовым. – Видите ли, я вам еще не сказал о самом ужасном. Я могу продолжить? Спасибо. Я был потрясен, и мне не стыдно в этом признаться. Первые несколько секунд я даже не мог двинуться с места. Я знал, что должен пойти туда. Из чувства долга. К тому же мне просто стало любопытно. Но сначала нужно было отыскать полицейского. Я быстро спустился, надел пальто и шляпу и выскочил на улицу. Найти полицейского не составило труда. Патрульный констебль тоже слышал выстрелы и поспешил на шум. В том окне свет больше не горел. Я рассказал полицейскому об увиденном, но, полагаю, он не все понял, и мы вместе отправились в ту квартиру. В доме два лифта, но они не работали. Швейцара нам тоже не удалось найти. Внутри здание напоминает большую бетонную коробку, где каждый шорох отдается гулким эхом, а из освещения есть только несколько светильников из матового стекла. Но я знал номер квартиры семейства Хартли. Миссис Этчисон удалось его выяснить. Мы поднялись и постучали. Примерно через минуту дверь открыла миссис Хартли. Кхм… ее зовут Элизабет, или Бетти. На ней был розовый пеньюар, и выглядела она так, словно только что проснулась. И все же я заметил испуг на ее лице. Но проблема в том…

– И в чем же? – живо поинтересовался полковник Марч.

– Миссис Хартли заявила, что в квартире ничего особенного не произошло, что она уже легла спать и никаких выстрелов не слышала. На это констебль вполне закономерно спросил: «Послушайте, мэм, выстрелы точно были, я сам их слышал. А этот джентльмен утверждает, что одним из них его чуть не убили». Она ответила, что у внутренних стен в квартире хорошая звукоизоляция. Стоит отметить, что так оно и есть. Мы потребовали, чтобы нам показали пустующую комнату. Миссис Хартли не стала возражать. Дверь в комнату находилась в прихожей, около нее в кучу было свалено всякое барахло: швейная машинка, большая коробка, заполненная фотографиями в рамках, какие-то плакаты и складная японская ширма, на которую констебль имел неосторожность наступить. Мы все это убрали и вошли внутрь. И тут у меня возникло странное ощущение, словно вместо мозга в черепную коробку мне засунули губку. Старика, которого я видел, в комнате не оказалось – ни живого, ни мертвого. И отверстия от пули в окне тоже не было. Не было отверстия от пули в окне, – повторил он. – Знаете, джентльмены, меня это озадачило даже больше, чем отсутствие трупа. Убийца мог вытащить жертву или спрятать ее до нашего прихода. Мог. Но как пуля тридцать восьмого калибра (она сейчас у меня) пролетела сквозь оконное стекло той комнаты, прежде чем попасть в окно ко мне, не оставив на этом стекле ни царапины? Перчатки и пистолет тоже исчезли. Скрывать не стану, полицейский посмотрел на меня очень подозрительно. Я обошел комнату и в тот момент, вероятно, напоминал терьера, идущего по следу дичи. Но меня это не волновало! Поверьте, я не мог ошибиться и войти не в ту комнату. Напротив окна моей спальни находится именно она. Вы должны сами в этом убедиться. Я увидел серый ковер и кремовые стены. Кухонный стул. И столик. И три двери, которые располагаются на равном друг от друга расстоянии. Та, что напротив окна, вела в прихожую. Дверь справа – в гостиную, а слева – в пустую гардеробную. Из своего окна я не смог рассмотреть только батарею под окном. Да еще на сером ковре виднелся длинный треугольный отпечаток. Миссис Хартли объяснила, что раньше там стояла складная ширма, пока ее не вынесли вместе с остальным старьем. Но честное слово, миссис Хартли чего-то боялась. У нее очень выразительные карие глаза, и в ту минуту она, кажется, даже не слышала меня. Просто стояла с раскрасневшимся лицом, зябко куталась в пеньюар и выглядела растерянной и напуганной. Я предупредил леди для ее же блага, что, если она связалась с ворами и убийцами, ей придется об этом пожалеть. – Родман кивнул и продолжил: – Затем ворвался ее муж – и начался настоящий кошмар. Он вбежал, на ходу запахивая халат и вопя, что его разбудили наши крики посреди ночи. Я не кричал. Но он разбушевался не на шутку. Его волосы растрепались и нависали надо лбом, как козырек кепки, а лицо, надо сказать, абсолютно невзрачное и неприятное, казалось просто пугающим. Констебль стал извиняться, но я ничего подобного не сделал. «Никогда не извиняйся, ничего не объясняй», – таков мой девиз. Можно сказать, девиз истинных аристократов. К сожалению, Хартли разозлился. Он отрицал, что видел старика или слышал шум. «Значит, на ваших глазах, – сказал он, – пара перчаток взяла пистолет и застрелила несуществующего человека? Разрази меня гром! И вы разбудили меня посреди ночи, чтобы рассказать об этом? А вы, случаем, не видели висящую в воздухе сигару, которая курилась сама по себе? Посмотрите на эту квартиру. Самая обычная квартира, по крайней мере я так считал до недавнего времени. Взгляните на эту дверь. Настоящая дверь, не бутафорская, и никакой человек-невидимка не входил в нее. Если хотите осмотреть здесь все, пожалуйста, смотрите. А потом убирайтесь!» Но продолжалось это недолго. Когда мы вошли в теплую гостиную, произошло одно событие, которое быстро погасило его гнев. До того момента я пребывал в полной растерянности, возможно, говорил слишком резко и вел себя бесцеремонно, но я привык, что мне подчиняются беспрекословно, спросите любого из моих клерков. А потом я понял, что был прав, когда увидел ее. Фотографию в старомодной рамке, ярко освещенную настольной лампой. Ошибиться я не мог – эти проницательные глаза за очками ни с чем не спутаешь. На фотографии был тот самый исчезнувший старик. Хартли понял, что я увидел снимок, и выражение его лица тут же изменилось. Как и вся атмосфера в комнате. Он дернулся было вперед, чтобы заслонить фотографию или убрать ее, но я опередил его. К тому же Хартли так быстро сорвался с места, что поскользнулся на гладком ворсе ковра и, вероятно, подвернул лодыжку, поскольку шумно рухнул на пол, а лицо его тут же посерело. Миссис Хартли с криком бросилась к нему, приподняла за плечи, а потом обернулась ко мне, и я пришел в ужас от взгляда, которым она меня наградила. Неужели я это заслужил? Несколько минут спустя я вышел на улицу. Констебль посоветовал мне вернуться домой. Они предъявили доказательство своей правоты. Я не мог ничего возразить против истины. И вы наверняка посочувствуете мне, когда я скажу, что меня всю ночь мучили кошмары. Но я достойный гражданин, регулярно плачу налоги и хочу разобраться в этой истории до конца. На фотографии был дедушка Хартли, умерший еще до войны.