Текст книги ""Фантастика 2024-181". Компиляция. Книги 1-27 (СИ)"

Автор книги: Валентин Леженда

Соавторы: Антон Федотов,Алексей Губарев,Олег Мамин,Павел Смолин,
сообщить о нарушении

Текущая страница: 308 (всего у книги 347 страниц)

– Тогда вечером к вам приедет мой отчим, у него есть права и все документы. Анатолий Павлович Судоплатов.

– Судоплатов? – переспросил Антон Эдуардович.

– Судоплатов! – подтвердил я.

Дед жеванул губами и кивнул:

– Что ж, мой номер у вас есть, буду ждать.

– Спасибо!

И мы с Филом пошли к дожидающемуся нас такси.

– Наглеть – так наглеть! – хлопнул я в ладоши, заставив фарцовщика подпрыгнуть от неожиданности. – Надо шубы – одну маме, одну девочке Тане.

Сойке дарить не буду – это уж явно перебор.

– Тоже в долг? – правильно понял Фил.

– До той же даты, – кивнул я. – Ремонт – штука такая, что «свободную» пару тыщ я бы лучше отложил на всякий случай.

– Го! – одобрил он, попросил шофера отвезти нас на «склад» и предупредил. – Но норки сейчас нет.

– Харя треснет! – фыркнул я. – Норку муж должен покупать, вот, накопит за годик, а эту зиму проходит в… В ком?

– Не помню, – признался Фил. – Там посмотрим.

Открыла нам в этот раз крашенная хной кудрявая симпатичная девушка лет девятнадцати. Из общего с предыдущим «хранителем» – китайский шелковый халатик. Стройные ножки и притягивающее взгляд декольте – в наличии.

– Это Вилка! – представил девушку Фил.

– В жопе твоей вилка! – некультурно ответила зевающая «хозяйка». – Виталина!

– А раньше быть Вилкой тебе нравилось! – подколол фарцовщик, как к себе домой протопав внутрь и рухнув на хозяйскую кровать. Уткнувшись лицом в подушку, шумно потянул носом.

– Какой ты мерзкий! – сморщившись, припечатала она его и уделила внимание разувающемуся мне. – А ты Сережа?

– Сережа! Очень приятно! – запоздало кивнул я.

– Хорошенький! – немножко вогнала она меня в краску. – Это я для тебя те коробки собирала?

– Для меня, – подтвердил я.

– Отцы лицо не разбили? – хихикнула она.

– Пока цело́! – развел руками я.

– Запиши чего писатель выберет на меня, – открыл кредитную линию Фил, поднимаясь с кровати. Сунув ноги в кроссовки, заявил «хранительнице»: – Мне к Верке пора!

– Мне-то что? – буркнула она, закрывая за ним дверь. – Тебе чего нужно? – спросила, проходя в комнату.

– Шубу на женщину примерно твоих параметров и шубу девочке тринадцати лет, худой, вот такого роста, – показал себе на переносицу – Таня как-то внезапно подросла с момента нашей первой встречи. Чуть выше стал и я, но не настолько – у нее «база» была меньше и девочки в принципе растут чуть быстрее. – Стоп! Женщина будет беременной вплоть до поздних сроков, – уточнил я.

– Братик или сестренка? – улыбнулась Виталина, направляясь к одному из шкафов.

– Не знаем пока, – развел я руками.

– Тоже шуба нужна будет?

– Уже есть, мою будет детскую донашивать, там овчина в два пальца – хоть в снегу ночуй!

– У меня такая же была! – захихикала Виталина. – Смотри!

И достала висящее на плечиках кислотно-леопардовое синтетическое ублюдище.

– А сама бы в таком ходила?

– Нет конечно! – фыркнула она. – Просто проверка на дурновкусие! – подмигнула и достала следующий экземпляр. – Эта – за триста! У кого деньги есть норку хотят, в сторону кролика и не смотрят. Лежит тут уж два месяца, не знаю, куда её девать, а маме твоей как раз по размеру на живот будет. Да и по цвету шапке, которую ты раньше брал, подходит.

Все-то мы знаем – кто что и когда брал.

– А у вас тут типа сменное дежурство с тем дядькой? – спросил я, принимая предмет гардероба для внимательного осмотра.

– Тоже мне «дядька», он мой ровесник! – фыркнула Виталина и подтвердила. – Да. Я тут со среды по пятницу, но ты на меня первый раз попал.

– Надо чаще на тебя попадать! – решил я. – Эту беру, вроде хорошая.

– Она вот тут, изнутри, смотри, обшита дополнительно – чтобы не продувало, – обидно проигнорировала она «пионерский» подкат.

А чего ты ждал, пи*дюк тринадцатилетний?

– Это хорошо, – одобрил я.

Дальше выбрали хорошенькую белую шубку для Тани за четыреста – даже здесь детское дороже, ну никакой совести у торгашей. За тридцатку докупил пушистые кроличьи же варежки в цвет шубки.

– А тебя за то что ты к нам ходишь из Союза не попрут? – ехидно улыбнулась девушка, упаковав все в бумагу и вручив мне.

– А я же к вам не просто так хожу, а с целью перевоспитания несознательных элементов! – выкатил я заранее приготовленную отмазку.

– И как, перевоспитываемся?

– Пока не очень, – грустно вздохнул я.

– А как у тебя, уж прости, ребенка, получается такие песни сочинять? – задала она платиновый вопрос.

– А фиг его знает, само как-то, – развел я руками.

– Просто жуть берет – или «дважды два четыре», или вот это вот Зыкинское эй-ухнем! – весьма фольклорно ухнула Виталина. – Тебе как будто или семь, или шестьдесят семь!

– Мне может быть сколько угодно, главное – настроиться, – пояснил я. – А пишу то, что в эфир пускают и на пластинки «заливают».

– Так ты приспособленец! – осуждающе покачала головой фарцовщица.

– Просто на заводе х*ярить не хочу, – пожал я плечами.

Виталина схватилась за живот и заливисто расхохоталась. Нечаянно попал в по-хорошему уязвимое место?

– Иди, пионер! – успокоившись, она вытерла слезинку и открыла дверь. – И приходи – в среду, четверг или пятницу, выбрать помогу, а то что эти мужики понимают?

И, прежде чем я успел придумать ответ, закрыла дверь.

Это сигнал? Я же «хорошенький», верно? Ага, держи карман шире!

Глава 29

Развернув свертки, повесил обновки в шкаф и потопал в школу. По пути встретил милицейский патруль.

– Почему не в школе? – обрадовался милиционер.

Новенькие, видимо – так-то меня все местные менты уже в лицо знают и не лезут.

– А мне можно, дяденька милиционер! – заявил я и достал из внутреннего кармана членские билеты. Даже на напряглись, а если бы я пистолет вынул и шмальнул?! Ох, беззаботные времена! – Меня Сережка Ткачев зовут, действующий член Союзов писателей и композиторов.

Менты подвисли, беспомощно глядя в документы. Наконец, у одного из них в глазах мелькнуло ПОНИМАНИЕ.

– Мальчик, скажи, а кто продал тебе поддельные документы? – почти нежно спросил он.

– Ничего подобного! – надулся я и достал из портфеля «Пионерку» с моей фотографией. – Вот, про меня и в газетах пишут!

Менты посмотрели, им стало очень неловко, и меня отпустили с миром.

Директриса тоже в курсе, что приду я под конец большой перемены, поэтому выгнала народ во двор. Никакого садизма – ребятам разрешили одеться. Цель очевидна, и, как только я вошел в ворота, Варвара Ильинична начала толкать речь в микрофон, заняв место на школьном крылечке. Над ее головой, над главным входом, натянули транспарант «Поздравляем Ткачева Сергея со вступлением в Союзы!».

Собственно, этому речь и посвящалась – вот мол какой мальчик у нас завелся замечательный – и начиналась с громкой просьбы ко мне идти на «сцену», чем я и занимался, пока она общалась с народом. После нее выступила девочка-пятиклашка, которая, гордая от предоставленной возможности, важно выдала в микрофон:

– Ткачёв Сережа наш пример – самый лучший пионер!

Народ похлопал, и кто-то решил открыть ящик Пандоры ликующим призывом:

– Качай его!

Взлетая в осеннее небо и приземляясь на руки ребят, терпел (не очень-то это приятно – на руки приземляться, завтра точно будут синяки) и улыбался. Когда меня отпустили, выбрался на сцену, поблагодарил соучеников и показал членские билеты, пустив их по рукам под Катино «честное пионерское» обещание все вернуть к концу урока, и наш класс отправился на урок русского, где я был сильно удивлен – вместо Марии Ивановны нам выдали стройную, прехорошенькую, несмотря на «маскировку» в виду бублика черных волос и нарочито-неуклюжие очки девушку, которая закончила филфак этим вот летом. На меня, как и положено, смотрит влажными глазами. Мне открылась редкая, но столь желаемая мальчиками-подростками возможность! Подумаю об этом потом, а пока отправился к директрисе – очищать совесть.

– Мария Ивановна – очень часто встречающееся имя-отчество, – заверила меня директор, не забыв угостить чаем с конфетами. – Да, у тебя с ней были проблемы, но ведь твой почерк, уж прости, Сережа, просто ужасен!

– Я же никогда не жаловался, что кто-то несправедлив по отношению ко мне, – согласно кивнул я. – Да, я назвал Марией Ивановной второстепенного плохого персонажа в «Биме», но это ведь без задней мысли – это, как вы и заметили, очень распространенное имя!

– Не переживай, Сережа, мы попросили Марию Ивановну уйти совсем не из-за этого.

Встав из-за стола, директриса закрыла дверь изнутри на ключ, вернулась и таинственным шепотом рассказала о всей глубине падения старой учительницы:

– Она всем рассказывала, что Солженицын – будущее светило русской словесности, и его оклеветали! Представляешь?

– Ничего себе! – оценил я этакий дар предвидения.

– «Да его однажды в школах будут проходить, вот увидите!» – процитировала она.

Ну нет, теперь уже точно не будут!

– Очень странно, но спасибо, Варвара Ильинична, что успокоили – я же без задней мысли, и мне было бы очень стыдно стать причиной увольнения заслуженного педагога.

– Ну что ты, Сережка, мы по просьбам, а тем более – намекам учеников учителей не меняем! – заверила она меня с предоброй улыбкой. – Вот, возьми с собой! – пододвинула тарелку с конфетами. – Ребят угости!

А вот даже париться не стану – уволили и уволили. В 90-е не то что увольнять, там месяцами зарплату платить не будут, а я этого никогда не допущу. Буду как сильные герои из японских мультиков – «если нужно убить сотню, чтобы спасти тысячу, я это сделаю!». С другой стороны – я ж и в самом деле ничего такого не делал, и за Марию Ивановну после первой же двойки перед завучем и директрисой заступался как мог – справедливо же! Пофиг, короче – она по возрасту уже пенсионерка, вот пусть на пенсии и отдыхает, «Один день Ивана Денисовича» перечитывает.

Сразу после русского у нас литература, поэтому в класс входил под предельно напуганным взглядом новой учительница – а ну как я жаловаться на нее ходил?

– Это вам, Варвара Ильинична просила угостить! – положил ей на стол конфету и повернулся к ребятам. – А кому конфеты от директорских щедрот?

Прикольно в школе, все-таки!

После уроков мы с Таней были перехвачены Катей.

– Ткачёв, а почему ты на пионерские обязанности плюешь? Ну-ка пошли к директору!

Самоубийца, что ли?

– Кать, я не хвастаюсь, но скажи мне, что полезнее для страны – идеологически верные, и при этом – хорошие песни и книжки, или пионерское собрание, на котором мы решим твердо следовать генеральной линии партии и назначим новую дату собрания? Металлолом, напомню, я собирал не хуже других!

– Металлолом все собирать любят! – фыркнула Катя. – А вот ты, как отличник, мог бы взять шефство над Максимом – ему нужно подтягивать успеваемость.

– Взяла бы сама, ты же тоже отличница! – встала на мою защиту Таня.

– Боишься, что я твоего Электроника себе заберу? – ехидно ощерилась Катя.

Судя по тому, как густо залилась краской подружка, в те дни, когда меня в школе нет, она только про меня и рассказывает. Приятно и смущает, но «приятно» перевешивает!

– А тебе ничего и не светит! – нашлась с ответом Таня. – Мы уже живем вместе!

Теперь краской залилась пионерка, а Таня испуганно посмотрела на меня – договаривались же не рассказывать.

– Катя, ты – настоящий товарищ, и об этом никто и никогда не узнает, верно? – даванул я ее взглядом, вырубив свою секретную технику «детства чистые глазёнки» – взгляд ведь тоже перед зеркалом отрабатывается.

Девушка поежилась и наделила нас правом на личную жизнь:

– Это – не мое дело.

– Вот и хорошо! – натянув уже привычную маску светлоликого пионера, постучал в дверь директора, и мы получили разрешение войти.

– Варвара Ильинична, у нас сегодня собрание, я хотела, чтобы Ткачёв выступил, а он сбежать собирается! – тут же заложила меня Катя.

Директриса озадаченно посмотрела на меня.

– Варвара Ильинична, Катя – полностью права, – кивнул я. – И, как пионеру, мне очень стыдно, но что я могу сделать?

Я подошел к окну, где очень вовремя у школы остановилась черная «Волга» со знакомыми номерами, отодвинул тюль, чтобы было лучше видно, и указал на машину:

– Это приехал Борис Николаевич Полевой. За мной приехал – поедем в «Правду», оставлять заявку на издание книги. Кать, вот ты как думаешь – у главного редактора «Юности» много дел?

– Конечно много! – сразу же признала она.

– И он свое драгоценное время на меня тратит. Значит – верит и рассчитывает, что я не подведу. И я не подведу! Сейчас вот в «Правду», потом – сразу домой, третью книгу дописывать и начинать сценарий новогоднего праздника, который я обещал Варваре Ильиничне. Опробуем здесь, а потом я его масштабирую и отнесу в ТЮЗ. А завтра мне нужно на «Мелодию» ехать, помогать записываться для «Голубого огонька» Эдуарду Анатольевичу Хилю и Людмиле Георгиевне Зыкиной. Тоже потому что они в меня верит! Разве я могу попросить всех этих людей подождать, пока я посещаю очень важные, но, по-сути, детско-юношеские мероприятия?

Катя подавленно замолчала, а Варвара Ильинична кашлянула в кулачок и сделала попытку найти компромисс:

– Катюш, я тебя понимаю и горжусь тем, какие сознательные девушки учатся в нашей школе!

Пионерка просветлела.

– Но Сережа прав – он уже вашу организацию перерос. Давай так – политинформация со следующей недели будет совместная, в актовом зале. Сергей – бессменный докладчик.

Ну на это я согласен – нравится политинформацию проводить.

– Хорошо! Извини, Сережа, я была не права! – извинилась передо мной Катя.

– Ну бегите, особенно ты, Сережа, и привет от меня Борису Николаевичу передай! – выставила нас директриса.

– Пока, увидимся! – махнул я рукой Кате.

– Папа чай попить звал! – не дала она мне уйти.

– Лучше вы приходите, к нам на новоселье, всей семьей! – нашел я более оптимальный вариант. – Матвею Кузьмичу позвоню потом, с точной датой и временем.

– Придем! – пообещала Катя, и мы с Таней быстро потопали на выход – Полевой же и вправду ждет.

– Поехали со мной? – предложил я подружке.

– Поехали!

У машины встретили курящего Бориса Николаевича. На заявку дядя Толя нам не понадобится – хватит моего членского билета. Пожали руки, главред отправил папироску в урну, погрузились и тронулись.

– Борис Николаевич, а вы знаете, что меня в школе Электроником называют?

Таня покраснела. Да ладно, не ты же «погоняло» приклеила!

– Не знал! – хмыкнул Полевой. – Но тот вроде блондин был? – проявил знание подростковой литературы.

– Может я крашенный? – предположил я. – А Евгений Серафимович Велтистов, «папа Электроника», в союзе?

– Чего не знаю – того не знаю, – покачал головой Полевой. – В Союзе, Сережа, больше шести тысяч членов. Не думаю, что кто-то знает их всех поименно.

– А если я выучу – меня запишут в какую-нибудь книгу рекордов?

Подождав, пока главред закончит смеяться, спросил:

– А мне бы вот с ним поговорить на тему цветного многосерийного телефильма по его «Мальчику из чемодана», я могу позвонить в Союз, чтобы мне нашли его номер?

– Теперь еще и цветной многосерийный телефильм! – не без одобрения хмыкнул Борис Николаевич. – Номер-то тебе дадут, но фильм – это совсем другое дело, Сережа. Кино снимать очень дорого и сложно, особенно – цветное и многосерийное.

– За построение долгоиграющих созидательных прожектов у нас вроде в лоб не бьют, – пожал я плечами. – Как и положено жителю первого в мире государства рабочих и крестьян, планирую себе пятилетку!

В этот раз вместе с Полевым засмеялась и Таня – ее почему-то мои лубочно-«совковые» заявления сильно веселят.

– Если ничего не делать – ничего и не произойдет, – продолжил я. – Так что нужно изо всех сил стараться развешивать как можно больше Чеховских ружей, а когда они начнут палить залпами – станет жутко интересно и весело, потому что в этом случае дадут развешать еще ружей – уже калибра побольше! Очень нравится, когда снежинки постепенно склеиваются в снежный ком! – признался я Борису Николаевичу.

– Понял! – задумчиво хмыкнул он. – Что ж, дерзай! – благословил на великие дела. – Почитал твой мультфильм. Хороший!

– Федору Савельевичу Хитруку тоже понравилось, а от песни плакало аж шесть художников-мультипликаторов женского пола! – похвастался я. – Но сам он очень загружен, поэтому передаст материал кому-то еще. Пока не знаю кому, но процесс успешно запущен!

– Ты первый на моей памяти после получения билета в «Союзмультфильм» побеждал, а не в ЦДЛ, – похвалил меня Полевой.

– Так раньше туда детей и не брали, – развел я руками.

– А что такое ЦДЛ? – спросила Таня.

– Ресторан такой, писательский, – объяснил я.

– Лишь бы шары залить! – презрительно фыркнула она. – Мультики лучше!

– Таня эскизы персонажей рисует, мамонтенок уже готов. Надеемся, что в «Союзмультфильме» оценят, – объяснил я.

– Мультипликатором хочешь стать? – спросил классик Таню.

На ее лице промелькнула милейшая пантомима, закончившаяся выражением «а что, так можно было?!».

– Если хочешь, записывайся в кружок рисования, и по окончании школы попробуй поступить на художника, – одобрил я смену будущей профессии. – Но сначала поспрашиваем у работниц – это кажется, что сиди да мультики в своё удовольствие рисуй, а на самом деле там такое же производство, с планом и рабочими сменами. Глаза и спина устают не меньше, чем на швейной фабрике.

– Я подумаю, – пообещала уже явно все для себя решившая Таня.

Интересно, а манга на советских землях приживется?

– Кстати о художниках, в «Правде» познакомлю вас с Надей Рушевой, знаете такую? – спросил Полевой.

Таня не знала, а у меня в горле встал ком – Надя умирает, и делает это намного быстрее, чем все остальные. 6 марта 1969 года – такая вот дата смерти.

– Художница, – сглотнув ком и взяв себя в руки, кивнул я. – Самородок и вполне состоявшийся художник-график с уникальным стилем. «Сказку о царе Салтане» иллюстрировала.

– Так и есть, – кивнул Борис Николаевич. – Ей «Бим» понравился, и она уже кое-что нарисовала.

Понял тебя, хронопоток.

Девушка-художница в сером пальто и кроличьей шапке прибыла на такси почти одновременно с нами. Познакомились, и я с содроганием отметил бледный вид и синяки под глазами. Неяркое ноябрьское солнышко явно причиняло Наде дискомфорт. Увиденного достаточно, но не побегу же я прямо сейчас?

Как в тумане написал заявление на публикацию – так и есть, не раньше середины 69 года напечатают. Надя может и не дожить – аневризма же, хрен его знает как в эти времена с ее лечением. Оно вообще существует? Второе заявление – про иллюстрации. Попрощавшись с Полевым, повел девушек в кафе-мороженное.

– Скажи, Надя, а у тебя голова не болит? – спросил я Надю.

– А ты откуда знаешь? – спросила она.

– А в больницу ходила?

– Ходила. Говорят, что все нормально! – беззаботно пожала плечами она. – И советуют больше отдыхать. А куда мне больше? Я и так в Артек каждое лето езжу!

Ой трудно будет!

Старательно поддерживая диалог, доел мороженное и начал прощаться:

– У меня мама в больнице беременная и ремонт в квартире, поэтому надо бежать. Давай я тебе позвоню (номерами мы обменялись) на днях, и мы с тобой погуляем нормально, хорошо?

– Хорошо, – улыбнулась Надя, и мы с Таней пошли на улицу, где я очень удачно поймал проезжающее свободное такси. – В Министерство Культуры!

– А, ты же Ткачев! – узнал меня таксист. – Мигом домчим. А чего это ты такой бледный? Плохо тебе? – обернувшись, озабоченно спросил он.

– Не, нормально, просто мороженное в ноябре есть не надо было! – вымученно улыбнулся я.

– Вид такой, будто мертвеца увидел! – фыркнул водитель.

Потому что так и есть!

– Тань, подожди меня, пожалуйста, вон там, – вложив в ладонь подружке «трешку», указал на номерную столовую неподалеку от МинКульта. – Мне, возможно, придется брать кабинет министра штурмом, и могут быть неприятности.

– Это из-за Нади, да? – проницательно спросила Таня.

– Она сильно болеет, и у нас в стране ее вылечить не смогут точно, – кивнул я. – А за границу отправить ее могут сильно не многие. Пойду к Фурцевой, она хорошая тетенька и поможет, – добавил больше для собственного спокойствия.

– Я тоже хочу помочь!

– Те проблемы, которые из-за этого всего могут возникнуть у меня, мне легко спишут – я же ничего такого делать не собираюсь. Но это – с меня спишут, с двойного члена, понимаешь?

– Многочлен! – ехидно высунула язычок Таня, неожиданно чмокнула меня в щеку и пожелала. – Удачи!

– Спасибо! – махнул рукой и быстрым шагом потопал ко входу.

Препятствие первое, в виде вахтерши, миновал легко – показав корочку, важно заявил «я к Екатерине Алексеевне!», и бабушка умилилась и угостила на дорожку конфетой. Проблемы начались в коридоре у приемной, где скопилась огромная очередь, а из кабинета как раз вышел грустный-грустный мужик, и, опустив глаза в пол, пошел к выходу.

«Партбилет на стол!» – раздались среди ожидающих шепотки. Это хорошо – значит Екатерина Алексеевна как минимум на месте.

– Кто крайний? – спросил я легендарное.

– А тебе назначено? – не менее легендарно ответили мне.

– Мне только спросить, – не очень уверенно попробовал я.

– И мне только спросить! И ему! И им! Садись, жди, может и примет тебя, если настроение хорошее. А если она партбилетов сегодня лишает, значит можешь идти кушать мороженное! – злорадно поведал мне очередной безликий партийный хмырь.

– Мороженное я только что ел! – за неимением свободных мест я облокотился на стену.

– В ноябре-то? – осудила меня партийная тетенька.

– Мы в кафе, там тепло! – вежливо объяснил ей я.

– А тебе вообще зачем к Екатерине Алексеевне, мальчик? – не отстала она.

– Говорю же – спросить! – улыбнулся я.

– Секретный какой! – гоготнул еще один функционер.

Б*ядь, что я делаю?!

Бросившись к двери под не успевающими среагировать на такую подлость взглядами людей бросился к двери:

– Простите, товарищи, вопрос буквально жизни и смерти! Если хотите, можете меня потом немножко побить!

Так, приемная…

– Куда? – подпрыгнула сидящая за столом секретарша.

– Министр очень занята и принимает посетителей только по предварительной записи! – бодро отрапортовал я ей.

Только бы не заперто! Есть!

– Екатерина Алексеевна, у нас проблема всесоюзного масштаба, и я слезно умоляю вас уделить мне пару минут времени!

Министр и сидящий напротив нее, комкающй в руках кепку – сраный холуй! – функционер вытаращили на меня глаза.

– Я – не мальчик, который кричит «волки», и ни за что бы не побеспокоил вас из-за пустяка! Пожалуйста, Екатерина Алексеевна!

И широко распахнутые детские глаза наливаются слезами – даже хомяка вспоминать не пришлось, просто представил, как где-нибудь в конце лета приношу на Надину могилу книжку с ее иллюстрациями.

– Алексей Михайлович, извините, не могли бы вы подождать в приемной? – выставила Фурцева мужика.

Есть!

– Садись, Сережа, что у тебя случилось? Что-то с мамой? – предположила она очевидное, наливая мне стакан воды из графина.

– С мамой все хорошо. Я бы для себя ничего просить не стал, Екатерина Алексеевна, вы и так дали мне все, о чем я и мечтать не смел. Я сейчас виделся с Надей Рушевой, она мне иллюстрации к «Биму» рисует…

Министр кивнула – знаю, мол, продолжай.

– …И она очень сильно больна! У нее аневризма в мозгу, у нас такое даже не диагностируют, поэтому я очень-очень прошу вас отправить ее на лечение в страну с хорошо развитой нейрохирургией!

– Нейро…? – смущенно прикусила губу Фурцева.

Ты же как мама – швея!

– Где умеют проводить хирургические операции на открытом мозге. Я в библиотеке медицинские энциклопедии читал зарубежные, в рамках освоения сложных кусков английского, – выдал жутко предусмотрительный мальчик отмазку.

Читал так же географию, геологию, экономику, про космос, физику, химию и все остальное. Библиотекарша потешается – балуется мальчик! – а мне без разницы, я это все теперь могу обильно цитировать, имея соответствующую запись в карточке.

– Она бледная, глаза раздражает яркий свет, и у нее ничем необъяснимые головные боли, – перечислил я симптомы. – Наши доктора просто не пытались искать именно аневризму. Давайте соберем предварительный консилиум, и наши профессора проверят Надю как смогут. Уверен, зная, что именно искать, они быстро подтвердят мои догадки.

Какая отвратительная, скептически-скучающая рожа!

– Екатерина Алексеевна, ну я же не идиот, чтобы бить в набат не будучи уверенным, что прав на сто процентов. Я же к вам без очереди вломился, обидев целую кучу уважаемых людей. И мне очень за это стыдно – готов принять любое наказание вплоть до отправки в колонию для несовершеннолетних с целью перевоспитания мерзкого малолетнего врунишки и паникера! Но очень вас прошу, если ничего не делать – Надя умрет от инсульта не позднее середины марта!

Фурцева пожевала губами и вздохнула:

– Сережа…

Насупившись, пробурчал:

– Я учу японский, и они чью-то жизнь вымаливают вот так! – встав со стула, упал на пол коленями, ладонями и лбом.

– Ты чего удумал, придурок?! – взревела Фурцева и кинулась меня поднимать, по пути уронив что-то со стола. Схватив меня за руку, мощным рывком (больно!) подняла на ноги и отвесила подзатыльник. – Советскому министру кланяться собрался?! Дурак! – сгребла в пахнущие французскими духами объятия. – Ты чего удумал-то себе?

– Я не удумал и это не мракобесие! – пробубнил я ей в солнечное сплетение. – Это – объективная медицинская наука!

– А у академиков наших – не наука? – спросила она, отодвинув меня на расстояние вытянутых рук и давя взглядом. – Ты что думаешь, все вокруг слепые? Мы ее всем показывали!

– Я же говорю – у нас это не лечат! – шмыгнув носом и вытерев слезы, повторил я. – Я – патриот! Если я маму после аварии забыл, а преданность нашему делу – нет, значит это – самое важное! – сжал кулаки, закусил губу и отвел взгляд, изо всех сил давя на жалость пожилой женщины. – И Надя – одно из орудий нашей идеологической войны с Западом! Да, наша медицина отстает, но это компенсируется ее полной доступностью каждому жителю СССР. И прогресс не остановить – однажды и мы начнем аневризму лечить. А пока наши профессора могут консилиум сознательно запороть, чтобы не расписываться в собственном бессилии!

– Да что ты такое говоришь?! – жалобно протянула Фурцева, снова прижав меня к себе и почти сразу отстранив. – Домой иди, а лучше – в больницу, к маме! Не волнуйся – и консилиум будет, и лечение заграничное. Но если с ней все нормально!.. – она показала мне кулачок.

– Если с ней все нормально – я буду самым счастливым человеком в мире! – кивнул я. – Спасибо, Екатерина Алексеевна.

– И не вздумай больше никому поклоны бить!

В себя я пришел в коридоре – приемная как-то пролетела мимо перегруженного сознания. Вытерев слезы, широко улыбнулся обиженно смотрящим на меня товарищам:

– Екатерина Алексеевна – хороший человек!