Текст книги ""Фантастика 2024-181". Компиляция. Книги 1-27 (СИ)"

Автор книги: Валентин Леженда

Глава 10

Скорый поезд № 12/11 Адлер – Ленинград «Северная Пальмира», прибывает в Питер в начале десятого.

Вышел из поезда, смешался с толпой и пошел на трамвай. Раз у меня появились деньги, нет смысла быть одетым словно провинциал. Только рваться к Гостиному двору, знаменитой Галёре, я не стал. Фарца и прочий люд, что ошивается там, насквозь заагентурены ментами, гэбухой и криминалом. Особо солидная фарца стучит всем. Появление парня с деньгами будет сразу отмечено и отслежено. И, как водится, аукнется мне в самый неподходящий момент.

А из всех документов у меня – только военный билет. В котором отсутствует отметка постановки на учет. Я не стал искушать судьбу, оделся в вельветовые штаны, рубаху и старые кроссовки. Аккуратно свернутая форма лежит в сумке, вместе с куском сала, подаренным соседом бабушки, и бутылкой коньяка, что я купил на всякий случай.

Стоя на задней площадке двадцать пятого трамвая, я продолжал думать, правильно я поступил, или не стоило? В воскресенье, поздним вечером, я зашел в ЛОВД станции Кавказская. Навстречу вышел Воробей. Отдал мне билет. И мы договорились, что попозже он меня найдет, и мы выпьем на прощание.

Слева от вокзала небольшой парк железнодорожников. В маленьком южном городке про него ходят душераздирающие слухи про то, что по ночам там убийства и изнасилования постоянно. Там мы и уселись на скамеечке возле фонтана. Витька принес черешни.

Наверное, забытый вкус коньяка три звезды сыграл со мной шутку. Только я слегка поплыл. И как-то между делом рассказал Витьке, что есть, мол, в Шахтах такой, Чикатило. Я служил с парнем оттуда, он рассказывал, что этот Чикатило изнасиловал и убил маленькую девочку. А вместо него осудили другого. Он вообще конченый. К пацанам мелким приставал. Рассказывали, что некоторых трахал. Ты, Витек, в системе. Сам понимаешь, что мне, к примеру, лезть с такой историей в ментовку не след. А тебе вот – глядишь, пригодится. Вдруг по ориентировкам станет проходить? А как довести до руководства, ты уж сообрази сам. Меня не вмешивай. Я все равно буду отпираться. Мы чокнулись. Я, Коль, про такое слышал. Посмотрю там. Если чо – с меня причитается, эдак и вправду в угрозыск попаду. И признайся честно, ты Людку трахнул, или только болтают?

Из трамвая я вышел на Разъезжей. Перешел Лиговский. Почти напротив остановки – комиссионный магазин. С главным товароведом Верой, в прошлой жизни, меня познакомили за год до армии, когда приезжал на каникулы. Я решил, что она – то, что нужно.

Магазин только открылся. Верка скучала за прилавком. Крепкая баба в теле. Лет тридцать ей сейчас. Одета модно, но не вызывающе. Со смертельной скукой на лице. В прошлой жизни мы с друзьями закупались фирменными шмотками у нее. Обожглись при торговле с рук. А эту даму нам рекомендовала мать моего друга. В обоих торговых залах никого. Направился прямо к ней.

– Привет! Ты меня помнишь? Я от Розы Михайловны!

– Здрасьте, ты – Сергей? – окинула меня взглядом, мгновенно оценив и одежду и размеры. – Вроде был брюнет.

– Не, Сергей – её сын. А я его друг, меня Коля зовут.

– А! Вспомнила! Дано тебя не было. Сидел, что ли?

– Типа того, в армии служил.

– И что ищешь?

– Все!

– У тебя денег-то хватит? На все?

– А у тебя все есть?

Тут из задней двери вывалилась взъерошенная тетка, причитающая про Верочка, прости, ну трамвай встал на мосту, и стоял десять минут. Она выслушала, кивнула и повернулась ко мне.

– Пойдем, – и величественно пошла по залу.

Я пошел за ней, бурча о том, что вот так, сразу? Может сначала в кино? Поцелуйчики на заднем ряду, а уж потом… Она фыркнула, мы зашли в подсобку.

– И где Роза вас, таких, только находит?

– Да нас там целый город. Еще устанешь.

– Ладно. На тебя есть спортивный костюм «Адидас», и джинсы «Левис». Что будешь мерить?

– И то и то. И огласи весь список, еще футболок бы, как минимум.

Тут я увидел стоящие на столике кеды «Конверс», схватил их. Мой размер.

– И кеды беру.

– Они сто двадцать рублей стоят. Не жалко?

Ну да. Советские кеды стоят четыре рубля ровно. Китайские «Два мяча» – вроде бы пятнашку. Но «Конверс» – вещь. Через пару лет Джоанна Стингрей подарит Борису Гребенщикову такие же. Они окажутся БГ на два размера меньше, но он будет в них ходить год.

– Мне, Вера, за хорошую вещь ничего не жалко. Главное, чтоб вещь действительно была хорошей.

Она внимательно ко мне присмотрелась, и еще раз кивнула. В результате джинсы – пятьсот первый Levi’s, спортивный костюм, кеды, две футболки Reebok, рюкзачок Speedo, и красно-белая бейсболка обошлись мне в тысячу сто рублей. Можно было поторговаться, но я решил не мелочиться. Отсчитал одинадцать сотенных. Она достала термос, и предложила кофе.

– Ты, Вер, не боишься, что заметут?

– Я же вижу, с кем разговариваю. Тех, что с проверкой – их сразу видно. А менты – ходит тут один, краденое ищет. Так я с этим ни-ни.

– А ОБХСС?

– Что за расспросы?

– Да я тут наследство получил. Сама понимаешь, не хочется шума. Так-то, я бы с тобой и дальше дело имел.

– И что, много собираешься брать?

– Ну, зимнюю одежду себе и матери. И, там, всяко-разно.

Попивая кофе, составили предварительный список. Она совсем оживилась. Единственное, очень жалела, что не может помочь снять квартиру, это тебе на Мира нужно, у меня никто не сдает. Потом помявшись, она сказала:

– Коль, мне тут моряк один кроссовки предложил, но стоят сумасшедшие деньги. Может, глянешь?

Она достала коробку. Кроссовки New Balance.

– Просят триста семьдесят рублей. Но он сказал, что они в штатах стоят семьдесят пять долларов.

Взял. В планируемый мной имидж, вполне подходят. Я был намерен выглядеть качественно, а не модно одетым. Сейчас началась мода диско. Со всеми этими безразмерными штанами, белыми носками, и ядовитой палитрой одежды. На том и расстались, договорившись созвониться через неделю.

Надел бейсболку на голову, закинул рюкзак с покупками на плечо, сумку в руку, перешел улицу и тормознул такси. Пятерка до Балтийского.

Дома все по-старому, то есть никого. Только на мой звон связкой ключей, выглянула соседка, и поздравила с возвращением из армии.

Не раздеваясь, бросил вещи и пошел в магазин за продуктами. Мне доводилось читать, что в Союзе магазины ломились. Отнюдь. Купил гречки, макарон, картохи, тушенки, и колбасы за два двадцать. Десяток яиц в бумажном кульке. И торт «Сказка». Выстоял очередь в алкогольный отдел. Купил шампанского и водки. А вдруг?

Пока закипала вода в кастрюле, принял душ по-быстрому. Сварил гречи, бросил на сковороду сало, вывалил гречку.

Наступившая сытость повернула мысли в определенную сторону. И я включил телефон. Лариска Полунина вышла замуж. Рычкова на учебе. Колесникова выходит замуж. Коля, ты ей больше не звони, я тебя как мать прошу. Я забыл совсем!!! Телефоны – помню, а когда они замуж повыходили – нет.

В полнейшей досаде завалился спать. Белые ночи, так что темно не будет по-любому. У моей кровати стоит ламповый приемник Рекорд. Включил его и побродил на средних и длинных волнах. Что-то в Сальвадоре, призывы прекратить ядерные испытания. Ирак отбомбился по Ирану. В прокат вышел второй фильм про Индиану Джонса. Какой-то ушедший с волны говорун, на испанском, сказал, что по сообщениям источников, советский генсек перенес еще один инсульт, и сейчас Черненко ищут замену.

Подумал, что вот этого мне и не хватало. Без интернета и не поймешь, что там с остальным миром. Но сейчас я убедился – планета на месте.

Глава 11

В военкомат я пришел в девять утра. Как положено – в форме, трезв и собран. Неожиданностей не предвидится, но лучше быть готовым. И все шло к тому, что меня припашут, но выручил замвоенкома.

Девица в приемной послала меня в соседний кабинет. Там сидел мающийся с бодуна прапор. Увидев меня, он воспрял, а я заподозрил, что вот сейчас и припашут.

Прапор, полистав мой военник, сходу начал орать. Что я уже две недели как уволен, а на учет не встал, где проездные документы и еще какую-то хрень. Я уже собрался матерно его послать, а если не успокоится, то и надавать по тыкве. Но открылась дверь и вошел подполковник. По уже летней погоде – в рубашке. На погонах с голубыми просветами – парашюты. ВДВ.

– Что за шум? – спросил он.

– Да вот, тащ подполковник, рядовой. Не торопится на учет встать. Почти три недели как уволен. А нам некого со студентами к морякам послать.

В морской части, недалеко от города, студенты какого-то вуза проходят то ли практику, то ли сборы. Скорее все же практику. Для сборов рановато. Их туда, с электрички, доставляет наш военкомат. По крайне мере, выделяет сопровождающего. Прапор явно решил отправить меня сопровождающим, а сам – похмелиться. Я собрался послать обоих военных. Только подпол удивил. Осмотрел меня, задержал взгляд на значке-парашюте. Полистал мой военный билет. Чего листать? Все соответствует, мне чужого не надо. А он, пролистав военник полностью, и вовсе завис над задней внутренней стороной обложки.

Когда стратегическая ракета, оглушительно пернув, отрывается от старта и улетает хрен знает куда, даже в полночь, еще минуты три привиденчески светло. А потом даже штатное освещение стартовой площадки не помогает глазам справиться с темнотой.

Но через пять минут после пуска, к стартовому столу изо всех укрытий и капониров сползается весь стартовый расчет. Каждый мажет о закопченное железо стола палец, и ставит отпечаток на задней обложке военного билета. У меня там четыре отпечатка. Дата – шестнадцатое октября восемьдесят второго. И подпись, генерал-майор Сырица. Нет, четыре пуска мы сделали за неделю. И вот последний мне подписал начальник полигона…

А подполковник отлистал назад, и завис над моим двойным ВУС. Хмыкнул, и совсем по-свойски протянул мне руку.

– С возвращением, меня Петр Иванович зовут.

Это он не только понял, что у меня на внутренней обложке, но и все остальное. Не простой десантник, однако. Подпол тем временем повернулся к прапору и сказал:

– Отстань от парня, Сергеич. Он отслужил. Выдай документы.

Подмигнул мне и ушел.

Спустя минут сорок я вышел из военкомата, намереваясь сразу посетить паспортный стол. И, в кратчайшие сроки, обрести уже паспортину. Но возле выхода наткнулся на сидящего на перилах парня в спортивном костюме. Широкоплечий брюнет-красавец, рассеянно курил, поглядывая на двери военкомата.

Это мой друг Сурков. Появившись в третьем классе, он оказался со мной за одной партой. И так и представился – Сурков. Только позже, я узнал, что его зовут Сергей. Но все, и я в том числе, его так и называли до самой смерти – Сурков. Он умер в конце ноября две тысячи двадцать первого. Переболел COVID, в августе. И вроде бы полностью выздоровел. А в ноябре случился инсульт. Мы, его друзья, развили бешеную активность. В условиях всех этих ковидных ограничений, договорились об операции в Германии, и врач даже сказал, что шансы неплохи. И согласовали его вылет и прием. Но не успели. Его пепел я лично развеял над Венецией. Не, а чо? Ну и что, что я не Бродский? Да, стихов не пишу, но тоже человек хороший! Так что будь любезен, над Венецией, и с вертолета. В общем, конец двадцать первого у меня выдался тяжелый. Наверное, от этого я и упустил исподволь совершаемый наезд на мой заводик. Да и плевать. Хотя бы потому, что напротив меня стоял живой и невредимый Сурков, и внимательно меня разглядывал.

– Где орден «Мать-героиня»? – отвлек он меня от всей этой глубокомысленности.

Я же говорю, дембеля чего только не вешают на парадку, возвращаясь домой.

– Нет уж, Сурков. Пусть из нас двоих он будет только у тебя!

– Слава богу! Тебе там мозги не отшибли, – мы пожали руки.

– Это как посмотреть, – я снял фуражку и сунул подмышку.

– Ну да, – мы не торопясь пошли по улице. – Весь город знает, что ты приехал две недели назад, и где-то прячешься.

Нежаркое питерское солнце светило изо всех сил, делая воздух пропитанным запахом хвои и недалекого залива. По рабочему времени, народу вокруг почти не было. Мы шли по залитой солнцем улице, и трепались о ерунде.

В паспортном столе меня заверили, что к пятнице все будет. Выйдя, мы дружно закурили, и пошли в сторону моего дома. Я рассказал ему про свое увольнение, и что уже сгонял на Кубань. И что в Обнинск возвращаться не буду.

– И что тогда? – спросил меня Сурков. Я затянулся.

– Ты знаешь, я решил валить из Союза. Не нравятся мне соотечественники.

– Так солить же нужно! И специи… хмели-сунели там, перчику… И как же мы свалим?

– Ты не примазывайся к моей хрустальной мечте!

– А как я тебя брошу? Ты же пропадешь в море, и не доплывешь до Финки!

Сурков служил в морской пехоте, на Севере. Но, вроде бы, большую часть службы болтался в Африке, с нашими кораблями. Вернулся из армии в начале этого мая. Нас и призвали одновременно, с разницей в три дня.

– Из нас двоих, Сурков, у одного орден «Мать-героиня», а второй умный. Умный человек знает, что финны выдают обратно в Союз любого, кто попадает к ним от нас нелегально. Так что заплыв отменяется.

– Обложили, суки!

Как-то незаметно мы оказались возле торгового центра, что неподалеку от моего дома. В торце продуктового магазина находится длинное и узкое помещение. Еще перед Олимпиадой там устроили рюмочную. Вдоль стены длинная стойка, а вдоль витрины высокий стоячий стол, во всю длину. Сурков – человек талантливый и творческий. Именно он внес в городскую топонимику новые краски. Эта рюмочная, с его легкой руки, называется теперь в народе – «Щель». Модная в городе и востребованная в публике шашлычная – «Шлачная». А место гламурного, для восьмидесятых, времяпровождения томных девиц, под названием «Стереобар», навсегда осталось «Стервятником». Вот в «Щель» мы и нырнули не сговариваясь.

Только я заявил, что – коньяк. Ну его в задницу, этот портвейн.

– Ты, Коль, здорово все понял, – закурил Сурков – Я вот, вернулся, и маялся. А ты четко все просек. И вправду, ловить здесь нечего. А как свалить? Я же вижу, ты что-то задумал. Колись!

– Давай, Серега, за встречу. За то, что отслужили.

И мы накатили.

– Ты, кстати, следил что ли, за военкоматом?

– Да нет. Нинка. Секретарь военкома. Всего одна шоколадка, и я знаю, что ты объявился.

– И здесь ты успел! Я было собрался переодеться, встретить её с работы, погулять вдоль ресторана.

– Ты легально решил выехать?

– Ну да, только пока не придумал как.

– Я смотрю, ты вроде форму не растерял, руки вон… Я запросто проведу нас за кордон с Колы. Я там все излазил.

– Это как?

– Уйдем лесами в Норвегию. Там недалеко.

– Обалдеть! Ты, Сурков, на службе даже лес видел?

– Ты кого щас мудаком назвал?

Мы чокнулись, и еще выпили. Сурков ушел к стойке и вернулся с двумя бутерами, с финским сервелатом. Кроме нас двоих, и буфетчицы, в рюмочной никого.

– И как ты видишь наш эпический переход?

– Очень просто, приезжаем в Спутник, как бы к моим пацанам, с которыми я служил. А потом уезжаем. Только не на восток, а бегом – в Норвегию. Там прибегаем в аэропорт и говорим, что туристы, заблудились. Но раз так вышло, выбираем свободу.

– А дальше?

– Что, дальше?

– Оказаться за кордоном может любой дурак. Но на что жить? Где? И что у тебя с норвежским языком? Это не говоря о том, что там, на Коле, у местных всех – ЗП в паспорте.

– Ты забыл? У нас же тоже.

– Хм. Действительно.

– И вообще, я по твоей хитрой роже вижу, что ты что-то придумал. Рассказывай.

– Давай завтра? Слишком уж ты энтузиаст. Нужно посмотреть на тебя с похмелья…

И мы разлили еще по одной.

Глава 12

Я проснулся оттого, что в плечо мне сильно чем-то кололо. Продрав глаза, увидел голую девушку в моем армейском кителе. Она прижалась во сне ко мне, и уколола значком. Это Света.

В «Щели» мы только размялись. А потом случился загул, что и положен вернувшемуся из армии. Он закончился вечером, в общежитии рыбоконсервного завода. Сурков привел меня в гости, и познакомил с двумя девицами, нашими ровесницами. Леной и Светой. Суркова и Лены в комнате не наблюдается. А мы со Светой заснули пару часов назад, воплощая все, что мой пьяный мозг смог вспомнить из Камасутры. Последний акт я исполнил, прислонив девушку лицом к стене, и зачем-то одев её в мой китель. Интересно, что бы по этому поводу сказал старик Фрейд? Потом нас сморило. А теперь я пытаюсь сориентировать себя во времени и пространстве. Сел на постели. Девушка рядом сладко потянулась и открыла глаза.

– Доброе утро! – я огляделся. Моя одежда аккуратно сложена на стуле.

– Привет, Коль.

– А где Серега с Ленкой?

– Ты не помнишь?

– Не очень.

Она встала, скинула китель, и набросила халатик. Зрелые формы, склонные в скором времени стать рубенсовскими. С удовольствием понял, что желания немедленно затащить её обратно, не испытываю.

– Сурков забрал у тебя ключ от твоей квартиры, и сказал, что будет ждать там.

Сейчас он живет с маленькой комнате общежития с матерью и сестрой. После шестого класса его отец получил должность в Красноярске, и они уехали. Через два года отец у него погиб, в производственной аварии. Вернулись они уже в общагу. Вроде бы, комиссия посчитала виноватым в аварии его отца.

Как бы то ни было, но после возвращения Сурков – дитя улиц и спорта. Чтоб не торчать дома, он постоянно где-то тусовался или занимался боксом. Частенько ночевал у нас дома. Или у еще одного нашего друга. Так что ничего удивительного.

На прощание Света меня горячо поцеловала, и пригласила заходить еще, мне понравилось, Коль.

Я не ожидал столь легкого расставания, и шел домой в недоумении. Это что, я был настолько скучен? Я шел по утренним улицам, предаваясь размышлениям.

Вчера Сурков невольно заставил меня снова задуматься, как же мне быть дальше. Ломиться к Черненко. Заводить гарем.

Вот только Черненко вроде бы в коме. Да и гарем… Его легче завести, чем потом от него избавиться. Был у меня, личный опыт. Я, в конце девяностых, прятался от разъяренных баб аж во Франции. Обошлось, слава всевышнему. Но, с тех пор, придерживаюсь железного правила. В единицу времени могут быть только одни отношения. Хочется чего-то новенького – заканчивай одни и начинай новые. И в этом ни капли порядочности или еще чего пафосного. Голый прагматизм. Так что пусть влажные мечты осуществляют другие.

Что там еще? Шоу-бизнес? Я глянул на свои руки. Нужно будет заняться, руками. А то с первого взгляда видно кто я и как служил. Но я неплохой гитарист. Знаю кучу песен из будущего. И что? Собрать группу с нуля – нужен как минимум год. Если собрать профессионалов – то это стоит как авианосец. Но деньги я, допустим, найду. Послезнание – полезная штука. И дальше что? Ленинградский рок-клуб велик не Аквариумом, Зоопарком, Аукционом и Кино с Алисой. Он велик тем, что договорился с остальными игроками советской эстрады о правилах существования. Если совсем просто, то выглядит дело следующим образом.

После приезда, к примеру, в Вятку, звезды масштаба Кобзона, Веселых ребят или Яка Йоалы, артистам туда можно не приезжать месяц. Никто не купит билеты. То есть фанаты и энтузиасты заполнят треть зала. Но массовый зритель на еще одну звезду не пойдет. Тупо не будет денег.

На этом погорел, к примеру, очень популярный «Аракс». Чесали не считаясь ни с чьими интересами. Ну, коллеги и вломили их, в ОБХСС и репертуарную комиссию. Это не говоря о том, что Агузарова недавно получила год на химии, а Романов, из «Воскресенья», сидел. И у ментов есть список запрещенной музыки.

Рок-клуб заявил себя еще одним игроком, и договорился о правилах. Это было недолго, но позволило как раз засиять их звездам.

И вот на этой поделенной и, в принципе, благообразной поляне появляюсь я, весь из себя, с новым звуком, и обоймой хитов. Даже продравшись сквозь формальности и литовку текстов, я начну карьеру с развлечения оленеводов. А если нет – то управа быстро найдется.

Стать автором и впаривать хиты исполнителям? Хм. Авторов дофигища. Уже сейчас вполне сложилась схема, когда автор спецом, под себя, создает коллектив или исполнителя. А к Пугачевой, и другим звездам, сплоченная банда авторов меня и близко не подпустит. И, чтобы подпустили, нужно долго и нудно искать возможность.

И как же все в этом времени медленно! В нулевые Земфира находила себе гитаристов в интернете. Рэперы там же искали авторов, и тексты. А здесь все – лично, и с плясками…В общем, ну его. Если совсем припрет, можно будет вернуться к вопросу.

Да и не нужна мне слава. Вот не хочу, включив телевизор любоваться на себя.

Домой мне пришлось звонить. Дверь мне открыл Сурков, в одних спортивных штанах.

– Ты кто? – спросил он.

– Пошел в жопу! Ты чего сбежал?

– Нам надоело игнорировать крики и стоны.

Только сейчас учуял, что в квартире вкусно пахнет, а на кухне маняще шкварчит. Ага, Серегина подружка делает завтрак. Настроение скакнуло вверх. Молча отодвинул его, и прошел в свою комнату. Там разделся догола, завернулся в полотенце, и пошел в душ.

За кухонный стол я уселся свежевыбритый, благоухая тройным одеколоном. Одетый в Адидас, с тремя полосками на рукавах и штанах. Сурков, изучив мой гламурный, для этих времен, прикид сказал:

– Значит, к Верке у тебя время заехать было. А с друзьями увидеться – западло?

– Я же извинился.

– Мало и неубедительно!

Девушка Лена, одета в сурковскую футболку, под которой, похоже, ничего нет. Она улыбнулась мне, повернулась к плите, и налила чашку божественно пахнущего кофе. Только сейчас сообразил, что в этом времени еще не пил настоящий кофе. Обходился растворимым. А на вокзалах и в поездах дают какую-то бурду с цикорием, или тот же растворимый. И вот эта Лена нашла у нас с матерью кофе, кофемолку, и сварила в турке! Я вдохнул аромат, встал, и бухнулся перед ней на колени:

– Лена! Молю тебя о милости! Выходи за Суркова замуж? А я буду по утрам ходить к вам пить кофе? А?

Они оба заржали на всю квартиру.

– Да я же замужем! Ты что, не помнишь?

Пока я пил кофе, мне, посмеиваясь, напомнили то, что рассказывали вчера. Лена замужем за старпомом рыболовецкого сейнера, что болтается сейчас в Атлантике. По полгода его нет дома. Сменяется, приплывает на пару недель и снова в море. Брак у них настоящий, но чисто по расчету. Его, неженатым, в море не выпустят кадры. А ей и вовсе хорошо. Ты, Коль, не переживай насчет Светки, у неё жених есть, тоже на сейнере. Они и заявление подали. Я и забыл как оно все сейчас в СССР. В длительные командировки зарубеж неженатых не пускают.

Мне, тем временем, навалили полную тарелку картохи, жареной на сале. После этого Лена вышла, переоделась, наказала помыть посуду, и упорхнула, попросив не забывать.

Я долил кофе. Сурков закурил:

– Ну и как я тебя с похмелья?

– Смотреть противно.

– Давай, рассказывай, что там с планом.

– Блин, все как обычно! Сначала берем Берлин, потом обходим Голландию с тыла и говорим, «Ну что, суки, не ждали?»

– Кончай, Дух. Нужно определяться. И сейчас самое время.

Дух – это моя детская кличка. Мы тогда все в индейцев играли. Ну, Гойко Митич, и вот это вот все. Я был Великий Дух. Так и прилипло. И в двадцать первом веке я был Дух. И нас не парили ни армейские контаминации, ни шахидские аллюзии.

– Я тебя огорчу, Серега. Просто бросаться в залив и плыть – не наш метод. Так что торчать нам здесь еще не меньше года. Нормально подготовиться. Сам уход – можно и через Норвегию, как ты предлагаешь. Уж сбежим, от погранцов-то.

Я тоже закурил, и отхлебнул кофе.

– Так что план простой. Восстанавливаемся на учебу. Ты – к себе в Политех. И в свободное время достаем деньги. Так вышло, что я знаю несколько мест, где можно добыть. И без тебя мне не справиться. Потом переправляем бабки за рубеж. И уже потом ломимся в мир насилия и разврата.

– Ты куда перевестись думаешь?

– А вот сейчас и решим, – я встал и пошел в прихожую. Достал из кармана кителя трехкопеечную монету. – Орел, или решка?

– Решка.

Я подкинул монету и шлепнул её на тыльную сторону кисти.

– Орел. Я перевожусь в Финансово-экономический институт имени невинно замученного товарища Вознесенского.