Текст книги ""Фантастика 2024-181". Компиляция. Книги 1-27 (СИ)"

Автор книги: Валентин Леженда

Глава 6

Накормить после дальней дороги – извечное русское правило. Поэтому бабушка, закончив с причитаниями, начала метать на стол. Свежие овощи, курица с картошкой, компот. От выпивки я отказался. Пока жевал, она рассказывала то, что я уже знаю.

Дед подрабатывал ночным сторожем в местном райпо. Два раза в неделю. В ночь на девятое мая, загорелся склад с продуктами и товарами. Селяне, сбежавшиеся на звук сирены, вытащили его из склада. Он вроде бы пытался его потушить. К этому моменту он уже не дышал. Говорят, самовозгорание, старая проводка. Склад полностью выгорел.

Похоронили двенадцатого. Народу было много. Мать я не застал. Посидев с деревенскими на девять дней, она уехала к знакомым в Анапу. Уже давно она не использует весь положенный отпуск. И раз уж так вышло, то пару недель решила позагорать. Да и я писал, что раньше конца июня меня ждать не стоит.

И я завалился спать. Об армии можно много говорить и хорошего и плохого, но именно там я научился спать при первой возможности.

Дом у деда с бабушкой маленький. Две комнаты, кухонька, веранда под шиферной крышей. Удобства на улице в скворечнике, и холодная вода тоже. Мое место в маленькой комнате, на старом диване рядом с окном. Засыпая услышал, как бабушка закрыла ставни, чтоб восход меня не беспокоил.

Деревенская жизнь, это строгое следование ритуалам. Поэтому проснувшись, я попил чаю, и мы с бабушкой пошли на кладбище. Не знаю, как так вышло, но местное кладбище расположено в самой высокой точке села. Отсюда на много километров вокруг видно степь. А по ночам вдали видны какие-то огни и нефтяные вышки. Молча посидели, да и пошли обратно.

Дорога спускается к реке, вдоль которой наша улица, что так и называется – Нижняя. Перед бабушкиным домом палисадник, рядом с домом летняя кухня. За ними хоздвор, с десятком куриц и уток, курятником, сараем и погребом. За ними сад, а потом огород, спускающийся прямо к реке Челбас.

По тропинке в огороде можно пройти к деревянным мосткам на берегу реки, которые здесь называют – кладка. К ним замком пристёгнута дедова лодка – плоскодонка. Я очень любил проснувшись бежать к реке и купаться. Если только не ловил с рассвета рыбу. Тогда вставал затемно, и на лодке плыл куда-нибудь к камышам, там загонял в илистое дно шест, привязывал к нему лодку и закидывал удочки. На карасей и плотву.

Вернувшись, снова сели пить чай. Бабушка рассказала остальные новости. Все по-старому. Соседи справа и слева – на работе. В местном колхозе, что охватывает три окрестных села.

Озаботились одеждой. Не ходить же в форме. Сошлись на том, что пока похожу в дедовом, а потом съезжу в город, что-нибудь куплю. Одевшись в старые брюки и заношенную рубашку, глянул в зеркало. На Миланском показе моды prêt-à-porter, я бы порвал зал, без всяких шуток. Я помню, как в десятых был в недоумении. Люмпен от почти любого советского пивного ларька, в Милане две тысячи десятого, считался бы иконой стиля. Чтоб не выпадать из модного образа, надел легендарные красно-синие кеды.

Прошёлся по двору. Наметил себе план работ. Я через неделю уеду, а деревенское подворье требует неусыпного внимания. В частности, подправить забор между нами и Кировыми. Сходил к реке. Лодка лежит у берега на дне, полная воды. Напомнил себе потом заняться. Взял в сарае инструменты и принялся чинить забор.

Вечером пришли гости. Бабушкин сын, брат моей матери, и мой дядя Володя, с женой и дочкой. Бабушкина сестра баба Лиза с мужем, дедом Шурой и сыном, моим дядей. Тоже, как ни смешно, Володей. Чтоб не было путаницы, одного звали Вова. А баб Лизин сын, мой дядя, старше меня всего на два года. Так что его зовут просто Володька. Дочь старшего дядюшки – Наташка, мелкая пигалица, пришла только чтоб посмотреть на меня. Чинно поздоровавшись, умчалась домой, кормить живность.

Стол накрыли во дворе. Но прежде чем сесть и налить, я позвал мужиков к реке. Там мы вытащили лодку на берег, вылили воду и перевернули кверху дном. Потом все уселись за стол и выпили. За деда. Николая Васильевича Шавлюкова. Это можно было бы назвать ещё одними поминками. Но, к середине застолья, разговоры уже пошли о местных, не очень мне понятных делах. Поэтому я встал, взял сигареты, и, по-тихому, ушёл к реке. Было странно видеть всех этих людей живыми и полными сил. Большинство из них уйдёт в девяностых. От совершенно естественных причин, исправить что-то невозможно. Бабушка, к примеру, просто однажды не проснулась. Но сейчас они бодро выпивают, закусывают, и привычно переругиваются о бытовой ерунде.

В лунном свете тропинка к реке видна отчётливо. Как и женский силуэт на мостках. Я совсем не удивился. Этот длинный день, полный суеты и воспоминаний, должен был кончиться чем-то подобным.

– Ты меня, что ли, караулишь?

– Щас! Но и на тебя посмотреть тоже хотелось.

– И как?

– Все такой же. Морду только наел…

– Ты тоже не былинка…

– Уж кто бы говорил. Трудно было зайти? Руки-то убери, ну, Коль…

Вполне могло случиться так, что этот бесконечный грустный день закончился бы искрометным трахом. Все шло к этому. Но когда одна моя рука уже была у неё в трусиках, а вторая мяла вполне третьеразмерную сиську, именно по этой руке я получил пучком крапивы.

Над нами стояла злющая бабушка.

– Совсем стыд потеряли?! Я вот вам щас…

Людка, пискнув, мгновенно растворилась в темноте. Только шуршание травы, справа по берегу, позволяло предположить, куда она побежала. А меня бабуля отходила крапивой. Даже несмотря на то, что я был в рубашке – приятного мало.

– Бабуль! Ну чего ты? Подумаешь…

– О девке ты подумал, ирод?! Ты завтра уедешь, а ей здесь жить.

– А может я так отомщу? Принесёт деду Киселю в подоле…

– И в кого ты такой охальник, не пойму! – от очередного удара крапивой удалось увернуться. – Иди давай, срамник, все уже уходить собираются.

Глава 7

Мой дед сидел, при Сталине. Я узнал об этом случайно. Каждый год, на лето, меня отправляли на Кубань. К деду с бабкой. Дед был классный. Веселый, таскал меня на рыбалку, учил ездить верхом, и запрягать лошадей. И я совсем не интересовался их прошлым. Ленив и нелюбопытен, чего уж.

А лет в пятнадцать я влюбился в местную красотку, Людочку Киселеву. Тот, кто видел кубанских девок, меня поймет. Смешливые, загорелые, белозубые, гибкие и приятных пропорций. И я тоже не устоял. Мои притязания были благосклонно приняты, и мы даже слегка тискались после танцев. Идиллия продолжалась до тех пор, пока нас, идущих за ручку, не увидела бабушка.

Анна Наумовна Шавлюкова, моя бабуля – милая и приятная женщина. В гневе я увидел её тогда впервые. Она сурово потребовала, что бы я немедленно проводил её домой. А оказавшись дома, сказала:

– Не дай бог, я тебя с ней еще раз увижу!

И моя растерянность усилилась стократно, когда и мать высказалась в том же духе. Я потребовал объяснений, и получил их.

Мой дед вернулся с фронта в начале сорок седьмого. Закончив в Европе под Берлином, повоевал еще с Японией. Бабушка, с двумя детьми, вернулась из эвакуации на пару месяцев раньше, в разгар зимы. И, до возвращения деда, они банально голодали. В феврале сорок седьмого вся семья заболела. Моя мать была совсем плоха. И тут вернулся дед. Бабушка с матерью и дядей не знают, что там было. Он принес мешок картошки. И привез дрова. А через пару дней его забрали. Согласно так любимому публикой «закону семь – восемь», о трех колосках. Но это со слов бабушки. Я думаю, там ему другую статью вменяли.

Вообще-то, до фронта дед был директором местной РТС (ремонтно-тракторной станции). И вернулся на эту же должность. Бабушка говорила, что он просто не успел оформить как положено, эту картошку. Человеком, который донес на деда, и был дедушка этой самой Людочки.

Деда лишили орденов, званий, выгнали из партии и дали десять лет. Ну, Родина любит своих защитников, чего там. В пятьдесят третьем он вернулся. Ему вернули ордена, восстановили в партии. Должность занять он отказался. Да и вообще, стал несколько пренебрежительно смотреть на окружающее.

Вишенкой на торте, в этой истории было то, что с самого возвращения, и до конца жизни, дед раз в месяц, по воскресеньям, играл с тремя своими приятелями в рамс. Брал у бабушки рубль, и уходил на целый день. Я, с сопливого возраста, был знаком со всеми тремя его партнерами. Дед Шура, муж бабушкиной сестры, дед Илья Платонов, и – та-дам – дед Сергей Киселев, тот самый доносчик.

Следующим утром, после застолья, я сидел на полу возле комода, где бабушка хранила документы. Перебирал ордена, какие-то справки. Вспоминал. Я искал справку об освобождении. Но её не было. Попалась рукописная характеристика на деда, написанная на тетрадном листе в косую линейку. Август пятьдесят третьего. «Предан делу Ленина – Сталина… лучший специалист в районе… технику знает…» Это ему для восстановления в партии выдали, скорее всего. Пришла бабушка, звать на блины. После вчерашней крапивы ей передо мной немного неудобно. Он сдал справку-то. Чтоб паспорт получить. Мы же не колхозники.

Уминая уже четвертый блин, я думал, что должен быть бабуле благодарен. Кубанские девушки любым способом стремятся вырваться из деревни. И городской жених – не худший вариант. И оглянуться бы не успел. И страшно повезло, что вмешалась именно бабушка. Всего два человека на планете, в этой ситуации могли быть уверенными в своей безопасности, мама и бабушка. Крышу мне снесло капитально. Ну а чего ждать от человека, на четвертый день после армии? Пусть и с опытными мозгами… А девчонки готовы на все, лишь бы сбежать из деревни. В девяностых именно так будет формироваться проституция.

Эти мои глубокомысленные рассуждения прервал младший дядя. Володька приехал на мотоцикле «Паннония». Привез мне свои ношеные джинсы «Милтонз», ношеные румынские кроссовки из кожзама. И паяльную лампу с гудроном, смолить дно плоскодонки. И царским жестом подарил двадцать пять рублей. Ну, холостой – неженатый, работает электриком, может себе позволить. Сразу уговорил его отвезти меня на колхозную лесобиржу. Там, на подаренный четвертак, закупил три куба дров, и полтонны антрацита. Бабушкин дом отапливается печкой, сложенной как стена между комнатами. Договорился, что сейчас и привезут.

Потом до вечера, с перерывом на обед, таскал сначала дрова, а потом уголь, в двух ведрах, в сарай. Бабуля, причитая, носилась вокруг. Да што ж энто такое, ребенок два дня из армии, хай тот уголь сгниет, Колька, кончай позорить меня, люди скрозь будуть говорить, что бабка сбрендила…

К вечеру закончил. Искупался в реке, поужинал. Взял бутылку водки из бабушкиных запасов и вышел за калитку.

Деревенский магазин, или как его здесь называют райпо, находится в центре села. Не очень далеко. Маленький круглосуточный, большой продуктовый и хозяйственный магазины. Вместе со складами и котельной, образуют большой двор. Рядом, в здании бывшей церкви, клуб. Тут же сельсовет, и управление колхоза.

Во дворе райпо ко мне первым делом бросились собаки. Потом из сторожки показался дедушкин друг, дед Илья. Они работали посменно. Обнялись. Дед Илья мне обрадовался. А когда я достал бутылку – засмеялся.

– Тут после пожара и охранять-то нечего. Так что пойдем, помянем Николая.

Выпивая с другом деда, закусывая, чем бог послал, мы неторопливо беседовали о моей службе, о местных делах и сплетнях, и вообще за жизнь.

– Правильно тебя вчера Наумовна крапивой отходила! – смеялся дед Илья. – С этими Киселевыми одни неприятности.

Я трепал собак за холки, и гладил им животы. Готов поклясться, что вчера вечером кроме меня, Людки и бабушки никого вокруг не было. Но, совершенно ясно, что все село уже в курсе.

Ушел домой я после одиннадцати.

– Я сегодня припозднился, – говорил дед Илья. – Так-то я ложусь в десять. А с двенадцати гуляю по двору. Но ничего, завтра в десять лягу.

Постоял над пепелищем сарая, что сгорел. Да и пошел домой. Засыпая, подумал, что ничего сложного.

Глава 8

На следующий день, рано утром, я поехал в Кропоткин. Как здесь говорят – в город. Автобус едет минут сорок. Городской рынок к приезду автобуса как раз открылся. Бабушка выдала мне сто рублей, серьезные для нее деньги, на одежду. Сейчас я, в джинсах «милтонз», дедовой рубахе и кедах, больше всего похож на молодого механизатора. Приехавшего в город с полевого стана в степи.

Побродил по рынку. С едой все более чем хорошо, дык Кубань все же. Попросил продать-отрезать ломтик свежайшей, нежнейшей ветчины. Парень-армянин отрезал и угостил. Деньги брать отказался. Это только разбудило аппетит. Возле входа на рынок из армейского термоса продавали горячие чебуреки. Заточил пару, пошел в одежные ряды.

С одеждой все тоже хорошо, но дорого. В смысле ко мне сразу подвалили цыганки, и предложили настоящие джинсы. На уточняющие вопросы, ответили – Врангель. Продемонстрировали исподтишка чудовищный, даже мельком, самопал. Его явно шили всю ночь всем табором. Всего сто пятьдесят рублей.

Ну, я пока выглядеть кубанским модником не особо стремлюсь. Я, пока, хочу выглядеть хотя бы горожанином. В общем, купил простые вельветовые штаны, и красную клетчатую рубаху. Рядом купил три белых футболки, фабрики Большевичка. Они прекрасны, и совсем как фирменные, первые два дня. Потом растягиваются и превращаются в тряпку. А уж после стирки и вовсе.

Таким образом, серьезно сэкономив, сел в автобус и вернулся. Бабушка тут же принялась меня кормить. Уплетая за обе щеки куриную лапшу, я слышал с соседнего подворья ультразвуковой визг свиньи.

Я было решил, что у Кировых вырвался на волю кабан, и блажит от счастья. Но тут пришел сам дядя Коля, мой тезка. Наши соседи справа, дядя Коля и тетя Лида – огромные, веселые люди. Работают механизаторами, тетя Лида на тракторе Беларусь, а дядя Коля – на странном агрегате, под названием «Таганрожец». У них есть дочь, четырнадцатилетняя смазливая Лариска. С ней, похоже, родители провели беседу, потому что она в мою сторону даже не смотрит.

Кировы сегодня выходной. Меня пригласили поучаствовать в забое и разделке свиньи. – Ты, Коль, если не занят, помоги. А то до завтра возиться будем.

Пока я переодевался, хряка закололи. Был приглашен мастер. Тоже Николай, но Шипилов. Живет чуть дальше по улице. Он и руководил всем процессом. Там длинная процедура. Сначала тушу закидали сеном и подожгли. Потом отскребли большими ножами копоть. Потом опалили паяльной лампой и еще раз отскребли. Я был на подхвате. Здесь подержи, тут тяни. Неси в дом, не расплескай. Давай навалимся, и поднимем. Ну и все такое.

Закончили, когда уже давно стемнело, почти в девять вечера. Мужики споро, не отходя от места кровавой разделки, поставили на попа чурбан, и водрузили на него бутылку водки. Тетя Лида принесла сковороду жареного свежего мяса. Но выпить мы не успели. Пришла жена Николая Шепилова и потребовала, чтоб он шел домой.

– Ты сдурела, Тонька?! – натурально заорал сосед. – Свежанина же!

– Неча! Он сейчас домой на бровях приползет¸ а потом еще три дня болеть будет! Пойдем, Коля!

Невнятно бормоча, сосед разлил бутылку на троих поровну.

– Ну, мужики, вздоргнули!

Мастера после этого, увели. А я с дядей Колей еще посидел, поел свежего мяса со сковороды. Вкусно.

Когда вернулся домой, бабушка уже улеглась. Лежала в кровати, в очках, читала газету «Сельская жизнь». Я прошел в комнату, взял полотенце, сообщил бабуле, что скоро вернусь, пошел на задний двор. Аккуратно сложил полотенце, чтоб не светило в темноте. Взял приготовленный заранее пакет. И рванул.

У меня максимум пятнадцать минут. Потом бабушка хватится. Слава богу, Людку увезли из села к родственникам, от греха. Так бы бабуля меня выпасала. В армии я пробегал километр меньше чем за три с половиной минуты. Но это в сапогах и с автоматом, и противогазом. Здесь вряд ли дальше, и я в спортивных штанах, кедах и темной рубашке.

В темпе, прячась в ночной тени, прибежал к райпо, и легко перемахнул забор. Ко мне молча, только слегка поскуливая, бросились собаки. Потрепал их за холки, и вывалил им пакет куриных костей. Максимально бесшумно, прижимаясь к стенам, прокрался к домику, недалеко от въезда во внутренний двор. Он следующий за сторожкой, что стоит прям на въезде. И где сейчас кемарит дед Илья. Подпрыгнул, зацепился руками, и втащил себя в слуховое окно этого домика. Там, наощупь, потянул крышку чердачного люка. И тихо спрыгнул во что-то типа кабинета директора. Полки с папками, стол, стулья. Меня интересовала не действующая, за ненадобностью, каменная печь. Несколько лет назад установили котельную, и кабинет греют батареи. Печь разобрали, остался только дымоход. Он-то мне и нужен. Где-то на высоте двух метров, в нем – печная дверца. Маленькая. Для чистки дымохода, наверное. Очень осторожно повернул ручку и приоткрыл эту дверцу. Взял стул, встал на него, и запустил в дымоход руку. Есть! Вытащил полиэтиленовый пакет. Компактный, но весом за килограмм. Сунул под застегнутую рубашку. Бегло прибрался. И тем же маршрутом ломанулся обратно. Вернулся незамеченным. Девять минут. Нормально.

Во дворе долго плескался, отфыркиваясь, и погогатывая. Прошел на диван в другую комнату, пожелав бабушке спокойной ночи. И улегся. Пакет аккуратно засунул в свою сумку, под вельветовые штаны.

Директор райпо, Зинаида Вишнякова, в той жизни умерла от инсульта в восемьдесят седьмом году. Через десять лет после этого мне позвонил младший дядька. Рассказал, что райпо снесли. На его месте будет огромный ангар супермаркета. Во время сноса, в дымоходе директорского кабинета, нашли пакет со старыми, еще советскими деньгами. Почти сто тысяч рублей. Так что, Коль, получается, она сарай подожгла. Растрату прикрывала.

Я об этом вспомнил не сразу, а когда проезжал Нарву, по дороге из армии. Заодно мне вспомнилась другая, гораздо более смешная и выгодная история. И только когда я попал к бабушке во двор, я решил наложить лапу на эти деньги. И подумал, что следствия вести не буду. Просто уведу у суки наличность. Это я только что и сделал. Судя по весу, там вполне достаточно, чтоб спокойно вернуться к учебе в институте. Вылетев из которого, я и загремел в армию.

Всю операцию я спланировал на между десятью, и двенадцатью, из-за деревенских собак во дворах. В это время по улицам села еще нет-нет да и ходят люди. И собаки не обращают внимания. А глубокой ночью мое передвижение можно было отследить по собачьему лаю.

Утром бабушка ушла за хлебом. Это ежедневный ритуал. Тут не едят вчерашний хлеб. А тот хлеб, что в Питере и Москве считается белым – здесь называют серым. Здесь едят похожие на каравай хлебы, стоимостью пятьдесят копеек. Страшно вкусные. Их привозят утром, и все сельские бабки собираются возле магазина.

Я пересчитал деньги. Три пачки сторублевок. Две пачки полтинников. Две четвертаков. Две десяток. Пять пачек пятерок. Пачка трешников и пачка рублей. Почти пятьдесят тысяч.

Аккуратно выложил пачками под дном сумки. Оставил себе пока пачку трешек. Да и ту прибрал, чтоб не светилась.

А потом пошел и навалил курицам с утками корму. Сходил посмотрел лодку, дно еще не просохло, хотя жара стоит уже совершенно невыносимая. Заодно искупался и переплыл реку. Она здесь широкая, метров сто пятьдесят.

Глава 9

Жизнь на селе наполнена непрерывным трудом. Ты вроде бы и ничего не делаешь, но все время что-то подправляешь, наливаешь воды, носишь и прочее. С другой стороны, меня несколько отпустило. И я только спустя несколько дней понял, что с момента попадания находился в непрерывном и жестком стрессе.

Да и то, вдруг оказаться в совершенно пустом информационном поле… Я не задумывался об этом, но сейчас осознал, что мне не хватает смартфона, чтоб получить ответ на любой вопрос, что возникает. От даты и времени, до расписания поездов и автобусов. С удивлением сообразил, что несколько лет до своего попадания не держал в руках газету.

И это не говоря о внезапном и катастрофическом ухудшении бытовых условий. Один только бритвенный станок с лезвием «Спутник» – это что-то. А еще я несколько раз поймал себя на том, что оглядываюсь, в поисках мобильника. Позвонить в «Декатлон», чтоб привезли шуруповерт.

Тем не менее, мысли потекли спокойнее и конструктивно. В прошлой жизни я после армии восстановился в Обнинском филиале МИФИ, где учился до призыва.

На первом курсе я, оказавшись вдали от дома, откровенно пустился в отрыв. Запустил весеннюю сессию. Деканат отнесся ко мне вполне по-человечески, позволил до следующей зимней сессии сдать хвосты. Но я понадеялся на авось. Декан сказал – ступай служить, может, мозги на место встанут. После армии возьмем на второй курс, если надумаешь. В прошлой жизни я надумал.

В этот раз, мне кажется, это лишнее. Нет, учиться я пойду. Это же просто песня – четыре года пинать гавно, вместо того, чтобы стоять у станка. Нужно только решить, где я буду учиться. То есть, куда я переведусь. Понятно, что не в Москву с Подмосковьем, а в Питер. Но вуз я еще не выбрал. Разрываюсь между финэком и универом.

В универе сейчас учится Медведев, что предполагает шикарные возможности потом. А финэк – сам по себе возможность. При первых проблесках перестройки забодяжить банчок, по-быстрому скоммутироваться с империалистами, и стать их филиалом. На старте реформ это более чем реально.

Только это все пустое. Население хочет как всегда – отсутствия перспектив, в обмен на обещания светлого будущего. А все, кто это будущее делает себе сам, вызывают отторжение. Ладно, успею еще подумать.

Сенсацией утра стал инсульт Зинаиды Вишняковой, директора райпо. Нет, так-то общественность все понимает. Чрезмерно располневшая Зинка не выдержала жары. И, у себя в кабинете, грохнулась в обморок. Сейчас в больнице, в Кавказской, совсем плоха.

Я к этой новости отнесся равнодушно. Смолил лодку. Дело медитативное. Соскрести старый битум, пройтись паяльной лампой, проконопатить, залить битумом, пройтись паяльной лампой… Разделся по пояс под жарким солнцем, развел костер греть битум. Да и приступил. Душно, и если бы не легкий ветерок с реки, то я бы пожалуй отложил до вечера. Но так – вполне терпимо. Свернул из газеты пилотку, и, знай себе постукиваю киянкой.

Так меня и застал двоюродный дед Шура. Он, кстати, занимает в колхозе так и не понятую мной до конца моей жизни должность – ездит на линейке. Линейка – это так называют на Кубани повозку, точь-в-точь как тачанка, только без пулемета. Запряжена парой гнедых. Что он еще делает в процессе езды, я так и не понял.

Дед Шура уселся в сторонке, закурил Приму, и молча, минут десять, наблюдал мой неспешный труд. Потом докурил, и сказал:

– Вишнячиха-то – того. Откинулась, – директор райпо скончалась в больнице, перевел я мысленно. Заодно подумал, что, похоже, она и в прошлой жизни померла от какой-то плохой новости. Прислушался к себе. Нет, не чувствую я себя виноватым.

Дед Шура между тем достал из за голенища хромового сапога плоскую бутылку из-под коньяка.

– Глюкоза, – сообщил он, – Чтоб шашель не заводился.

Чистый самогон, перевел я в голове, от всех болезней. Присел рядом с ним, и тоже закурил.

– Жарко, дед Шура.

– А мы по глоточку.

Я встал и дошел три шага до огорода. Сорвал два еще мелких огурца, один отдал деду. И мы сделали по хорошему глотку. А потом энергично захрумкали огурцами. Дед Шура встал.

– Уезжать будешь – зайди. Моя скалапендра бутылку поставит.

Зайди попрощаться перед отъездом, Лиза стол накроет, перевел я мысленно.

Он ушел. А я снова принялся смолить лодку. К вечеру закончил. И мы с соседями спустили её на воду. Вроде не течет.

На следующий день я проснулся до рассвета и поплыл на рыбалку. Это отдельная история, кубанские реки. У них своя акустика. И вообще, едучи на юг, на поезде ли, на машине ли, где-то после Белгорода замечаешь, что окружающее пространство звучит совсем иначе, чем где-нибудь под Тверью. Так и тут. Несмотря на темень, орут лягушки и непонятная живность. И все это создает почти зудящее предвкушение скорого восхода.

Обратно я приплыл в начале восьмого. Десяток мелких плотвичек и окуней. Пара линьков. Бабушка будет смеяться. Одна радость, лодка не течет. У нашей кладки неожиданно обнаружил Витьку Воробьева. Товарища всех детских игр и соседа, живущего через дорогу. Это смешно, но с другой стороны от Кировых наши соседи – тоже Воробьевы. Но это не те, что через дорогу.

– Привет, Колюнь! Ты чего это, неделю как приехал, а не показываешься?

– Я, Вить, столько не выпью, чтоб вам всем показываться. Да и по хозяйству тут закрутился.

– Мы уж думаем, загордился ты там у себя, в Ленинграде.

Я давно устал объяснять местным, что от Ленинграда живу в ста километрах. Здесь все твердо уверены, что вечерами я хожу на концерты Эдиты Пьехи, а когда не там, то в Эрмитаже.

– Да не. Я все равно к тебе собирался. Поможешь с билетом?

Витка – сержант милиции, работает в линейном отделе на вокзале. Все знают, что если нужен билет на поезд – это к нему.

– Чего же не помочь? Таксу ты знаешь. Лучше скажи, не хочешь с бреднем походить?

Только сейчас я заметил, что поодаль лежит свернутый бредень, сумка, ботинки.

– Сейчас вернусь.

Я примкнул лодку на цепь. Собрал удочки, сумку с уловом, и прочее барахло, и пошел к бабушке. Она, увидев улов, засмеялась, порубит уткам на корм. Я взял дедовы ботинки, сказал, что пойду с Воробьем. С бреднем пройдемся.

Там уже вертелась его десятилетняя сестра Танька. В лове с бреднем нужен третий. Выбирать из сети улов. Мы обулись, и полезли в воду.

Пока разворачивали снасть, Воробей рассказал, что сговорился с кумом. Но кум, Серега Вешняков – племянник усопшей директора райпо, ему не до раков сейчас.

В ходьбе с бреднем главное – не спешить. Поэтому, хотя прошли едва пару километров, вылезли на берег мы спустя часа четыре. Но оно того стоило. Полное ведро крупных раков. Щука, сдуру угодившая в сеть, и несколько крупных рыбин.

Пошли к нам на двор.

– Баба Аня! – заорал Витька. – Я тебе рыбы принес.

– Спасибо милок, – засмеялась бабушка. – А то эти городские только воду баламутят, никакого проку.

Залили раков водой из колонки во дворе. Я взял у бабушки соли, перцу, лаврушки. И ушли опять на берег. Разложили бредень сушиться. В тени разросшейся тютины (так здесь называют тутовник), расположились на ветерке. На старом кострище, где я топил битум, поставили ведро с раками.

Витька разлил по полстакана водки. Я подумал, что каждый день здесь киряю. Хоть чуть-чуть, но каждый день.

– Ну что? Со встречей?

И мы накатили. Дул легкий ветер, ослепительное солнце отражалось в воде. За рекой расстилалось огромное, теряющееся вдали поле. Шумели камыши, орали лягушки, и, не останавливаясь куковала кукушка.

Я закурил, а Воробей начал колдовать над покрасневшими в ведре раками. Попутно трепались обо всем и не о чем. Я рассказывал, как уволился, и что теперь, наверное, буду учиться в Питере, поближе к маме. Он жаловался на жизнь и службу. Говорил, что так, как сегодня, хорошо если раз в пару месяцев удается отдохнуть. А то все нагружают и нагружают. Я, Колян, и не против. Но мне б в угрозыск перейти. Да кто ж возьмет.

Раки оказались достойны мишленовских звезд. Но все равно мы все съесть не смогли. Часть отдали бабушке, часть Витька унес собой. Я сбегал, принес ему сорок рублей. Мы договорились, что он, если получится, купит мне СВ. Достали меня люди, Вить. Хочется тишины.

– Я бабуль, посплю пойду. А то что-то я наклюкался.

– Да уж, – пробурчала бабушка. – Работник из тебя сейчас никакой.