Текст книги ""Фантастика 2026-208". Компиляция. Книги 1-28 (СИ)"

Автор книги: Сергей Плотников

Соавторы: Юлия Андреева,Квинтус Номен,Майя Фар,Ярослав Васильев,Адель Гельт
сообщить о нарушении

Текущая страница: 224 (всего у книги 349 страниц)

– Спасти клан, – снова не соврал я. Догадку ведь нельзя считать ложью?

– Но что-то пошло не так, – отчего-то посмурнел завлаб. – Насколько далеко в прошлое ты провалился?

Эх, знать бы тебе, товарищ Колобок, насколько «не так» и «что именно пошло»!

– Уместнее второй вопрос, – ответил я. – Тот, который вы пока не задали: «из какого года я вернулся обратно».

Может, и правда получиться съехать на путешествие в прошлое?

Это как-то менее опасно, чем переход между мирами: мало ли, кем я был до пржесидления! Может, каким-нибудь демоном из особо опасных, таких, с извращенной логикой – тем, кто может натворить дел даже после того, как перенос лишил его адских сил?

Во всяком случае, на Земле меня уже держали бы в особой камере – и каждый день допрашивали. Здесь же власти – и наука – проявили удивительную беспечность.

– Так, и какой же это был год? – завлабу было так интересно, что аж прямо не терпелось. – И сколько ты жил в том, скажем так, времени?

Врать было нельзя, сказать правду – страшно. «Две тысячи тридцать пятый» – это будущее, не прошлое: мало ли, чего захотят местные власти и ученый люд от того, кто вернулся из грядущего. Надо было придумывать подмену – прямо здесь и сейчас… И тут меня осенило.

В этом мире ведь не знают ислама – на Тверди нишу мусульман занимают христиане-фомиты.

То есть, некий переезд из Мекки в Медину так и остался рядовым событием, почти ни на что не повлиявшим, и само понятие «хиджра» тут незнакомо. Значит, так и будем плясать – от печки до лавочки.

– Я прожил вне этого тела четыреста лет, – совершенно честно ответил я. – Год же, из которого я перенесся сознанием – одна тысяча четыреста пятьдесят восьмой.

Глава 7

Вот, значит, я выложил чистую правду – и даже всю правду!

Завлаб завис – будто старинный счетник, занятый непосильно сложной задачей. Он так и сидел, мой недавний начальник: молча глядел в какую-то точку прямо перед собой и почти не шевелился.

Прошло минуты три или вроде того: я успел сжевать пару печений – не от жадности и обжорства, а только ради того, чтобы убить время и успокоить нервы.

– Четыреста лет, – отмер Иватани Торуевич. – Четыреста! И так давно… Ты ведь должен помнить такое!

– И о таких, – вовремя ввернул я. – Вы ведь понимаете, что обетов на моей душе больше, чем на иной собаке – блох?

– Серьезные ли обеты? – в завлабе очнулся ученый. Вместе с ученым окончательно пришел в себя и он сам.

– Серьезнее некуда, – сурово кивнул я. – Ни снять, ни обойти не получится: традиция утрачена начисто.

– Проверял? – хитро прищурился Колобок.

– И не раз, – я развел руками: мол, обескуражен, но что поделать.

– Хорошо, – неожиданно согласился Пакман. – К этому вопросу мы вернемся потом.

Завлаб укатился в дальний угол и снова стал возиться с бумагами.

Ну, как – дальний: не такая уж она и большая, бывшая моя лаборатория. Моя – это в смысле «та, в которой я работал».

– У меня один вопрос, – спросил я чуть громче, чем до этого говорил. – Мы с Вами, Иватани Торуевич, познакомились несколько позже этой самой, – я ткнул в график, – точки Эс-два.

Тот даже не обернулся.

– Это еще не вопрос, – пожал плечами Пакман. – Давай без предисловий, наверное.

– Тогда вот: откуда все это? Цифры, графики, аналитика? – я все еще сомневался, что Колобок – при всей своей умственной мощи – догадался обо всем заранее.

Эта дверь не скрипела – как и все прочие в здании главного городского морга. Она открылась почти бесшумно, едва прошуршав уплотнителем по кафельному полу. Поэтому нового гостя я не услышал – просто почуял сквозняк. Оборачиваться не стал, потому, что не чуял угрозы.

– Понимаешь, в чем дело, – сообщил новый голос из-за моей спины. – Всех, кто учится в БУРСА, обязательно обследуют, и во время учебы, и через некоторое время после ее окончания.

– Обследуют? – я не понял и не обернулся. Нравится говорить с моей спиной – так на здоровье! – На предмет чего?

– Возможно, это паранойя. Моя, личная, но островитяне, – был ответ, – любят баловаться подменышами. Целая индустрия на это работает, под крылом разведки. Древняя магия неблагого двора…

– Значит, обследуют, – я продолжал говорить с пустым столом – смотрел прямо перед собой. – На случай инфильтрации? Как я понимаю, негласно? Я не стал исключением, и вы ничего не нашли.

– Вернее, не стало твое тело. Нашли же… Сам только что видел. Видел ведь?

Второй вопрос был адресован уже не мне, но Пакману.

– И видел, и понял, – ответил завлаб, все еще копаясь в бумагах.

Новая интересная тенденция: говорить спинами, не иначе. Надо бы ее поломать – мне такое не по душе.

Я развернулся к вошедшему. Не то, чтобы я сразу не узнал голос, но нужно же было сохранить интригу!

Помните, я гадал? Кацман, мол, или Марик? Ждал, что следующим будет кто-то из них…

А вот и нет: это оказался мой хороший знакомый, почти патрон и меценат (уже без всяких почти) – Рикардо Алонсович Баал.

– А мы тут поговорили, – Колобок тоже повернулся лицом – уже к нам двоим – и подкатился ближе. – Оказывается, что…

– Иватани Торуевич! – насмешливо отозвался Баал-младший. – Неужели вы всерьез полагаете, что я не знаю о важных делах, творящихся в моем Институте? Что не слышал вашего с уважаемым Иваном Сергеевичем разговора?

Новая сцена: те же и тролль, изумленный донельзя.

Нет, я так-то сразу понял, что Институт, который морг, структура не совсем государственная – но не до такой же степени? А, и еще мне не понравилось вот это вот, про «слышать разговор».

– И много здесь скрытых… Эм, устройств для передачи звука? – спросил я вовсе не о том, о чем собирался сначала.

– На всю комнату – три электрических и два волшебных, – не стал отпираться аристократ. – Очень уж сложная ситуация с вами, Иван Сергеевич. Уже, конечно, была, но минут тридцать нервотрепки вы нам обеспечили.

Я задумался, и вот о чем: никогда не надо полагать окружающих глупее себя! Ведь сто же раз сам себе обещал не считать твердянцев простофилями, ан нет.

– Допустим. Но представим на минуту, что я оказался тем, кого вы опасались, и не подменышем, но…

– Вы, Йотунин, как-то применили термин: «низшие сути», – ответил Баал. – Термин незнакомый, но крайне верный, так вот, я у вас его, уж извините, увел и теперь использую сам. На случай же неприятностей – здание обложили. Пять звезд боевых магов, автоматчики, боевые винтокрылы, даже один танк.

– Если бы я был не я, а демон, пусть даже среднего порядка, танк бы не помог, – проворчал я. – Была бы тут новая хтонь с особой атмосферой.

– Учтем, – очень серьезно кивнул Рикардо Алонсович. – В следующий раз – непременно. Хотя лично я бы не хотел повторения ситуации. Нервные клетки, знаете ли, не восстанавливаются!

– Это неправда, – возразил я. – Они тоже клетки, как и во всем остальном организме. Поломанная нейроструктура не соберется заново, это верно, но для такого капитального слома нужно что-то пострашнее, чем полчаса нервотрепки.

– И это тоже учтем, – снова кивнул Баал.

А потом мы – все трое – пошли общаться с еще одной важной персоной.

– Пойми, Ваня, – Колобок снова перешел на дружеский тон, и это было хорошо. – Твоя история не то, чтобы больше не поражает, но пугать перестала точно. Вселенцы – редкость невеликая, даже тут, по сервитуту, парочка гуляет, и никто ничего плохого им не делает.

– Однако, – догадался я, – есть что-то такое, чем я от них всех отличаюсь?

Баал – я увидел это краем глаза – посмотрел на Пакмана торжествующе. Поспорили они, что ли?

– Именно, – согласился Иватани Торуевич, – как раз этот вопрос мы и будем сейчас обсуждать.

Мы поднялись по лестнице и добрались до знакомой двери.

– Иван Иванович ожидает, – сухо сообщила почти копытная секретарша. – Час уже, как начал ожидать, и так до сих пор.

Обиделась она на меня, что ли? Или не на меня? Или она все время такая? Впрочем, интерес мой был чисто умозрителен: по работе мы почти не сталкивались – теперь будем еще реже, как женщина она меня не то, чтобы не интересовала, но есть же Таня!

Господин «так сказать» встречал нас во всем великолепии: галстук съехал набок, пиджак был застегнут на одну пуговицу (причем – не на ту!), свежести сорочки мог позавидовать иной работник скотного двора.

Еще в кабинете витал spiritus vini: несло то ли от самого директора, то ли от открытой бутылки пойла, стоявшей на начальственном столе.

Прозрачная бутыль, красная этикетка… Я присмотрелся и понял, какие руки приложились к разливу и упаковке. Белые, так сказать, длани.

– Зд… Равствуйте! – да, и голос тоже звучал не очень уверенно. – Рд… всвидть!

Вот тут мне стало совсем непонятно.

Директора себя так не ведут, Земля там или Твердь. Законы человеческого общежития всегда одинаковы: в верхи общества прорываются, во-первых, умные, во-вторых, ответственные, в-третьих, беспринципные.

Даже двух качеств из этих трех уже бы хватило для того, чтобы пьянствовать, как минимум, не на рабочем месте.

Кроме того, убраться до такого состояния всего за час? Я был иного мнения о номенклатуре, хоть земной, хоть местной.

– Иванов, извольте объясниться, – Баал-младший не был криомантом, но голосом его сейчас можно было морозить что угодно – от воды до жидкого металла. – Отчего вы в таком непотребном состоянии?

– А ты кто такой? – пьяно выпучил зенки господин Так Сказать. – На каком, собстно, основании?

– Да вы совсем укушались, вашбродие, – старорежимно (вернее, вполне в тему – с учетом иного мира) сообщил Иватани Торуевич. – Или протрезвить?

– Нинада, – ответил Иванов. – Мне тпрь ничо нинада. Буду пагибать маладым!

Все будто замерло: так иногда бывает. Вроде и идет время, и события следуют своим чередом, течет по венам кровь и бьются сердца, но нет.

Вот стоял господин Баал. Взгляд его, обращенный на пьяного в дрова директора института, был исполнен брезгливого сострадания: сразу и «как ты дошел до жизни такой» и «нельзя же так».

Вот Иватани Торуевич Пакман. Сейчас он смотрел на меня, и потому на лице его я читал сомнение – мол, «или правда протрезвить?». Решения он ждал, отчего-то, от меня.

Вот стоял, качался наш внезапный пьяница. Его я уже описывал, ничего принципиально не поменялось: разве что, добавилась гримаса жалости к себе, любимому.

– А я уже птался, – все так же пьяно сообщил Иванов, тыча пальцем куда-то в сторону. – Прбовал. Осечка!

Я проследил взглядом за перстом указующим. На светлого дерева журнальном столике особенно заметной была черная загогулина большого пистолета. Модель мне признать не удалось, но в тот момент я и не думал о подобных мелочах.

– Нстреляит! – поделился директор института.

– Присядьте, Иванов, – строго потребовал Рикардо Алонсович.

– Господин Йотунин, – это аристократ обратился уже ко мне. – Нет ли в вашем арсенале заклятья, способного…

– Как не быть, – криво усмехнулся я. – Вам как, с гарантией до стеклышка?

– А можно как-то еще? – заинтересовался другой наш собеседник – то есть, Пакман.

– Можно тоже с гарантией, но чтобы потом помучался, – ответил я. – И похмелиться не давать.

– Ну нет, мы ведь не звери, – видно было, что Баал, все же, сомневался – но к его чести, не дольше пары секунд. – Просто протрезвите, и мы поговорим про всякое. И про «что случилось», и про «как так вышло», и даже о том, кто я такой.

– Усадите его, в самом деле, – попросил я. – А то пол неровный, углы острые.

Иванов рухнул в кресло, специально поставленное для отдыха. Я присмотрелся к нему внимательно – особым своим зрением.

– Батенька, да вы алкоголик, – пробормотал я себе под нос. – Впрочем, это мы исправим.

Дальше было не одно заклятие, но целый комплекс. Правда, перед этим…

– Литр воды, – я вернулся к двери, высунулся в приемную и озадачил секретаря. Та скривилась – мол, «командуют тут всякие», но вскоре явилась с графином в руках. Я забрал стеклянный сосуд – пока он был у меня в руках, я успел сделать все, что требовалось.

– Господа, – я обратился к Баалу и Пакману. – Пожалуйста, заставьте нашего страдальца выпить не менее четырех стаканов воды. Конкретно – вот этой.

– А она что же, какая-то особенная? – любопытство Иватани Торуевича оказалось величиной неснижаемой.

– Теперь – да, – ответил я. – Почти никакой магии: просто напоминаем организму о том, что он умеет и сам.

– Ферменты? – осведомился младший Баал.

– В том числе, – согласился я. – Напоите его уже!

Три стакана – а, нет, даже четыре – Иванов заглотил послушно. Такая, знаете, стадия опьянения, когда пациент уже всех любит, на все согласен и вот-вот уснет.

– Ну все, теперь ждать. Недолго, минуты три.

– А он эту воду не того? Не этого? – обеспокоился Колобок.

Ну так-то я его понимаю. Пьяный начальник – куда ни шло, начальник обмочившийся – уже ни в какие ворота.

– Не извольте беспокоиться.

Я вышел в приемную.

Девушка смотрела на меня совсем не так, как до того: выжидающе и умоляще.

– Скажите, Иван Сергеевич, – надо же, даже вспомнила, как меня зовут, – с ним ведь все будет в порядке? А то он же совсем не пьет, ему нельзя…

Стервозина, говорите? Копытная? Да тут, товарищи, закрутились мало не шекспировские страсти: я вот не помню, кстати, ни того, женат ли наш директор, ни какая фамилия у его секретаря. Запросто может быть так, что «женат» и «не Иванова»!

Это был очередной урок самому себе: не суди, не разобравшись.

Вернулся обратно и осмотрел подопытного. Зачем-то взял пульс: нормальный такой, наполнение, частота. Я, конечно, не врач, но четыреста лет жизненного опыта все равно себя окажут, не увернешься!

– Все, господа, директор в кондиции, даже голова не болит… Не должна, – посулил я. – Спрашивайте.

Первым слово взял Баал – на правах мецената, аристократа и фактического хозяина института.

– Иван Иванович, – тоном увещевающим, почти мягким, попросил он, – расскажите, пожалуйста – что это было?

Иванов приподнялся в кресле, поерзал, уселся обратно: теперь выпрямив спину.

– Надо же, – удивился он вместо ответа. – Действительно, так сказать, не болит.

– Иван Иванович, – в голосе Рикардо Алонсовича возникла некая укоризна.

– Так, – собрался тот. – Давайте по порядку. Кто может выглянуть в окно? Только осторожно, мало ли – вдруг снайперы?

– Ну, я могу, – я пожал плечами. – Снайперы… Тоже не проблема.

Голова моя и торс окутались синеватой пленкой силового поля. Я подошел к окну, и, чуть привстав на цыпочки, посмотрел сквозь стекло.

– Улица, – транслировал я куда-то себе за спину. – Дома, вон. Погода хорошая.

– Йотунин, не паясничайте! – я не видел сейчас лица Иванова, но очень хорошо представлял, как тот поморщился. – Не об этом вопрос.

– Две звезды каких-то боевиков, отсюда не видно, – продолжил я. – Танк вон, поехал куда-то по улице. Снайпера, кстати вижу. Даже двоих – на соседней крыше, пакуют винтовки.

– Это пироманты и демонолог с учениками, – пояснил Баал. – Наши парни, если о волшебниках. Снайперы – наемники, самые дорогие, какие нашлись на бирже.

– Ну да, лаэгрим, – согласился я. – В общем, ничего необычного не вижу.

Доводилось ли вам наблюдать мужскую истерику? Не краткий выкрик, после которого мужик быстро приходит в себя, но долгую такую, на разрыв, прямо скажем, настоящую и страшную?

В общем, Иванов взял слово, и держал его долго: нам троим (вернее, четверым – дверь была приоткрыта, и я был сейчас уверен, что за стеной греются кое-чьи симпатичные ушки) оставалось только внимать.

Оказалось, что последние полгода Иванов жил как на иголках: постоянно ждал какой-то беды.

Что беда все равно подкралась незаметно.

Что сильный стресс помешал директору, что называется, своя своих спознаша: он был уверен в том, что боевики – чьи угодно, но только не дружественного клана.

Что он, директор, знал о сложном разговоре, который должен состояться в стенах морга, он же институт: том самом, с моим участием.

Что не сопоставил боевиков и разговор – поскольку до упора не верил в мою потустороннюю сущность, и, кстати, не верит в нее до сих пор.

Что был уверен: ни надежно спрятать, ни уничтожить ценные документы он попросту не успеет – хотя бы потому, что на это нужна магическая санкция кого-то из основной ветви рода Баал.

Что пытался застрелиться, но пистолет дал осечку.

Что так-то он вообще не пьет, ему нельзя, но вот сейчас…

Примерно на этом месте Иван Иванович сорвался, так сказать, на совсем бессвязный речитатив, прерываемый эмоциональными всплесками.

Мы молчали – только переглядывались.

– А я не пью! Не пью же! – в очередной раз выкрикнул директор. Возможно, что директор – бывший.

Честное слово, лучше бы пил. И курил.

Наконец, Иванов утомился: начал заговариваться, пошел по второму кругу, запутался, умолк.

Смотрел он теперь как бы внутрь себя – не ожидая от собравшихся ничего хорошего.

– У нас были некие планы, – Баал вновь заговорил первым. – Надо было поговорить – о господине Йотунине и с его участием. Однако сейчас я понимаю, что беседа… Будет несколько иной.

Иванов не отреагировал почти никак – разве что, дернул веком.

Пакман откатился к стульям, выставленным вдоль дальней стены и занял одно из сидений.

Я просто ждал продолжения.

Рикардо Алонсович вынул мобильный телефон – какой-то новой модели, небольшой, плоский, с клавишами, прикрытыми крышечкой.

– Двадцать два семьдесят четыре, – проговорил он, дождавшись, когда на той стороне поднимут трубку. – Звезду магов жизни на мою засветку, здание морга, кабинет директора. Срочность высокая, столкновение не ожидается. Техническое обеспечение по профилю «перекрестный допрос». Выполняйте.

Я почуял: натянулась ниточка, протянутая от ментальной сферы аристократа основной ветви к младшему побочному члену рода. Я понял: один из тех, кого мы ждем – Салимзянов.

– Нам нужен доктор, – пояснил Баал, разорвав соединение. – Не менталист, – он поморщился, – но так, на всякий случай. Мало ли, всякое бывает: есть сложные вопросы.

– Например? – вскинулся Иванов.

Стало видно, что он окончательно пришел в себя.

– Например, вы, господин пока-еще-директор, расскажете о том, чего такого вы ждали, – уточнил Баал. – Те самые последние полгода.

Глава 8

– Этого «чего-то», так сказать, половина Казни ждет не дождется, – директор института начал говорить сразу – не дожидаясь начала допроса. – И каждый, кто ждет – по разным причинам.

– Стоп, – весомо потребовал Рикардо Алонсович. – Господин директор, при всем уважении, – аристократ сделал лицом гримасу, прямо говорящую: уважение покинуло комнату и покамест не вернулось, – стоит соблюсти протокол. Дождемся специалистов.

– Тогда, – искательно спросил Иван Иванович, – могу ли я привести себя, так сказать, в порядок? Умыться, причесаться…

– Сменить, – это уже Пакман повел носом, – сорочку.

– И сорочку, – кивнул протрезвевший директор.

Если бы я был начальник конторы, занимающей целое здание – кстати, не одно – мой рабочий быт был бы устроен ровно так же. Кабинет Иванова оказался целым комплексом – приемная, собственно кабинет, отдельная комната для совещаний, еще более отдельный закуток для отдыха… В него мы и направились, сначала Иван Иванович, следом – Иван Сергеевич.

Получилось это так.

– Присмотри за ним, пожалуйста, – вежливо и негромко попросил меня Баал после того, как за директором института закрылась неприметная дверца. – Вот прямо присмотри. А то мало ли – вдруг он нестабилен?

Да, так и попросил, на «ты».

– Моя магия, – согласился я, – на мне и контроль. И правда, пойду.

Вошел в комнатку следом за директором: Иванов не удивился.

– Понимаю, – вздохнул он. – Мало ли. Вдруг у меня тут еще где-нибудь пистолет?

– Самоубиваться вы не планируете, – я покачал головой. – Такие вещи я вижу наверняка, и здесь не за этим.

После чего – без спросу – открыл холодильный шкаф, нашел там бутылку минеральной воды и извлек ту наружу.

– Вам надо много пить, – пояснил я. – И соли еще насыпем, чтобы получилась регидратация.

Иванов снял пиджак, подержал тот на весу, принюхался – и бросил вещь на диван.

– Проще сжечь, чем постирать, – пояснил он. – Кстати, отчего вы решили, будто я не хочу наложить на себя руки? Вдруг, стоит вам выйти, я…

– Хотеть – это одно, – я занял доминирующую позицию: встал посередине комнатушки, принял почти надменный вид, сложил руки на груди. – Планировать такое всерьез – совсем другое. Для юношеского позерства вы – слишком взрослый человек, для внезапного порыва – слишком трезвый. Теперь, – не удержался я, – трезвый.

Знаете, зачем это все? Чтобы отвлечь.

Иванов – не только администратор, он еще и ученый. Он сам о том говорил, да и у меня были и возможности, и поводы убедиться, так что я знал – не врет.

Он ученый, а значит – дайте человеку новую проблему или тему и от дурных мыслей он уйдет совсем сам.

– Выделяют двенадцать признаков возможного суицидника, – да, я выдумал эту дюжину прямо из головы, но директору о том знать незачем. – Семь волшебных и пять биологических. Сейчас я не вижу ни одного.

– Может, заклятие или химия? – спросил он с интересом. – Мало ли!

– И волшебство, и науку видно сразу, – отверг я версию. – Еще раньше, чем те двенадцать признаков.

Вы думаете, мы просто так стояли и общались? Нет, конечно.

Директор успел – скрывшись на минуту за ширмой – переменить рубашку, умыть лицо, навести порядок на голове и даже перетянуть брючный ремень сразу на две дырки.

– Что-то я похудел, – пожаловался он мне. – Никогда такого не было!

– То ли еще будет, – посулил я, имея в виду второй стакан воды… Уже не совсем воды. Да, поданный стакан он осушил – морщась и залпом, потому как вышло очень невкусно.

– Скажите, – директор поставил сосуд на стол. Стук вышел громким. – Все эти навыки, знания, они – оттуда?

И сделал этак бровями: откуда именно – понимай как хочешь.

– В том числе, – согласился я. – Но только…

Договорить мне не дали – в дверь постучались, решительно и имея право.

– Спецы прибыли, – сообщил Пакман, воздвигаясь в проеме. – Пора.

И мы пошли обратно: посвежевший Иванов и не все сказавший Йотунин.

Допрос описывать не стану.

Баал нарочно попросил сохранить секреты, его самого и его людей. Просто отмечу: допрос был, и ничего особенного с господином Так Сказать не сделали – вдумчиво расспросили, через слово сверяясь с полиграфом, да и все.

Потом простились с хмурым директором (мы трое и группа спецов), мило улыбнулись заплаканной девушке (только Баал) и пошли куда-то (опять мы трое – сотрудников аристократ отпустил).

Шли по коридору – одному из многих, только по второму этажу. Пришли к новой двери.

Дверь была – что надо дверь: почти три метра в высоту, почти полтора в ширину, целиком из металла – то ли черной бронзы, то ли другого волшебного сплава. Таблички на двери не оказалось, как и дверной ручки.

– Добро пожаловать в мой кабинет, – пригласил нас обоих Рикардо Алонсович. – Сейчас открою.

С этими словами младший Баал достал из кармана авторучку – только с нерабочего ее конца показалась тонкая короткая игла, нечто вроде ланцета для забора крови. Игла светилась: ярко, бело, непросто.

Каплю крови, добытую из пальца, хозяин института размазал по двери – почти не глядя и не делая нарочитых жестов. Дверь открылась, сначала треснув ровно посередине, потом – раздвинув половинки в стороны.

Получился чисто космический люк из визио-постановки о далеких звездах, и пневматика шипела ровно так же, как когда-то на экране.

Второй за сегодня кабинет начальства оказался точно таким же, как и первый. Площадь, высота потолка, даже мебель – кроме огромного сейфа, занявшего один из углов.

Я сделал удивленное лицо.

– Что? – Баал понял меня правильно. – Я редко здесь бываю, и кабинет – так, чтобы был. Ничего особенного.

Дверь высшего класса защиты, клетка товарища Фарадея, вмурованная в стены, и фонящий высшей криомантией сейф – они мне, конечно, почудились. Впрочем, люди играют в игры – не станем им мешать.

– Садитесь, пожалуйста – то ли предложил, то ли потребовал хозяин кабинета и института. – Разговор будет или долгим, или непростым.

Ну не спорить же? Тем более, что нечто подобное чуял уже и я сам. Поэтому – уселись.

– Итак, что нам известно, – младший Баал начал немного издалека. – То страшное событие, которого ждал уважаемый Иван Иванович – это официальная война, вернее, ее начало.

– Больше вам скажу, – я решил вмешаться и вмешался. – Даже я сам не просто ждал войны, я удивлялся тому, что ее еще нет! Интересы, территории…

– Ресурсы, – спокойно кивнул Рикардо Алонсович. – Все верно, но есть нюанс.

Я улыбнулся – глубоко внутри себя. Нужный анекдот пришел на ум сам собой – как и понимание: Баал серьезен, не шутит.

– Совсем недавно, – продолжил аристократ, – я опасался не столько самого буйного семейства, сколько их возможных союзников.

– Потому, – перебил я, – что бодаться с опричниной, пусть даже линейной – это встать против Державы и Государя. Сначала не получится, потом будет поздно.

– Как ты это понял? Ну, про линейщиков? – это уже был Пакман.

– Иватани Торуевич! – укоризненно протянул я. – Это вы меня спрашиваете? После операции «спасение рядового Колоб»…

Я решительно осекся.

– То есть, «Пакмана» и ее несомненного успеха?

– Догадаться было несложно, – заключил Баал. – И да, Иван Сергеевич, вы полностью правы.

Для начала, род Шереметьевых возник и вырос на Шелковом Пути, поэтому транспорт, грузы и логистика – их изначальная, современно скажем, тема. Они гидроманты, а реки, моря и озера – лучшая транспортная среда! Была, до недавнего времени.

– Таким сам Бог велел дружить с линейщиками, – в тон подхватил я. – Налицо смычка государства и крупного капитала!

Тут я понял: меня немного занесло и сейчас одного там тролля станут бить. Совсем чуть-чуть, не до кровавых соплей – пара-тройка подзатыльников, но это все равно больно и обидно.

– Вы бы, Иван Сергеевич, осторожнее, – начал Баал. – Люди все разные, мнения – тоже. Мало ли, кто что услышит и как-то не так поймет?

– Проще говоря, – поддержал его Пакман, – Ваня, не борзей! Какая еще смычка? Кто обвинит государеву опричнину в том, что ее можно купить? Точно не я, и тебе не советую.

– Кроме того, – это опять был Рикардо Алонсович, – я вам не…

Унижали меня долго, обстоятельно и со вкусом. Прошлись и по моему видовому отличию, и по связям с криминалом, и по неумению застроить даже собственных соклановцев и соплеменников.

Я узнал, что занимаюсь всякой ерундой, а не руковожу кланом. Что лезу не в свое дело и балуюсь опасными вещами. Что пора, наконец, приходить в ум и делать то, чего ждут от чело… То есть, тролля умного, знающего, а главное – взрослого.

– Четыреста лет опыта, Иван Сергеевич! Четыреста! – надрывался Иватани Торуевич. – В одну из самых опасных эпох человеческой истории! Мне казалось, уж эти годы должны были научить вас и осторожности, и дальновидности. Что это, скажите мне – или гормоны?

– Это личное могущество, – признался я. – Скажу честно – кстати, можете включить полиграф – что мне не было равных в моем окружении. Врагов тоже не было, а те, которые нашлись – быстро кончились. Великая сила… Она расслабляет.

– Не упертый и наглый юнец, но излишне могучий старик? – пошутил Баал, и я понял – все, порка кончилась.

– Именно так, – ответил я.

Мы вернулись к главной теме.

– Три вопроса, – начал я. – С позиции могучего опыта.

Оба собеседника кивнули – слаженно, почти в унисон.

– Первый: как я понял, мы опасались дружбы линейной опричнины и Шереметьевых. Теперь – не боимся. Почему?

– Ваша война, Иван Сергеевич, – пояснил Баал. – Сегодня с утра столько всего случилось, я просто забыл предупредить.

– Что – война? – я не то, чтобы совсем не понял, но надо было уточнить.

– Завтра объявят официально: дворянских дел приказ согласовал войну между Шереметьевыми и Сары Тау. Согласовал и разрешил – до вас это доведут позднее, часов в десять завтрашнего утра.

– Постойте! – не понял Пакман. – Я ведь читал Уложение, совсем недавно! По нему война начинается в одну минуту первого ночи нового дня…

– Я как раз о том же. Наш друг Йотунин должен начать воевать в десять утра, в то время, как Шереметьевы – на десять часов раньше. Без одной минуты, но на десять часов.

– Опричнина не может помогать одной из сторон конфликта? – уточнил я.

Баал развел руками – «а что я могу сделать?».

– Плохая новость, – решил я вслух.

Поясню.

Линейные опричники – это враги, причем почти очевидные: я ведь помню слова полковника Кацмана о планах линейщиков на мост. На мой мост!

И вот, одним крутым неприятелем стало меньше.

Дальше? Намекну – Кацман и Радомиров, а также весь доблестный летный состав КАПО – тоже опричнина.

Означает ли это, что дальше придется самим – без поддержки державы? Нет, клан справится и так, но к хорошему быстро привыкаешь!

– Отчего эта новость – плохая? – удивился Колобок. – Как раз наоборот! Вряд ли клан Желтой Горы и союзники – эти, как их, грузовозы, название еще неприличное…

– Мы поняли, о ком вы, – Баал кивнул за нас двоих.

– Так вот, если линейщики не будут совать палки в колеса, все только обрадуются!

– А Кацман? А КАПО? – я повторил вслух то, о чем только что думал. – Их можно заменить, но я не знаю, как!

Это еще товарищ Сталин сказал: мол, у нас нет незаменимых людей.

Еще он отметил – тогда же, во второй части фразы, что велики могут быть сроки и цена замены…

О последнем вспоминают редко. Товарищ вождь остался в народной памяти автором афоризмов едких, метких и коротких! Все прочее просто предпочитают не вспоминать, вспомнив же – побыстрее забыть.

– А зачем их менять? – вступил Рикардо Алонсович. – Они никуда не денутся. Это если вы, Иван Сергеевич, не решитесь вести войну на чужой территории.

– Малой кровью, могучим ударом? – меня передернуло. – Ну уж нет уж.

Знаем мы, чем кончаются такие заходы. Лично я – знаю, потому, что наблюдал живьем.

– Так и запишем: экспансии не будет, – пошутил Колобок.

– В самом начале не будет точно, – уверил я высокое собрание. – Тем более, если выход на оперативный простор чреват… Просто чреват.

– Ну и правильно, – не стал спорить Иватани Торуевич.

Баал тоже согласился, но уже молча.

– Второй вопрос, – вспомнил я.

Если эти двое надеялись сбить меня с толку и запутать кружевами слов, то вот им фига, а не надежда! Я сказал – «три вопроса», значит, вопросов будет три, и плевать мне, так-то, на привычный местным дуализм.

– И почему я уверен, – проворчал аристократ, – что мне не понравится то, о чем ты спросишь?

– Совершенно правильно, – я нехорошо ухмыльнулся. Не все же этим двоим надо мной измываться! – Скажите, Рикардо Алонсович – какое участие в грядущей войне примете лично вы? Ну и Бавлы – заодно, тоже.

– Кроме того, что уже принял? – он посмотрел зло, но я не напугался: был к чему-то такому готов. – Примем. Непременно примем. Тут вы правы, господин Глава – дела вашего клана… Я в них малость заигрался. Выгода, выручка, еще одно слово на «вы» – и они ничего не объясняют. Взялся – тащи, тяжко – тащи сильнее.