Текст книги ""Фантастика 2026-208". Компиляция. Книги 1-28 (СИ)"

Автор книги: Сергей Плотников

Соавторы: Юлия Андреева,Квинтус Номен,Майя Фар,Ярослав Васильев,Адель Гельт
сообщить о нарушении

Текущая страница: 183 (всего у книги 349 страниц)

– Ну, тролль же, шаман. Духи предков, все дела, – перешел, как ему самому показалось, к делу, Наиль. – Вот и у него. Но босс, там какая-то странная история!

– Тут все, ять, странная история, – нервно уточнил босс. – Еще раз, к делу!

– Ну он в натуре же его предок! – зачастил снага. – Эльф! В предках у тролля! Да еще не лаэгрим!

– А кто? – удивился Марик. Ситуация перестала его раздражать, интересовать же – только начала.

– Нолдо! Самый натуральный!

– Этим-то что у нас надо? – удивился снага-старший. – Договор же… Не чтет?

– Он, походу, коней двинул еще до Договора, – ответил подчиненный. – Босс.

– Тогда понятно, чего Индеец такой… Такой, да. Сильный, лысый, посох эльфийский, бубен, вроде, тоже… А, бубен нет? Ну ладно, – согласился Марик, имеющий свои собственные источники информации.

– В посохе череп! – обрадованно дополнил Гвоздь. – Того самого эльфа! И, босс, это в натуре Гил-Гэлад!

– С одной стороны, хорошо, – заключил снажий босс, отправляясь в недальнее путешествие к любимому бару, встроенному в стену, – что над Индейцем нет нынешних лаэгрим. Лезть в разборки и расклады остроухих… Сам не хочу, и тебе, внучек, не дам.

– С другой? – несколько осмелел внучатый племянник, обрадованный родственным обращением.

– С другой… Пока тормозни с выяснением, – был ответ. – Постережемся. Родовой шаман, да еще тролль-алхимик, да с родовой примесью настолько сильной эльфийской крови… Н-да.

Вынырнул из глубин чужого разума, да озадачил свой собственный.

«Обмануть меня нетрудно, я сам обманываться рад»… Так, кажется, писал классик, в этом мире тоже хорошо известный. Только не хэ-эс-эс – гном.

И всего-то стоило пару раз опустить эпитет «признавший», говоря о своем новоявленном духовном предке!

Глава 29
Нашли, и чего?

«Дует с полуночи ветер неволи: едем чрез Тверь в кандалах наикрепких.»

Валас Рисиль, поэт.

«Гиблые Двадцать Два».

Из сборника «Уголовные традиции лаэгрим»

[От героя. Сервитут. 3 июля 1985 года, среда]

Не всякий новый опыт одинаково полезен: часто подобного хочется избежать.

Наутро у меня разболелась голова.

В прошлой жизни такого со мной не случалось.

Подчиненные Вано Иотунидзе – когда сам он, то есть я, этого не слышал – тонко шутили: «в голове тролля только кость и камень». Да, в том числе – по этой причине: у троллей никогда не болит голова. Даже случайно. Даже без причины. Даже у тролльих женщин в отдельные дни лунного года.

…В этом мире все сложилось иначе.

Голова болела: настроение – и без того не лучшее – стремительно катилось вниз, имело все шансы пробить нулевую отметку и вылезти куда-то сквозь дно.

– Древней мудрости взыскую, о великий, – несколько шутовским тоном обратился я к духу предка. – Нет ли спасения от мигрени?

– Во-первых, это не мигрень, – педантично уточнил Гил-Гэлад. – Во-вторых, не знаю.

Я завязывал шнурки.

Сначала – наклонился, переждал особо острый приступ боли, завязал шнурок, распрямился.

Повторил: то же самое, в той же последовательности, но уже с другим мокасином.

Собеседник мой все это время то ли думал о своем, то ли ждал моего ответа на незаданный вопрос.

– Чтобы ты, да не знал? – я сделал вид, будто сильно удивлен.

– Тем не менее, – ответил дохлый эльф. – У перворожденных, знаешь ли, проблем подобного толка не бывает – или я просто о тех не помню, слишком давно уже был живым. И не только поэтому – тут мы с тобой схожи.

– Схожи – не одно и то же, – парировал. – Ты таков на самом деле, я же – нет.

– Ты ловко притворяешься. Или считаешь, что ловко.

– Уймись, зануда, – потребовал я, запирая за собой дверь квартиры.

Пока шел – пешком, по многажды хоженой дороге, головная боль моя почти прошла. Или, вернее, затаилась, немного напоминая о себе в ответ на особенно резкие уличные звуки: скрежет механизмов, крики жертв, одинокие выстрелы.

Шеф появляется на работе намного раньше, чем я сам. Трудового порядка я, притом, не нарушаю: как записано в договоре – «рабочий день с девяти утра» – так и являюсь на службу.

Это Колобок норовит вскочить ни свет, ни заря – и сразу катится в сторону работы! Может быть, живет недалеко, и потому добирается быстро? Может, наоборот – и боится опоздать?

Вот и в это утро Иватани Торуевич явился пораньше – и очень меня ждал.

– Ты не поверишь, – начал Пакман, даже не поздоровавшись: небывалое явление. – Его нашли!

Так вышло, что за свою жизнь я овладел мало не десятком иностранных языков – некоторые из которых вполне мог назвать родными.

Мне нравится советский: это не наречие к’ва, но именно этот язык, названный когда-то русским, был мне всегда ближе и роднее прочих. Теперь ситуация не поменялась – только название, даже сам язык остался почти что прежним.

Однако в советском… Хорошо, пусть – русском языке, существует одна проблема: если говорить о чем-то или ком-то в третьем лице, совершенно непонятно, вещь обсуждается или личность!

– Кого – его? – немедленно ошибся я.

– Не кого, что, – парировал Пакман. – Хотя когда-то это был он, в смысле, кто.

Догадаться было сложно, но я – сумел.

– И где он оказался? В смысле, череп Лаэр Лаэрыча?

– Вот тут очень интересно, – ответил шеф. – Тут, у нас. В смысле, внутри той же кассеты, где было и все остальное.

Мы спустились в прозекторскую: я даже успел одеться, а то мало ли.

Я сорвал пломбу с кассеты и вынул содержимое – в этот раз, в полном комплекте.

– Кто-то хотел создать впечатление, – начал я, рассмотрев находку. – Будто голова никуда не пропадала, и это мы сами не смогли ее найти. По безалаберности.

– Или злому умыслу, – дополнил Пакман.

– У этой теории есть всего один минус, – заметил я. Голова отделена от шеи слишком… Неаккуратно, что ли? Хотя тот, кто рубил, бил сильно, точно и зная, что делает. Не скальпель и пила, но топор.

– Еще один момент, коллега, если Вы не против, – очень вежливо начал шеф, обычно называвший меня на «ты». – Я про состояние головы.

– Я заметил, – пришлось согласиться. – Ее… Вымыли?

Действительно: неизвестный злоумышленник обмыл эльфийскую голову довольно тщательно. Как минимум, под мощной струей воды. К тому же…

Я принюхался.

– Не просто вымыли, – подтвердил мои подозрения Колобок. – С моющим средством. Запаха почти не осталось, но вот тут, в волосах, есть немного частиц.

Пришлось идти в соседнее помещение: я ни разу его еще не показывал и о нем не говорил – но так и надо. Нет ничего интересного в небольшом складе нужных вещей.

Там я набрал всякого, после чего вернулся в прозекторскую. Взял голову ранее преставившегося, да и принялся соскребать с той все подряд.

В эту емкость – несколько штук волос с головы. В соседнюю – всего пара и из бороды – вот только не говорите мне, что эльфы не носят бород! Третичный волосяной покров имеется у всех гоминид: пусть тот, что на лице, и считается, отчего-то вариативным… Несколько волосков, совсем мелких и мягких, обрести удалось.

Соскоб кожи в одном месте, в другом. Попытка – удачная – зацепить слизистую через ненадолго приоткрытый рот. Остановился в сомнении.

– Присматриваешься к зубам? – шеф мой снова обрел присутствие духа и заговорил со мной по-старому: на «ты». – Если что, я разрешаю. Рви. Только поглубже какой-нибудь. Семерку, например, благо, у эльфов их – семерок – шесть штук. Слюну еще не забудь. Хотя какая тут теперь слюна?

И тут меня осенило. Так бывает – реже, чем мне того хотелось бы, но бывает.

– Шеф, – сообщил я срывающимся голосом, – я, кажется, знаю, куда девалась голова, зачем ее мыли и почему вернули обратно.

– Плевок! – сразу же догадался Пакман. – Слюна и анализ… ДНК? Откуда ты можешь о таком знать?

– Можно было заиметь стопроцентное доказательство, – горячился я, – а откуда знаю – сейчас не очень важно. Главное – получить улику!

– С которой сразу же лететь туда, гдеобосновался Лаэр-старший! – согласился шеф радостно, но тут же потух, будто залитый ливнем старинный фонарь.

– Эх, а так ведь хорошо было! – принялся сокрушаться завлаб. – Привлечь перворожденных к расследованию, со всеми их возможностями, технологиями… – Пакман сделал паузу, – деньгами! Теперь-то уж чего, раз все смыто.

– Все, да не до конца, – обрадовал я начальство. – Только за бубном схожу, хорошо?

Да, мне опять понадобилось прикрытие.

На ходу я пытался решить: то ли рассказать начальству о том, что нечто нельзя смыть с чего-то до конца, то ли свалить все на древнего эльфа? Кажется, всяк бы выбрал второе, тем более, что и в шаманизме здесь лучше всех разбираюсь именно я.

– Ну? – призрак сделал страшно занятой вид: мол, мы с Пакманом и бубном оторвали его от чего-то важного. – Записывайте, что ли. Дважды повторять не намерен.

Я ловко выхватил блокнот, карандаш и приготовился внимать.

– Череп, будучи единожды доставлен, не покидал более пределов морга, это первое, – сообщил дух. Пакман кивнул, ну и я решил не выделываться, повторив за начальником.

– Затем, с момента смерти трупа… Так же можно сказать? – обеспокоился эльфийский государь, – значит, с момента смерти за голову фигуранта брались два разных человека. Вернее, человек и урук. Орк, ныне живущие таких называют черными. Все прочие, кто работал с усопшим, пользовались перчатками. Хорошими, экранированными, следов не оставляющими.

Я показал – подняв пальцами вверх – собственные руки, одетые как раз в таковые, Пакман снова кивнул.

«Что со слюной», хотел спросить я явно и напоказ, но сдержался. В конце концов, Гил-Гэлад сейчас точно придерживается моих собственных слов, а значит – скоро должен вспомнить и этот вопрос тоже.

– Человек, трогавший голову эльфа, и тот, кто на нее же плюнул – одно и то же лицо, – не подвел меня древний предок. – Материала достаточно, базовые маркеры сообщу под запись – звуковую. Имеется ли некроскоп?

Некроскоп, он же некрофон, он же – прибор, имеющий десятки названий и умеющий записывать некротические сигналы на физические носители, в распоряжении Института имелся. Я знал о том заранее, Пакман же просто подтвердил наличие.

– Слушай, предок, – решил я поторопить эльфа прежде, чем тот ударится в излюбленную свою велеречивость, – а вот тот, который второй. Урук.

– Этот и вовсе неподалеку, за двумя стенами отсюда. Наблюдаю его ясно и четко!

– Надо брать, – решился Пакман. – Только…

– Понятное дело, – согласился я, – что не нам самим.

– Тогда ты пока приберись, – то ли предложил, то ли приказал, завлаб. – Я – за подмогой.

Люблю хорошо ездить – куда больше, чем плохо ходить. Или эта шутка звучит как-то иначе? Не упомню.

Ехали мы хорошо, просто отлично: я опять оказался в одном мобиле с капитаном егерей Кацманом, занял переднее сиденье и радостно таращился в зауженное окно.

Перед нами двигался танк – если они бывают колесными. Тяжелая круглая башня, пушка огромного калибра. Серьезная машина, боевая.

Мы шли вторыми, следом же ехали блиндированный тюремный фургон и еще какая-то бронемашина, чуть попроще и не такая мощная.

– Я вот чего не понимаю, – электрическая машина сейчас не шумела, но я все равно говорил громко, будто пытаясь перекричать мощный мотор. – Стоило ли городить подобный караван ради одного арестанта?

– Это называется «конвой», Вань, – поделился служебной мудростью капитан егерей. – И городить – стоило. Вот скажи мне, – Кацман умел разговаривать, не отрываясь от управления мобилем, – о чем в первую очередь подумает обыватель, кем бы он ни был, увидев такую мощь?

– О том и подумает. О мощи, – понял я. – И что опричнину задирать – себе дороже. И… Наши авалонские друзья называют такое «fleet in being», – раскрыл я перед егерем новую грань своего таланта. – Когда можно вообще не воевать, но представлять – обязательно.

– Ну вот, ты и сам все знаешь, – обрадовался Дамир Тагирович. – Еще вопросы?

– Только один, если можно, – попросил я.

– Давай, – кивнул капитан.

– Вы же, вроде, егерь. Как так получилось…

– … что вместо толпы полицейских или вдвое меньшей группы опричного осназа брать Гуртука явился я один?

Гуртук – это так зовут того самого орка, который трогал голову мертвого эльфа. Трогал, а еще – рубил той шею и старательно, пусть и неумело, намывал получившееся мощной струей воды. Хотя, если кого-то взяла – с поличным – опричнина, говорить о том можно уже в прошедшем времени… Значит, не зовут, но звали.

– Именно этот вопрос я и хотел задать, – скромно потупил очи некий (условно) юный и (почти) лысый тролль.

– Начнем с того, что я не всегда служил в егерях. Или о том я тебе уже говорил? – вдруг решил уточнить капитан.

– Не помню, – я сделал виноватое лицо. – С удовольствием послушаю еще раз, если что.

– Ну, раз с удовольствием, – посмотрел на часы Кацман. – Тогда ладно. Нам ехать еще минут тридцать, как раз успею.

– Известно ли тебе, из каких служб состоит опричнина? – начал, чуть подумав, капитан. – Впрочем, откуда… Да и то, что важно прямо сейчас – Государева Служба Охраны, ГСО. Она, конечно, бережет не только первых лиц, достается и на долю вторых, а также – третьих.

«Монарх, принцы крови, министры» – перевел я для самого себя. «Солидно!».

– Я служил как раз в этом подразделении. Самое боеспособное, лучше всех вооруженное, отлично обученное. Элита. – Егерь задумался о чем-то своем.

– И что случилось? – решил я поторопить рассказчика. Мало ли, вдруг не успеет рассказать, после же и случая не представится!

– Да то же самое, – сверкнул электрическим глазом Кацман, – что и с тобой!

Я опешил. Получается, мой знакомый и немножечко – по егерской линии – начальник, что, тоже пржесидленец? Если ответ «да», то откуда и каким образом тот узнал мою главную тайну?

– Только ты, вроде, доигрался с высокой алхимией, мне же просто прострелили голову. Называется – заброневая контузия, – успокоил меня егерь. – Итог один: частичная потеря памяти. Тут помню, тут не помню. Даже немного смешно.

– Бывает, – согласился я.

– И не такое, – не стал спорить капитан. – Собственно, егерская Его Величества Особая Служба – что-то вроде синекуры. Почетной пенсии, приносящей пользу государю и державе… Понимаешь, все сто процентов моих сослуживцев – или низвергнуты с Олимпа опричнины, или вознесены из Аида полицейских околотков! Про Аид я шучу, не вздумай сказать такое вслух. Твою мать, куда прешь, дебила кусок!

Хорошо, что я тоже смотрел на дорогу, и понял, что капитан отругал не меня: какая-то повозка, навроде моторикши, решила самоубиться об опричный конвой и чудом разминулась сначала с головным танком, потом – с нашим мобилем.

– Вас перевели по здоровью? – вернулся я к теме. – Из-за амнезии?

– Давай уж прямо, – предложил тот. – Не перевели, списали!

– Сегодня же случилось так, что Ваша служба снова понадобилась державе. Ваша, в смысле, как опричника, пусть и бывшего.

– Опричники бывшими не бывают, – немного грустно согласился егерь.

– Теперь давайте о том, зачем вам понадобился Ваня Йотунин, – окончательно обнаглел последний. – Вам, в смысле, лично и всей службе.

– В истории одного тролля не все понятно, – ответил почти загадкой тот. – Ты весь какой-то слишком. Слишком молод, слишком начитан, слишком талантлив, слишком никого не боишься… Такие на свет рождаются, но не очень часто. Командование, скажем, решило считать, что ты просто чортов гений – и нас всех ориентировало именно так.

– Все потому, что я слишком полезен, – нагло заявил я.

– И лоялен. Процентов на сто пять, если так бывает, – согласился егерь. – Абсолютное, полнейшее верноподданническое поведение! С учетом твоей расы это нетипично настолько, что большего не может и быть! Однако и у тебя есть проблемы, о которых ты можешь и не знать.

– Шавкатик, – догадался. – Гурбаш. Марик. Еще этот, эээ… Гиблемот. – Последняя догадка была озвучена в шутку, но, к моему удивлению, егерь кивнул.

– Этот, рогатый, приходил к воротам садового поселка, – поделился капитан. – Шел, натурально, в твою сторону, по прямой. В ворота вот только не пролез.

– Там проще обойти прямо сквозь забор, – удивился я. – Черные ворота, кажется, самая крепкая часть всей тамошней ограды.

– А он тупой же, – пояснили мне. – Гиблемот. Но не тот, кто на тебя навел эту недохтоническую дуру. Тварь же движется по вектору: потыкался в ворота, помыкался, пройти не сумел. Потом магия развеялась, вернулся к себе в топь.

– И кто навел? – поразился я.

– Я думаю, что Гурбашев, – не удивил меня егерь. – Помнишь такого?

– Еще бы я не помнил… И он, получается, затаил?

– Не то слово! Половина казанской гопоты сейчас кружит по твоему району и глядит по сторонам: не то, чтобы у них был приказ тебя изловить и, скажем, покалечить – так ведь уже пробовали!

– Пробовалка не отросла! – самодовольно осклабился я.

– Просто не было надо, – осадил меня егерь. – Что бы ты сделал, скажем, против сотни автоматических стволов? Вот и мне кажется, что ничего. Тут еще вот какое дело…

Я воззрился вопросительно, но промолчал.

– Гурбашев – он не сам по себе, – продолжил Кацман. – За ним и над ним ходят люди серьезные настолько, что мне – со всеми моими связями, и старыми, и новыми, не удалось пока выяснить, кто они такие. И вот второй вопрос: на кой-чорт этим серьезным людям сдался некто Йотунин? Сам догадаешься?

– Тут два варианта, – решился я. – Первый – дела клана, но это вряд ли. Второй – все это как-то связано с культистами. Или они сектанты?

– И так, и так. В обоих случаях, – неприятно поразил меня начальник по егерской линии. – И остается у нас с тобой, Ваня, всего одна возможность во всем этом разобраться…

– Подключить эльфов? – обрадовался я. – Лаэра, как его, и…

– Надеюсь, до такого не дойдет, – почти испугался бывший-нынешний опричник. – Если в этот суп, он же – каша, замешать еще и эльфийского соуса, есть то, что получится лично я не рискну. Все проще, Ваня. На-ка вот, примерь браслетики.

Мобиль остановился. В правой – железной – руке егеря появились тяжелые ручные кандалы.

И мигрень. Сразу вернулась мигрень.

Глава 30
Уклад един

«Sag niemals nie, wenn es um Armut oder Gefängnis geht»

Кхазадская поговорка

[От героя. Сервитут, СИЗО. 3 июля 1985 года, среда]

– Скажи, Ваня, – спросил меня то ли егерь, то ли опричник. – Знаешь ли ты, как вести себя в камере?

– Нуу… – протянул я. – Как заходить и здороваться. Про полотенце, опять же. Про…

– Я тебе так скажу: забудь, – посоветовал Кацман.

Мы с капитаном заперлись в комнатушке, которую ее владелец – пожилой полицейский, представленный коллежским асессором, обозначил словом коротким и емким: «оперчасть».

Улица Поперечная, та, что в привычном мне мире носила имя товарища Красина, от своего нормального прототипа отличалась незначительно: что околоток, что большая школа, что, наконец, тюрьма – все находилось на своих местах. Даже вниз к реке улица спускалась под тем же углом.

Меня из всего этого интересовала тюрьма. Вернее, не совсем так: изолятор временного содержания – тоже казенный дом, но все же!

Сам полицейский сидел рядом со мной – уступив свое начальственное место наполовину железному капитану.

– В смысле – забыть? Тюрьма…

– Это, молодой тролль, не совсем тюрьма, – решительно взял слово местный. – Здесь и камеры, и решетки, и охрана – но в самих камерах реальных уголовников исчезающе мало. Даже смотрящих почти не осталось – из тех урок, настоящих. Самое страшное – мелкая гопота, но с ней, я думаю, вы как-нибудь разберетесь.

– Это, Ваня, значит, – пояснил и так понятное егерь, – что вести себя надо независимо, обстоятельно и нормально. Ты не уголовник, ты обычный тролль, воспитанный, конечно, улицей, но имеющий образование, – Кацман загнул один палец, – работающий в серьезном учреждении, – второй палец присоединился в своем состоянии к первому.

Третьего пальца Дамир Тагирович загибать не стал: оказалось незачем.

– И взяли тебя совершенно случайно, – дополнил безымянный полицейский. – Как любят выражаться в этой среде, «по беспределу». Скоро, наверное, разберутся и выпустят: по крайней мере, ты должен уверенно транслировать именно эту мысль.

– Давай повторим, – предложил егерь, – основы. Пузырь – если мы правильно поняли, кто это такой вообще – попадет в камеру почти сразу после тебя, минут через двадцать.

– Лучше через полчаса, – попросил я. – На всякий случай.

– Хорошо, через тридцать, – согласился капитан. – Тебе надо будет его разговорить. Даже не то важно, что он будет тебе отвечать – или говорить сам…

– Важно ведь не «что», – я кивнул, – а «как». Я вас услышал, я вас понял… Да и сам далеко не дурак.

– Подход?

– Он курит, – свою роль я помнил досконально. – И при нем не будет сигарет.

– Организуем, – не в первый раз пообещал майор. – В смысле, не будет.

– Значит, я…

[От героя. Чуть позже, в камере.]

В камеру вошел просто – даже как-то буднично. Поздоровался так, как принято на казанских улицах, спокойно прошел к незанятой нижней – других в камере не было – койке, уселся, поставил узел с вещами рядом с собой.

Прошел процедуру опознания – не имевшую ничего общего с той, что муссировалась молвой народной. Просто представился, просто выслушал ответные представления. Приготовился скучать: не получилось. Не с моим счастьем.

– Слышь, братан, – пересел на свободную койку – прямо напротив моей, и, получается, меня самого, – один из местных временных насельцев, шебутного вида мелкий человек. – А ты в натуре тролль? – и, агрессивно, – А чо лысый?

– Меня, так-то, Иваном зовут, – с деланной неохотой откликнулся я. – Представлялся же.

– Мало ли, чо каво, – ответил агрессор. – Представился он. А вот общество интересуется!

– Ты, что ли, – смерил я человечка долгим взглядом, – общество? В упор не наблюдаю.

Это, конечно, был выход из образа.

[От героя. Оперативная ретроспектива.]

– Главное, Ваня, помнить: образ твой – он, как бы, временный и не совсем настоящий. Если дело дойдет до наезда, обостряй, бей первым! За последствия можешь не опасаться, – напутствовал меня чуть раньше капитан, и коллежский асессор согласно кивал тому в такт.

– За любые последствия? А если я кого-нибудь, ну, например, убью насмерть?

– Если не путем мерзостного чернокнижия, – неопределенно повел рукой Кацман, – то ответ будет один: «а чего они первые лезут?»

[От героя. Снова камера.]

– Опа, – почти обрадовался сокамерник. – А ты борзый! Пацаны, – это уже к остальным, – у нас тут борзый, в натуре!

– Рафик, ты бы унялся, а? – предложил черный урук, до того смотревший в окно сквозь решетку и удивительно прозрачное – видимо, чистое – стекло. – Ты, Ваня, – это уже мне. Надо же, и имя запомнил, – не ведись. А то будет драка, кому-нибудь сломают руку или ногу. А Рафик – он чего, он не виноватый.

Слушайте, ну это даже не смешно.

Типичный такой «развод третьего»: такое бытовало и в старинных острогах, и на почти современной каторге. Если вам кажется, что в «злого и доброго» умеют играть только милиционеры, то есть, конечно, полицейские, вам так кажется зря.

Некоторый подобный опыт у меня имелся.

Хорошо: не совсем уже у меня, но у того, кем я совсем недавно был – в другом теле, в ином мире.

Жители той России, что стала – после революции – Советским Союзом, категорически не рекомендовали зарекаться от сумы и тюрьмы! Я и не зарекался, и правильно делал. Сиживать приходилось в ранешних острогах – когда те только-только стали из пограничных крепостей разновидностью тюрем, и в более поздних полицейских застенках, и даже как-то сходить по этапу на каторгу… Об этом я расскажу после, если придет настроение. Уточню: скорее всего, не придет.

Народная власть, правда, никакого желания сунуть меня за решетку не проявляла – ни разу! Поэтому можно считать, что опыт у меня имелся давно и не такой.

Что же до развода, то делается это так.

Сначала я, ободренный поддержкой «доброго», делаю «злому» что-то нехорошее. Например, бью того по лицу, сломав нос или оставив перспективный синяк.

Сразу после этого выясняется, что «уняться» – это одно, нанести же увечья реальному пацану – совершенно другое. В дело сразу вступают другие участники схемы – даже не принимавшие в той участия с самого начала.

В итоге, тот самый «борзый» – то есть, я сам, становится жертвой и добычей: лишившись всего ценного, а также изрядной толики здоровья.

Нет, это все делается не ради отчуждения ценного имущества: пацаны так самоутверждаются, а также – борются, по мере сил, с одолевающей скукой.

Принимать участия в подобных забавах мне не хотелось, да и искомый Пузырь должен был появиться с минуты на минуту, поэтому я, что называется, решил «сломать пацанам схему». Начал – со слишком, на мой взгляд, прямого носа человека-агрессора.

Прямой удар открытой ладонью – самый простой, только очень резкий.

– Аааа, ять! – завыл «злой». – Пацады, од бде нос слобал!

Урук, несмотря на габариты, не медлил: вскочил, кинулся ко мне – прямо через ряд коек, перепрыгнув на ходу ближайшую.

Шкаф большой, падает громко…

Подсечка – прямо из положения сидя, элегантный пинок вдогон. Землистого цвета лоб встретился со стальной опорой кровати, орк хрюкнул и затих.

– Эээ… – неопределенно высказался кто-то из оставшихся – числом пятеро – сокамерников. – Ну это…

– Скользко тут, – шаркнул я подошвой по совершенно сухому бетонному полу. – Мудрено ли подскользнуться, если пол недавно мыт? Я, кстати, Индеец, – решил прояснить ситуацию. – Хожу под Гил-Гэладом. Еще вопросы?

– Не, в натуре, никаких, – согласился новый собеседник: рыжей масти гном. – Крыша у тебя авторитетная.

Я нехорошо улыбнулся: о такой проверке я уже знал, причем даже не от полицейского или егеря, а прямо из практики уличного общения.

– У чертей, – сказал, глядя гному прямо в глаза, – крыша. У пацанов – поддержка. Или претензии?

– Никаких, – снова открестился кхазад.

У местных сотрудников – те контролировали доставку двоих пострадавших от санитарной гигиены в лазарет – тоже не возникло ни претензий, ни вопросов.

И во второй раз заскучать мне не удалось тоже: в камеру запустили Пузыря.

Вживую тот оказался не очень похож на себя же, увиденного умершим лаэгрим: узнаваемые черты лица, общая округлость организма, но и только. Встретил был на улице – нипочем бы не признал, особенно мельком и на ходу.

Новый сокамерник представился: все, как и в моем случае, только попробовать обидеть того было уже некому – не считая, конечно, вашего покорного слуги. Я так поступать не стал – решил просто поговорить. Важно ведь не «что», а «как»…

– За что тебя, братан? – проявил я участие, протянув новому сокамернику сигарету.

– Ни за что, – курево Пузырь принял с благодарностью, но осмотрелся нервно, обратив особое внимание на темную густую жидкость, капнувшую пару раз из разбитого носа невиноватого Рафика. Та, отчего-то, не особенно стремилась сворачиваться и застывать.

– Здесь все, – проявил я участие, – ни за что. Но вот тебя – ни за что конкретно?

– Да чо ты пристал! – вдруг взъярился вопрошаемый. – Какого гуля тебе надо?

– Нельзя так с людьми разговаривать, – давешний рыжий кхазад оказался рядом почти незаметно – для Пузыря, конечно. – Всякое бывает.

– Да ты знаешь, кто я ваще? – не остался в долгу толстяк.

– Чего тут знать-то? – спокойно ответил я, перехватив инициативу у гнома – очевидным образом, желающего развлечься. – Ты – Пузырь. Сам не при делах, но общаешься с Зур-Урамовскими. Темы мутишь. Пытаешься. Или я не прав?

Я, кажется, понял, почему этого мужика назвали Пузырем: ни разу ни до того, ни после, мне не удавалось увидеть, как кто-то большой и шарообразный становится маленьким и почти плоским – в смысле больше моральном, но все же! Пузырь, получается, сдулся.

– Я… Да, – согласился тот. – Просто… Хата, люди, как себя поставишь…

– Допустим, у тебя не получилось, – ответил я. – Поставить. Дальше что?

– Переигрываешь, потомок, – вдруг прорезался голос дохлого эльфийского царя. – Напомню: у тебя нет задачи запугать этого вот, пусть он и гад распоследний, до потери памяти. Наоборот, требуется втереться в доверие!

– Хотя ладно, – я показал гному невидимый Пузырем жест: мол, отвали, покамест. – Будем считать, что проявил. Просто чуть меньше спеси, сечешь?

Странное сочетание слов я применил сознательно: нужно мне было, с одной стороны, раздергать оппонента, с другой – не дать тому замкнуться в себе. Толку-то он него, замкнувшегося?

– Я не знаю, за что меня, – вновь сообщил Пузырь, – сюда. Говорят, облава. Метут всех подряд с раёна: кто при делах, кто не при делах, Шавкатиковских, Мариковских, тупо всех. Зур-Урамовских, вот, тоже… Даже не полиция! – толстяк вдруг понизил голос почти до шепота, – пацаны говорили, что видели опричника!

– Киборга государева? – уточнил я.

– Да, – односложно согласился выспрошенный.

Тут важно было не передавить. Я ведь, как вы помните, менталист так себе, не особый. К тому же, несколько мешал стереотип моего родного мира – относительно устойчивости хуманов к прямому воздействию на разум.

Однако решился, попробовал, не прогадал.

Всего-то и нужно было, что как следует вглядеться в глаза подопытного, нашарить ментальным щупальцем центр принятия решений, потянуть за нужную струну души… Есть! Вот она!

– Меня тоже, – принялся я закреплять волшебный эффект приемом уже совершенно неврологическим, – киборг. Прямо с работы, из морга. Я, так-то, упокойщиком работаю. Честное дело, реальные темы… Теперь, походу, уволят, – я сделал вид, что повесил нос.

То, почти всегда работало, получилось и на этот раз.

Пузырь загадочным образом преобразился. Сейчас на меня снова смотрел тот, из мертвых воспоминаний: круглый, развязный, слегка хамоватый и очень, очень высоко себя ставящий гопник.

– Если чо, нормальному пацану на раене всегда дело найдем, – несколько выспренно заявил Пузырь. – По специальности, сечешь?

– На мокрое не подпишусь, – заранее отговорился я. – Не по мне.

– Не мокрое, – гнусно ухмыльнулся толстяк. – Наоборот. Если кто-то уже мертвый вдруг не захочет…

– Мертвые не хотят, – проявил я профессиональные знания. – Совсем.

– Вот нам и надо, чтобы не хотели, ага.

– Кому это «нам»? – напрягся я.

– Да так, есть одна тема, – Пузырь явно сообразил, что сболтнул лишнего, и потому напрягся. – Ну не тут же, не при этих!

«Эти» недовольство проявили, но решили не обострять: разговор наш слышали от первого слова до последнего, да сообразили неким нутряным чутьем, что вот эти двое – тощий тролль и толстый человек – уже о чем-то между собой договорились. Значит, задирать человека стало себе дороже. Полы – они того, скользкими становятся внезапно.

Кстати, о полах. Вернее, о том, что…

Я вдруг понял, что последнюю, примерно, минуту, даже разговаривая разговоры с Пузырем, пристально вглядываюсь в те самые кровяные капли, все больше напоминающие теперь легендарную красную ртуть.

Округлые, блестящие, дрожащие… И никак не желающие свернуться! Резко и противно звякнули струны эфира: совсем неподалеку готовилось страшное.