Текст книги ""Фантастика 2026-176". Компиляия. Книги 1-30 (СИ)"

Автор книги: Михаил Баковец

– Флот? О чём ты? У нас осталась половина кораблей. Пушки, что были на сгоревших судах, утонули. Пороха – на один хороший бой. Кого мы туда пошлём? На чём?

– То, что сгорело, уже не вернуть, – резко ответил Бородин. – Но у нас кроме флагмана, есть два почти готовых таких же галеаса. Ещё неделя – и можно выводить на ходовые испытания. Этой троицы хватит чтобы разнести половину ромейского порта.

Генерал поднял бровь, но перебивать не стал. Он видел на что способен даже один такой корабль.

– Пороха, да, его мало. Но пока доделываем корабли, подкопим, ускоримся как-то. С пушками тоже разберемся, что-то из воды поднимем, что-то снимем с поврежденных кораблей, что-то выплавим. Так ведь, товарищ главный металлург? – Бородин обратился к Магомеду.

– Выплавим, конечно выплавим, – согласился Магомед. – Заодно можно и «единорога» нового испытать.

Сергей знал, о чём речь. В кузне не так давно отлили новое орудие – универсальную гаубицу, которую за характерную форму казённой части, еще предки окрестили «единорогом». Калибр – сто семьдесят миллиметров. Ствол – заметно короче пушечного, около трёх метров. Казённая часть имела коническую зарядную камору – хитрое решение, позволявшее лучше запирать пороховые газы и метать снаряд максимально далеко.

«Единорог» мог стрелять всем. Ядрами – по настильной, как обычная пушка. Бомбами – по навесной, как мортира. Картечью – в упор, если враг подойдёт слишком близко. Это делало его универсальным орудием, способным и взламывать береговые укрепления, и разрушать портовые стены, и поджигать склады. Дальность – до полутора километров бомбой, точность, правда, на такой дистанции не очень, но в данном случае оно и не требовалось.

Пушка эта существовала пока в единственном экземпляре. Испытаний не проводили, не успели. Но теперь, когда каждый ствол на счету, а впереди маячил поход на Константинополь, такое орудие очень бы пригодилось.

Генерал повернулся к окну, разглядывая стоящие на стапелях галеасы. Минуту он стоял молча, курил трубку, дымя в открытое окно. Потом повернулся и неожиданно выдал:

– Жаль, огороды нам все затоптали…

Тема про огороды показалась Сергею не к месту, но огороды действительно было жаль. Утоптанная копытами, выжженная огнем земля, на которой ещё несколько дней назад зеленели грядки. Да, что-то ещё успеют посадить по новой, юг всё-таки, но того урожая, на который рассчитывали, уже не будет.

Он встал и тоже подошёл к окну. Нашёл взглядом стапеля с кораблями, – радуясь, что они не сгорели. Два галеаса стояли нетронутыми, их остовы темнели на фоне серого неба, и вокруг них, как муравьи, копошились рабочие. Потом перевёл взгляд на пепелище, в которое превратился посад, и вздохнул. Рядом, прямо у воды, складывали очередные погребальные костры. Глядя на эти ровные «домики» из бревен и уложенные на них тела, Сергей думал что как бы не был жесток этот мир, отношение к героям оставалось неизменным. Ими восхищались. Их ставили в пример. Им подражали. И живым, и мертвым. Такая традиция.

Глава 23
Звезды

Две недели пролетели как один день. Вроде бы ещё вчера Сергей смотрел, как горят погребальные костры, а сегодня уже стоял на корме галеаса, глядя на удаляющийся берег. Белая коробка девятиэтажки на обрыве, медный купол церкви, суета перед отплытием – всё это оставалось позади.

Идея «спросить» василевса переросла в нечто большее. Эти две недели девятиэтажники спрессовали до предела: днём и ночью кипела работа в кузне, на стапелях, в пороховых ямах. Запасы пороха подняли до половины прежнего, утонувшие пушки достали, отлили новые. Галеасы достроили, оснастили, вооружили. И теперь эскадра из шести кораблей уходила на юг.

Три галеаса, лёгкий разведчик, построенный первым, и два драккара. На сто процентов боеготовые, и на двести мотивированные.

Нет, они не рассчитывали победить империю, равной которой не было в этом мире. И генерал, и остальные вполне осознавали: это невозможно. Но щёлкнуть по носу, показать, что игры кончились, считали необходимым. Ударить по Царьграду так, чтобы василевс понял: не стоит играть с огнем.

Да и свадьба никуда не делась. Володя поправился, окреп, Зоя ждала, договорённость имелась.

Отвлекшись от берега, Сергей перевел взгляд на идущие следом корабли. Первыми три галеаса, за ними шлюп-разведчик, замыкали строй два драккара. Всего шесть вымпелов. Он знал каждый до последней доски.

Флагманскому галеасу, на котором он сейчас стоял, дали имя «Варяг». Тот, легендарный, кончил конечно не очень, но суеверным Сергей не был, и имя ему нравилось.

Сорок пять метров от носа до кормы, восемь в ширину, водоизмещение – триста двадцать тонн. Три мачты с прямыми парусами на фоке и гроте, косой на бизани, плюс бушприт с кливерами. При попутном ветре давал до одиннадцати узлов. Трюм вмещал запас провизии на месяц, пороховой погреб, отделение для отдыха экипажа, и четыре микрокаюты для офицеров.

Вооружение – двадцать четыре орудия. Двенадцать девятифунтовых бронзовых на нижней палубе, по шесть на борт. Шесть шестифунтовых на верхней палубе – по три на борт. Две погонных на носу и три ретирадных на корме. Плюс восемь фальконетов на вертлюгах вдоль бортов – бить картечью абордажные команды. Кроме погонных, на носу, на усиленном станке, стоял «единорог» – универсальная гаубица калибра сто семьдесят миллиметров. Самое мощное оружие эскадры. Экипаж – сто шестьдесят человек, включая абордажную команду из полусотни «волков» Бабки.

Два других галеаса: «Зоркий» и «Справедливый» – так их назвал генерал, и с ним никто не спорил, хотя Сергею такие имена не нравились. Не хватало индивидуальности. – были чуть меньше, водоизмещением по двести восемьдесят тонн. Вооружение то же, но без «единорога» – на его месте стояли дополнительные шестифунтовки. Экипажи – по сто сорок человек.

Шлюп-разведчик, тот что построили первым в новой серии, шёл четвёртым. Лёгкий, вертлявый, с одной мачтой и косым парусом. Две пушки на вертлюгах, экипаж – тридцать человек. Догнать, убежать, – его стихия.

Замыкали строй два драккара – ветераны, прошедшие все бои, от Тмутаракани до вчерашнего дня. На каждом – по четыре шестифунтовых орудия и по два фальконета. Экипажи – по сорок человек.

Да, это была сила. Но будучи реалистом, Сергей понимал что не всё так просто. Пушки, порох, – это хорошо, но многое зависело еще и от погоды. Прижмёт штиль – и галеасы, лишённые хода под парусом, станут неповоротливыми мишенями. Ударит шторм – и в узком проливе начнётся свалка, где их преимущество в дальности растворится без следа. Потом – сами римляне. Если они решатся на вылазку и бросят в бой всё, что у них есть – сотни галер, десятки тысяч воинов, – то исход решит не столько выучка, сколько удача. Одно неверное движение, один запоздалый приказ, одна осечка – и их маленькая эскадра пойдет на корм рыбам.

Он уже наверное в сотый раз взвесил всё это и подумал, что ставка, пожалуй, оправдана. Хотя затея, конечно, достаточно авантюрна.

Подошёл Колян. Достал из кармана скрученную «козью ножку», протянул. Трубку он так и не принял, как ни пытался, и окончательно перешёл на самокрутки. Сергей отказался.

Он никогда не любил морские прогулки, а тут, как назло, ещё и простыл перед самым отплытием, потому даже сама мысль о курении была ему неприятна. Колян пожал плечами, закурил сам, с наслаждением выпуская дым. Постояли какое-то время молча, говорить было не о чем, все переговорили. Потом Сергей сослался на ухудшение самочувствия, и пошёл вниз, в каюту.

Хотя каюта – громко сказано. Скорее конура, но для этого корабля – почти роскошь. Метра два на два с половиной, с неприятно низким потолком. Вдоль стен по узкой койке, застеленных овечьими шкурами вместо матрасов. У борта откидной стол на петлях, над ним – масляная лампа в подвесе. Сейчас она не горела, только покачивалась в такт волне, поскрипывая цепочкой. Под столом – рундуки для личных вещей, над койкой – полка с книгами: Анна сунула перед отплытием два тома – «Военное дело римлян» и «Записки о Галльской войне». Сергей знал, что не откроет, лень, но спорить не стал.

Иллюминатор совсем небольшой, почти непрозрачный, из своего стекла, круглый, в бронзовой оправе, выходил на правый борт. Сейчас в него сочился серый дневной свет. На стене, над столом, висел абордажный топор и гладкоствольное ружье. На полу коврик – изделие местных мастериц.

Сергей стащил сапоги, скинул плащ и лёг на койку, думая о том, что ещё плыть и плыть, а он уже устал. Хотелось на твёрдую землю. Вот только точных сроков, когда закончится это путешествие, не было. И не только в этом конкретном путешествии, а вообще. Будет ветер попутный – дней за десять дойдут. Не будет – сиди и жди. Если шторм – совсем печально. В общем, никакой конкретики.

Он закрыл глаза, думая о том что конкретика получилась бы, если бы корабли ходили на пару. Не зависели бы от капризов погоды, а шли себе ровно, пыхтя трубой. Сергей усмехнулся про себя. Ещё недавно он считал, что создание этого чуда техники им не грозит – слишком сложно. Но не так давно выяснилось, что всё не так печально. Инженерная группа уже прикидывала, с какого конца браться.

Разумеется речь шла не о чём-то грандиозном, вроде паровоза или парохода. Нет. Самая достижимая цель – атмосферный двигатель названый по имени какого-то ученого, Сергей его не запомнил, но вроде что-то созвучное с Ньютоном. Его, этот двигатель, построили ещё в начале восемнадцатого века, задолго до привычных паровых котлов. Как ему объяснили, принцип тот же, пар из котла заполняет цилиндр, толкает поршень вверх. Потом в цилиндр брызгают холодной водой, пар сжимается, и уже не пар, а обычное атмосферное давление давит поршень обратно. Никаких высоких температур, никаких бешеных давлений – котёл можно клепать хоть из меди, хоть из железа. Цилиндр литой, поршень деревянный, обмотанный просмолённой пенькой или чем-то подобным. Всё это, конечно, будет громоздким, тихоходным, с мизерным КПД, но – заработает. Раздуть кузнечные меха, вращать точильные круги, молоть зерно, качать воду.

Сергей слушал тогда вполуха, но главное ухватил: это не фантазия. Это вопрос времени, ресурсов и упорства. Когда-нибудь – может, через год, может, через пять – здесь, в этом диком мире, заработает первый паровой двигатель. А там, кто знает, может и до парохода дело дойдёт. Вот тогда и будет конкретика. Будет чёткое время в пути. Никаких «если ветер», никаких «если шторм». Просто расписание и график.

Погрузившись в мечты, Сергей уснул.

И снился ему корабль, очень похожий на крейсер «Варяг». Три трубы, серый борт, ровные ряды иллюминаторов. Он стоял на мостике, в морской форме, с биноклем в руке, и ветер трепал ленточки бескозырки. Впереди, на носу, прямо перед мостиком, Колян и Лёха деловито закатывали огромное ядро в ствол огромной пушки. Та была раз в десять больше «единорога» и походила на Царь-пушку – только не бронзовую, а чёрную, воронёную, с лафетом на рельсах.

Сергей опустил бинокль, вскинул руку и резко махнул:

– Огонь!

Колян и Лёха обернулись. Переглянулись. Колян вытер пот со лба, поправил сползшую на ухо бескозырку, и оба, не сговариваясь, покрутили пальцами у виска. Потом заржали – беззвучно, но так заразительно, что Сергей проснулся.

В каюте было темно. За иллюминатором – ночь, на соседней койке прихрапывал Колян. Сергей нащупал на столе флягу, напился, потом резко сел. Получается, проспал прилично. Лёг, едва отплыли, ещё до обеда, а теперь – он глянул на часы – половина первого. Натянул сапоги, накинул плащ и вышел на палубу.

Ночь была лунной. Погода теплой. Видимость отличной. Вахтенные заметили его, но виду не подали. Сергей прошёл к борту, оперся о фальшборт и задрал голову.

Звёзды здесь были не такие, как в его прошлой жизни. Там, в двадцать первом веке, даже в ясную ночь видно было от силы пару сотен – остальное съедал свет городов. Здесь, в десятом веке, небо было чёрным, глубоким, бездонным, и звёзды висели в нём, как гроздья винограда. Млечный Путь перечёркивал небосвод широкой, неровной полосой, и в нём тонули тысячи мелких огоньков – мелких, как пыль, и ярких, как маяки. Созвездия были те же, что он помнил с детства: Большая Медведица, Полярная звезда, Кассиопея. Но здесь они казались ближе и резче, словно в планетарии.

Романтиком Сергей никогда не был, предпочитая реализм, но здесь и сейчас даже почувствовал что-то такое, от чего защемило в груди. Грусть? Сожаление? Он не знал. Просто как-то не по себе стало, от ощущения себя на фоне бесконечной глубины космоса. Он со школы помнил – вселенная бескрайна и бесконечна, никогда не рождалась и никогда не умрет.

А он, Сергей Николаев, капитан запаса, – всего лишь пылинка. Даже не пылинка – атом. И всё, что он делал, всё, ради чего жил, все эти бои, смерти, победы, – всё это, по большому счёту, не имеет никакого значения. Звёздам всё равно, кто победит: он или василевс, девятиэтажка или империя. Они будут светить и через тысячу лет, когда от их девятиэтажной крепости не останется и следа.

Но странное дело – от этой мысли ему не стало хуже. Скорее наоборот. Если всё так мелко и ничтожно, если жизнь – всего лишь миг между двумя безднами, то этот миг нужно прожить правильно. Как? Он не знал. Наверное просто делать то, что должен.

Он ещё раз оглядел небо, нашёл Полярную звезду – она висела ровно над кормой, там, где осталась девятиэтажка, – и кивнул своим мыслям. Путь на юг лежал прямо по курсу, впереди, где над горизонтом уже поднималось созвездие Ориона.

Постояв, разглядывая яркие звезды ещё около часа, Сергей пошёл в каюту.

Матросы спали в гамаках, подвешенных между бимсами. На ночь их растягивали в два яруса, и в проходах приходилось пробираться боком.

Канониры ночевали прямо у своих орудий, расстелив на палубе войлочные маты. Возле каждой пушки, в специальных гнёздах, стояли банники, прибойники, зарядные кокоры. Под рукой – ведро с водой и ящик с песком на случай пожара.

Абордажная команда, полусотня «волков» Бабки, спала отдельно, в кормовом кубрике, ближе к офицерским каютам. У них были не гамаки, а деревянные рундуки, застеленные всё той же овчиной. Вдоль стен, в пирамидах, стояло оружие: алебарды, абордажные сабли, топоры. Щиты были составлены в углу. Тут же – пара бочонков с водой на случай пожара. «Волки» и спали, и ели, и точили свои клинки здесь же, в этом кубрике, и посторонним туда вход был заказан.

Сергей миновал их дверь, за которой густо храпели, прошёл дальше и толкнул дверь своей каюты. Колян по-прежнему спал, отвернувшись к переборке и натянув одеяло на голову. Сергей стянул сапоги, скинул плащ и лёг, чувствуя, как волна мерно поднимает и опускает корпус. Он ещё долго лежал, глядя в тёмный потолок, и слушал, как скрипят шпангоуты, как переговариваются наверху вахтенные, как плещет за бортом вода.

А за тысячу километров, не спал василевс.

Он сидел в прозрачной воде порфирной купальни и смотрел на поднимающийся к потолку пар. Слуги давно ушли, появилось время подумать.

Люди из каменной крепости.

Сколько месяцев прошло с тех пор, как первые донесения легли на его стол? Год? Два? Он уже сбился со счёта. Сначала поползли слухи, потом началась паника среди купцов, и почти сразу же горящие дромоны его флота.

Злясь, он сжал кулак под водой, понимая что ему вообще не пристало об этом думать. Он ведь даже не человек, он помазанник Божий. Наместник Христа на земле. Правитель единственной истинной империи. И какие-то варвары, какие-то выскочки с громовыми палками, смеют бросать ему вызов?

Покраснев от злости, он шумно выдохнул, хорошо понимая что гнев плохой советчик. Нет, так не пойдет, надо успокоится.

Но как же тут успокоиться? Ладно бы хоть какой-то паритет, но ведь нет! Его личная гвардия, нотарии, лучшие из лучших, полегли в степи. Его флот, собранный с таким трудом, превратился в груду обугленных досок. Херсонес, древний, неприступный, сдался без боя. А цепь? Проклятая цепь, которую эти дикари взяли как трофей, как сувенир. Он представил, как они смеялись когда воровали ее, и заскрипел зубами.

Но даже не это было страшнее всего.

Страшнее всего был прецедент. Одна крепость, одна горстка людей – против всей мощи империи. Что подумают архонты? Что подумают фемы? Что подумают болгары, арабы, печенеги? Если кто-то может безнаказанно жечь ромейские корабли и брать ромейские города, то завтра взбунтуются все. Империя рухнет даже не от меча, а от одной простой мысли что она больше не непобедима.

Он открыл глаза. Посмотрел украшающих свод купельни архангелов.

А что, если… это знамение? «Ибо восстанет народ на народ и царство на царство…» Их крепость – как Вавилонская башня, только брошенная с небес. Громыхаюшие палки после которых только смерть, летающий на невозможные расстояния огонь. Разве это по силам смертным? Может, это предвестники конца? Может, сам Господь послал их, чтобы покарать империю за грехи?

Он рывком сел, вода плеснула через край. Нет. Так нельзя. Нельзя даже допускать такие мысли. Он – василевс. И он не может позволить себе страх. Страх – для простолюдинов, для черни, что шепчется на рынках. Его дело – действовать.

Лёгкий шорох заставил его обернуться. В дверях, склонившись в поклоне, стоял паракимомен – евнух-камергер, единственный, кому дозволялось входить без доклада. В руках он держал свиток с императорской печатью.

– Гонец из Херсонеса, – произнёс он тихо. – Срочное донесение.

Василевс выхватил свиток, сломал печать, развернул. Пробежал глазами. Перечитал ещё раз. Потом ещё. Норманны разбиты. Отвили, которых он лично принимал во дворце, которым сулил земли и титулы, разбиты наголову. Их корабли сожжены, рыцари перебиты, остатки бежали в степь. Степняки Бугатыра на которых он возлагал столько надежд, – рассеяны. Гремящие палки просто выкосили их. Штурм захлебнулся в крови.

Он опустил свиток, глядя на свои дрожащие руки. Лучшие наёмники, которых можно было купить за золото. Самые свирепые воины, каких знал мир. И они не смогли ничего. Абсолютно ничего. Как и его собственная гвардия. Как и его флот. Как и всё, что он бросал против этой проклятой крепости.

Он поднялся, вода стекала с него на мраморный пол. Накинул пурпурный плащ прямо на мокрое тело и подошёл к окну. За ним, в предрассветных сумерках, темнели купола Святой Софии. Где-то там, за морем, сейчас готовились. Он не знал этого наверняка, но чувствовал. После такого разгрома они не станут отсиживаться. Они придут. Не сегодня, так через месяц.

Он отвернулся от окна, прошёлся по комнате. Мысли метались, отзываясь болью в висках. А что если все-таки Зоя? Ведь он сам, своей волей, благословил этот брак. Вернее, сделал вид, что благословил. А на деле – надеялся, что норманны решат вопрос и не придется так унижаться.

Но не решили.

Он вдруг поймал себя на мысли – крамольной, опасной, – что этот брак, возможно, и есть выход. Породниться с ними. Признать равными. Заключить союз. Их оружие, их корабли – всё это могло бы служить империи. Варягов же нанимали. Почему не этих?

Он мотнул головой, отгоняя наваждение. Помазанник Божий. Наместник Христа. Он не может, не имеет права ставить себя на одну доску с варварами. С теми, кто жжёт его флот, позорит его армию, крадёт его святыни. Это было бы унижением. Падением. Конец всему, во что он верил.

Но голос внутри – тихий, вкрадчивый – шептал: «А если это единственный путь? Если гордость погубит империю?»

Он остановился у стола, опёрся о него обеими руками. Свиток с донесением лежал перед ним – мятый, влажный от капель, упавших с его ладоней. Он смотрел на него и молчал. Гордость душила. Но страх – страх был сильнее.

И тогда он решился. Не на союз, об этом пока рано. Решился напомнить этим северным варварам, кто здесь хозяин. Показать, что Империя ещё способна огрызаться. Флот. Да. Надо отправить навстречу флот. Лучшую эскадру, тех кто не побоится гремящих палок и выполнит долг до конца.

Все произошло быстро. Не откладывая, он вызвал логофета дрома и отдал приказ. А уже через час эскадра выходила в море.

Глава 24
Куркуас

Утро седьмого дня похода началось с недоброго. Сергей проснулся от озноба, его колотило так, что зуб на зуб не попадал, хотя укрыт он был плащом, а за бортом стояло южное лето. Он сунул руку в рюкзак стоящий под кроватью, нашарил градусник – Анна позаботилась. Зажал под мышкой, полежал, хмуро таращась в низкий потолок. Потом вытащил, поднёс к глазам – ровно тридцать девять.

Из таблеток у него был только активированный уголь, но зато имелся целый арсенал пузырьков, заботливо подписанных Анной: «жаропонижающее», «от головы», «от живота», «от кашля». Он выбрал первое, плеснул в кружку, и залпом выпил. Горько. Поморщился, запил водой из фляжки.

Обулся, накинул плащ. Поднялся на палубу, и щурясь от уже хорошенько поднявшегося над горизонтом солнца, двинулся к носу.

Там, на привычном месте, стояли Колян с Бородиным. Оба курили. Бородин прижимал к глазам бинокль и смотрел куда-то вперёд. Колян, щурясь, тоже вглядывался в горизонт, но без оптики.

Сергей подошёл, поздоровался.

– Что там такого интересного?

Бородин опустил бинокль, передал Сергею.

– Паруса.

Тот взял у него бинокль, поднёс к глазам. На самом краю видимости, там, где море смыкалось с небом, белели крошечные пятнышки. Одно, второе, третье… Шли встречным курсом. До них было ещё далеко – может, миль десять, – но даже так было понятно что это не рыбацкие лодки, а крупные корабли.

Но не страшно. Они шли наказывать василевса в его логове, так чего им бояться? Но как бы там ни было, Бородин объявил боевую тревогу. На мачту поползли сигнальные флаги, и через минуту их повторили на «Зорком» и «Справедливом». Только что дрыхнувший по углам экипаж высыпал на палубу, занимая позиции. Сергей же продолжал наблюдать, опершись о фальшборт и жалея, что рядом нет никакого стульчика.

Вскоре к трём парусам прибавились ещё два, потом ещё четыре, и спустя несколько минут – ещё пять. Итого – четырнадцать кораблей вероятного противника. Они их тоже заметили, и глядя, как незнакомцы расходятся в боевой порядок, Сергей понял: точно враги. Хотя по сути, тут все враги, если не торговцы. Да и они, под вопросом, ибо почти никогда не гнушались нападать на более мелких, чтобы завладеть добычей.

На палубу вышел заспанный Дронов. Узнав о приближении неизвестного флота, он довольно улыбнулся, и почти побежал к своей новой игрушке – «единорогу». На ходу он выкрикивал отрывистые команды, и его помощники, такие же заспанные, бросились к орудию. Суть его выкриков сводилась к одному: проверка в боевых условиях. Там, дома, из «единорога», конечно, постреляли. Но разве можно сравнить стрельбу «по тарелочкам» с настоящей охотой?

Но те кого Дронов считал дичью, с ним бы не согласились.

Командир эскадры противника по имени Иоанн Куркуас стоял на носу флагманского дромона, широко расставив ноги, и смотрел на приближающиеся паруса.

Всего шесть вымпелов против его четырнадцати.

Пустяк. – усмехнулся он в седую бороду. Вахтенные, определив по флагам на мачтах, уже доложили: это «северные варвары». Те, что жгли римский флот, брали Херсонес, позорили империю. Он слышал эти басни. «Гремящие палки», «огонь с небес», «стены из застывшего света». Чушь. Колдовство – удел слабых. Он видел греческий огонь, видел, как горят целые эскадры, видел тараны, пробивающие борта, как яичную скорлупу. Он знал: побеждает не магия. Побеждает дисциплина. Выучка. Воля. И сегодня он докажет это.

Варяги на вёслах запели – хотя вообще редко пели перед боем. Обычно только мерный скрип уключин и глухое «раз-два, раз-два», задаваемое старшим гребцом. А сейчас вон чего, песня. Он обернулся, окинул взглядом палубу. Варяжская гвардия – лучшие из лучших, те, кто дал клятву лично василевсу. Шлемы с наносниками, длинные кольчуги, секиры на плечах. Но главное их достоинство – не сдаются, и не бегут. Вообще никогда.

– Они даже не дергаются… – негромко произнёс стоящий рядом протокентарх, молодой ещё офицер с лицом, не тронутым бритвой. – Словно не считают нас угрозой… Но их же всего шестеро… Что они могут нам сделать?

Куркуас не ответил. Он видел то же что и протокентарх, и думал так же как он. Что они могут сделать? Если логически – ничего. Вот только как бы он не храбрился, под слоем выучки и фанатичной преданности империи, во всю шевелился червячок сомнения. Слишком много кораблей уже не вернулось. Слишком много стратигов, опытных и умелых, сложили головы у этой проклятой крепости. Лучшие из норманнов, тяжеловооружённые рыцари, что разгоняли в Апулии целые армии сарацин, полегли под их огнём, как трава под косой. А степняков, которых он сам считал хоть и дикой, но очень грозной силой, вообще превратили в фарш.

Он отогнал эти мысли.

Чушь. Слухи.

Дисциплина. Вера. Воля. Три столпа, на которых стоит империя. Он выпрямился, потер нос, поднял руку. Букцины взревели, передавая сигнал. Четырнадцать дромонов, ритмично толкаясь вёслами, заканчивали перестроение в боевой порядок. На носах передних кораблей расчёты уже разводили огонь под медными котлами сифона. Греческий огонь – вот что решит исход. Подойти вплотную, дать залп – и никакие колдовские палки не спасут.

Он снова посмотрел на паруса. Шесть вымпелов. Маленькая, дерзкая эскадра. Они шли ровно, не меняя курса, словно не замечая его флота. Самоубийцы.

– Христиане? – спросил вдруг протокентарх.

Куркуас пожал плечами.

– Не знаю. Мне без разницы.

Он уже не верил, что это просто варвары. Но и колдунами их не считал. Что-то среднее. Что-то новое. И это новое нужно было уничтожить, пока оно не выросло и не пожрало весь мир.

– Курс – прямо на них, – произнёс он, не оборачиваясь. – Таранный удар. Огонь – по моей команде. И молитесь. Потому что сегодня – великий день. Либо мы сотрём это пятно позора, либо…

Он не закончил. Варяги на вёслах налегли сильнее. Дромон, вздрогнув, ускорился. Впереди, всего в нескольких милях, шесть кораблей пришельцев приближались к своей гибели.

Но пришельцы о гибели не думали. Дронов весело напевал, и слова его разносились по палубе:

– Не кочегары мы, не плотники… но сожалений бо́льших нет, как нет!

Пушкари подпевали кто во что горазд – кто мычал, кто хрипло вторил, кто просто отбивал ритм ладонью по казённой части орудия.

Сергей же спустился в каюту. Достал из рюкзака пузырёк, отхлебнул, поморщился, сунул пузырёк в карман и поднялся обратно. На палубе уже всё пришло в движение. Бородин выкрикивал команды, флажки на мачте отплясывали, передавая приказы на остальные корабли.

За пару миль до противника эскадра начала манёвр. Галеасы, шедшие до того кильватерной колонной, перестроились в линию фронта. «Варяг» занял центр, «Зоркий» и «Справедливый» – на полкорпуса позади, прикрывая фланги. Шлюп-разведчик ушёл вперёд и в сторону, выполняя роль глаз и наживки одновременно. Два драккара держались позади, готовые поддержать огнем или отсечь прорвавшихся.

Ромеи шли широким полумесяцем, явно намереваясь охватить эскадру и задавить числом. Их флагман – самый крупный дромон с позолоченным носом и императорским вымпелом – выдвинулся вперёд. Пара соседних жались к нему, как птенцы к наседке.

Бородин поднял руку, и на «Варяге», а затем и на остальных кораблях, ударил барабан, ибо это стало уже обычаем – в бой под ритмичную музыку.

Галеасы сбросили паруса, оставив только марселя, и пошли на вёслах. Медленно, экономя силы гребцов, но дистанция всё равно стремительно сокращалась.

Бородин опустил бинокль и негромко, словно речь шла о погоде, произнёс:

– У флагмана на носу греческий огонь. Видишь?

Сергей видел. Медный котёл, от которого поднимался лёгкий дымок, и длинную трубу сифона, нацеленную прямо по курсу. Он сталкивался с этим оружием и раньше, но опасность эту всегда уничтожали задолго до того, как носитель успевал приблизиться. Сегодня всё иначе. Встречный бой, узкие силуэты, быстрое сближение. Если флагман успеет подойти на дистанцию выстрела, «Варяг» превратится в плавучую свечу. Поэтому первый выстрел решал всё.

Сергей знал, как сложно стрелять на встречных курсах. Даже с их технологиями попасть в такую цель почти лотерея. Но Дронов не торопился. Он чуть довернул станок, подкрутил маховик наводки, замер. Прошла секунда, другая, третья. Пушкари замерли, глядя на него. Барабан на корме продолжал бить, четко отсчитывая секунды.

«Единорог» рявкнул. Ствол дёрнулся назад, сноп пламени и дыма вырвался из дула. Сергей, не отрывая бинокля от глаз, увидел, как бомба – стосемидесятимиллиметровый чугунный шар начинённый порохом, – описала высокую дугу. Она летела долго, целую вечность, и в это время никто на палубе не дышал.

Огненный шар, взметнувшийся над флагманом, на несколько секунд ослепил всех, кто смотрел туда. А когда дым и пламя чуть расступились, взору открылась картина полного разгрома. Нос дромона был разворочен до самой ватерлинии, обломки вёсел и человеческие тела плавали в воде, а то, что осталось от корпуса, быстро оседало, зачерпывая воду рваными краями пробоины. Иоанн Куркуас и его лучшие варяги не успели нанести ни одного удара.

Гибель флагмана посеяла хаос в ромейском строю. Полумесяц, который должен был охватить эскадру Новороссийска, дрогнул. Часть дромонов, шедших за флагманом, застопорила ход, уклоняясь от горящих обломков и пытаясь спасти тонущих. Другие, напротив, в ярости рванулись вперёд. Их капитаны понимали, что единственный шанс теперь – немедленно сблизиться и навязать абордажный бой, пока страшное орудие не перезарядилось. Четыре дромона устремились к центру вражеского строя, целясь прямо в «Варяг».

Бородин, перекрикивая грохот, отдал приказ, и флажки на мачте передали его волю остальным кораблям. «Зоркий» и «Справедливый», слаженно довернув, открыли беглый огонь из бортовых девятифунтовок. Ядра с воем проносились над водой, вздымая фонтаны брызг. Одно из них с глухим треском пробило борт ближайшего дромона, другое сбило мачту, и парус, словно подкошенный, рухнул на палубу, погребая под собой лучников.

На «Варяге» тем временем кипела работа. Расчёт «единорога», воодушевлённый успехом, готовил орудие ко второму выстрелу. Зарядный цилиндр был извлечён, на его место встал новый, с картечью. Дронов, наводя орудие, искал взглядом самого опасного противника. Им оказался дромон, на носу которого уже раздували меха сифонаторы, готовясь дать залп греческим огнём. До него оставалось не больше двухсот метров.

– Пли! – рявкнул Дронов, и «единорог» изрыгнул сноп картечи. Рубленый свинец хлестнул по палубе дромона, сметая сифонаторов, лучников и всех, кто там находился. Медный котёл, пробитый в нескольких местах, выпустил струю горящей жидкости, которая растеклась по палубе, превращая корабль в погребальный костёр. Второй дромон, попытавшийся обойти «Варяг» с кормы, напоролся на дружный залп ретирадных пушек, а затем и на картечницы «Справедливого». Его атака захлебнулась, не добравшись до цели.