Текст книги ""Фантастика 2026-176". Компиляия. Книги 1-30 (СИ)"

Автор книги: Михаил Баковец

Соавторы: Юрий Уленгов,Мария Эмет,Екатерина Полянская,Клим Ветров,Мария Эмви,,Арсений Громов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 227 (всего у книги 344 страниц)

На морозе очень тихий выстрел револьвера показался слишком громким. К счастью, даже так он для незнакомых с подобными звуками людей был незнаком. Вот такой каламбурчик, хе-хе. Странным, подозрительным, но не тревожащим, не заставляющим всё тело активироваться и кричать «аларм».

Пуля вошла немцу под левый глаз и вышла из макушки, ударив в боковую стойку вышки под самыми перекладинами навеса. Убитый резко дёрнул головой вверх словно хотел что-то рассмотреть в зените, но мгновением позже на подогнувшихся ногах мягко повалился на пол вышки. Громко ударился о доски упавший карабин. Контроля после такого попадания не требовалось.

Дальше меня ждали патрульные. Маршрут парочки фрицев проходил всего в сотне метрах от обезлюдившей вышки.

– Как же мне эти морозы надоели, Адольф, – донёсся до меня сиплый простуженный голос. – Нам обещали тёплые квартиры в Москве и горячих фройляйн на эту зиму. А вместо этого я в любой момент могу обморозить себе пальцы на ногах.

– Лучше уж пальцы, чем совсем лишиться головы, – ответил ему значительно более молодой голос с чётким баварским акцентом. – Или в штрафную роту попасть. Вот где собачья участь. У большевиков, по крайней мере, штрафники до первого ранения воюют, а потом их прощают. А у нас чёрт с два!

– Тебе-то откуда знать, как у этих проклятых ива́нов на самом деле всё обстоит, а, Адольф? – просипел первый.

– Слышал. Тут, там… – заметно неохотно по тону ответил Адольф.

– Наслушаешься так, что сам и отправишься в штрафники. Молодой ты ещё, Адольф, горячий. Не понимаешь, когда нужно остановиться и промолчать. Я-то никому не скажу ничего, а вот другие донесут за лишнюю пайку или сигареты. Скажут, что ты большевикам симпатизируешь – и всё. Не просто на передовую отправят, а точно в штрафную роту.

– Да понял я уже, понял, – огрызнулся молодой, чуть повысив голос. – Просто ты мне своими пальцами напомнил про Ролана.

– А-а, этого неудачника, – похмыкал сипатый. – Вот ведь дурак, скажи, а? Взял и себе пальцы на ноге отстрелил. За это его в штрафники и отправили. Теперь, наверное, жалеет, если вообще жив ещё.

– Если жив, – со вздохом согласился с ним Адольф и после секундной паузы добавил. – Мы с ним друзьями были.

– Ну, были и были. Война, Адольф. Сейчас у многих камрады погибнут. Помяни мои слова…

Что он хотел сказать напарнику никто уже никогда не узнает, так как оба они оказались в поле видимости, подойдя к моему укрытию.

Хлоп! Хлоп!

Два быстрых выстрела из револьвера поставили точки в жизнях оккупантов, жаловавшихся на несправедливость и трудности в них. Бил в грудь. В сердце. В себе я был уверен – не промахнусь. При этом такая рана оставляет мало крови. То, что вытечет из неё, большей частью впитается в одежду, которой на фрицах из-за зимы несколько слоёв. А вот выстрел в голову мало того, что даст кучу кровавых брызг, так ещё и создаст шум, если пуля пробьёт череп навылет и ударит изнутри в стальные шлемы, которыми патрульные не стали пренебрегать в отличие от часового на вышке.

Выждав несколько секунд, чтобы убедиться, что никто на шум не примчится, я поднялся из снежного сугроба рядом с натоптанной тропинкой вдоль колючей проволоки, и трусцой подбежал к лежащим. Контроль не требовался. У обоих в распахнутых и уже остекленевших глазах не было ни капли жизни.

«Мастерство не пропьёшь», – пронеслась в моей голове циничная мысль.

Пару минут у меня ушло на то, чтобы стащить трупы с тропинки и закинуть за гребень высокого сугроба. Немцы регулярно с присущей им педантичностью чистили дорожку, сбрасывая снег на одну сторону, оставляя открытым самое опасное направление. В итоге получилась крутая горка мне до середины груди. На обратной её стороне тела́хрен кто увидит. Только с вышки. Но там свой покойник лежит, который уже ничего никому не сообщит.

Потом пошаркал ногами по снегу, затирая кровавые капли. Брать с убитых ничего не стал. Стандартные «маузеры» и патроны к ним в подсумках на ремнях не интересовали от слова совсем. А пистолетов и гранат у патруля не имелось.

Глава 23

«Как же без раций плохо», – мысленно посетовал я, торопливо двигаясь к следующей точке. Было бы намного спокойнее знать, что у парней тоже дело делается как у меня.

К счастью, опасения были излишними. Когда я оказался на оговоренной точке, то нашёл там Серёгу. А впереди маячил пустой «грибок» с телефонным аппаратом.

– Как? – шепнул я товарищу.

– Без сучка и задоринки, – откликнулся он. – Сашка тоже со всем справился. Про остальных не знаю, но с их стороны всё тихо. А значит и у них всё в порядке.

– Ясно. Я тогда за партизанами.

Под прикрытием невидимости я отмахал обратно по полю полкилометра на лыжах. Оказавшись рядом с местом, где за деревьями, а кто-то и лёжа в снегу, притаились партизаны с армейскими разведчиками, встал за толстой и старой осиной, которая даст фору иному дубу. Здесь скинул заговор и стянул с лица белую маску лыжника.

– Товарищи, – окликнул я бойцов.

Несколько ближайших испуганно дёрнулись. Но быстро признали меня.

– Готовы? – поинтересовался я у них. – Подходы расчищены. Но всё равно нужно идти быстро и очень тихо.

– Дойдём. И быстро, и тихо, – сказал мне заместитель командира партизанского отряда, который командовал первой группой бойцов, которая отправится со мной. Вместе с ним ровно двадцать девять человек. У троих за плечами висят пулемёты. Два ДП и один «эмгач». Половина оставшихся вооружилась пистолетами-пулемётами. У партизан в основном трофейные «шмайсеры». Солдаты был с ППД. Прочие носили винтовки, и в основе своей немецкие «маузеры».

Встав в цепочку, партизаны шустро двинулись за мной, двигаясь строго по лыжне, оставленной мной. Я слышал только сопение и тяжёлое дыхание позади себя. Ни бряка оружия, ни возгласов, ни переговоров.

До забора из колючей проволоки, ограждающего станцию с этого направления, отряд добрался быстро. Правда, как бы не половина мужиков дышала так, словно стометровку пробежала на время. Что ж, тут и возраст у многих сказывается, и отсутствие регулярных физических тренировок на выносливость и – уверен на все сто – проблема с курением. Они тут такой самосад порой курят – просто караул! Его бы в моём времени приравняли бы к химическому оружию. И вместо административного протокола по 6.24 впаяли бы что-то из УК.

За считанные минуты отряд рассосался по зачищенной территории, занимая позиции и перекрывая сектора. Двое бойцов скинули с себя ватники с ушанками. После чего, нацепив немецкие шинели с шлемами на подшлемниках и пилотках, забрались на вышки.

Кто-то, кто не привычен к нашим операциям, был бы поражён происходящим. Станция уже просыпалась, на улице появлялось все больше немцев, вокруг стояла обычная бытовая атмосфера. И одновременно в снегу остывала неполная дюжина тел. А ещё две дюжины враждебных нынешним обитателям станции гостей деловито брали на прицел зевающих и лениво ругающихся на погоду и командиров пробудившихся солдат в шинелях и кителях мышиного цвета.

Когда партизаны устроились на новых позициях, я отправился за следующей группой. И так в течение примерно часа на станции оказалось полторы сотни наших бойцов. Шестеро получили немецкие МГ, которые были обещаны мной партизанам. Экспроприировать пулемёты у немцев оказалось на удивление просто. Два пулемёта «подарили» посты. Остальные я вытащил из арсенала. Заодно оставил там несколько заговоренных «лимонок». Вот будет «счастье» фрицам, когда они ломанутся туда за своим оружием.

Уничтожение нами постовых не прошло незамеченным. За час к первым «обязательным» восьми или девяти фрицам прибавились ещё одиннадцать. Кто-то отошёл отлить не в туалет, до которого идти дальше, а в нашу сторону. Кто-то пришёл сменить камрадов на посту. Кто-то оказался проверяющим. И это всё дало свои плоды.

Я увидел, как из кирпичной постройки, являющейся одной из казарм на станции, торопливо выбежали восемь солдат. За ними показался немолодой унтер с красным мордастым лицом и очень крупным телосложением. Наш Валуев был бы ненамного выше и крупнее него, встань с ним рядом. Что-то коротко приказав рядовым, унтер несколько раз махнул левой рукой в чёрной варежке в нашу сторону.

– Ну, началось, – тихо сказал находящийся рядом со мной Серёга.

– Ага, – согласился я с ним, одновременно беря на прицел немца-здоровяка. Через мгновение морозную тишину утренних сумерек разорвал первый громкий выстрел.

Противник дёрнулся всем телом и неловко повалился на утоптанный снег точно в круг света от фонаря на столбе, освещавшим проходы между построек.

Казалось, что в этот миг замер весь мир. Будто Главный Администратор поставил Систему «Земля» на короткую паузу. А потом он был разорван грохотом выстрелов из десятков стволов. В считанные секунды все немцы, находящиеся на открытом месте, погибли. Половина стекол в зданиях и даже в некоторых вагонах разлетелась брызгами от случайных попаданий и рикошетов.

Только спустя минуту где-то на станции заревела тревожная сирена. К этому моменту половина всех фрицев, которые до этого мозолили наши взгляды, уже лежала в виде раненых и трупов, а вторая пряталась за сугробами и любыми укрытиями, мысленно молясь всем, кого знали из небожителей, чтобы помогли сохранить жизнь под звуки свистящих над головой пуль.

Начало боя стало сигналом для небольшого отряда партизан, которые должны сейчас открыть огонь по немцам с противоположной стороны станции.

Я активировал заговор невидимости и бросился в сторону путей с вагонами. Сейчас туда же должны бежать Хари и Серёга. Командир с Иваном остались с партизанами, чтобы оказывать тем поддержку и корректировать захват станции.

Я не прошёл и пятидесяти метров, как наткнулся на группу из четырёх немецких солдат, которые крались между штабелей шпал, рель и колесных пар, собираясь зайти партизанам в спину. Прицелившись, я срезал всех четверых одной длинной очередью из ППД. Двоих свалил наповал, третий повалился на снег, пуская кровь изо рта и царапая грудь ладонями в варежках, которую пробили пули, а вот четвёртый отделался легче всех. Одна из пуль ударила ему рядом с ключицей, а вторая пробила шею. Но ни первая, ни вторая рана смертельными не были. Даже кровь из шеи текла не настолько сильно, чтобы немец умер от кровотечения в ближайшие минуты. Так, пуля буквально под кожей сквозь слой жирка прошла. Бросив винтовку, раненый стянул рукавицу и стал засовывать её под шинель, чтобы прижать рану на теле. Второй рукой в рукавице он зажимал себе шею.

«Тампонировать нужно. Так быстрее и надёжнее, а повязку уже потом», – проскочила у меня в голове мысль. Невольно вспомнились боевые действия на Украине. Как там не раз приходилось буквально вставлять кусочки бинтов и ткани прямо в раны. Слава богу на себе такое испытал лишь раз, когда ноги посекло сбросом гранаты с дрона. Тогда сначала перетянул самую пострадавшую ногу жгутом, а потом заткнул дырки.

А ещё припомнился случай, как один из наших штурмовиков был ранен в бедро к концу боя. К тому моменту у него не осталось ни жгута, ни бинтов. Отдал раненым товарищам. И тогда он просто запихал в рану голыш. Обычный небольшой камень. Позже до меня дошли слухи, что он чуть не умер уже в госпитале от столбняка. Или едва не подхватил эту гадскую болячку, от которой человека так крутит и ломает, что трещат кости и лопаются мышцы. Но выжил. Камень спас парня.

Оказать себе помощь немец не успел. Проходя рядом с ним, я одиночным в голову добил оккупанта.

У одного из покойной четвёрки при себе оказалась гранатная сумка с торчащими из неё тремя гранатными ручками «толкушек». Её я прихватил с собой, хотя собственные Ф-1 ещё не все потратил. Гранаты такая вещь, которой вечно не хватает в бою.

Следующая заминка произошла уже рядом с путями, заставленными вагонами. Там стояла какая-то низенькая кирпичная будка с четырёхскатной невысокой крышей из рыже-ржавого листового железа. К слову сказать, железо было очищено от снега. Да и рядом не виднелось ни единого сугроба. Всё чисто и ровно. Никак поработала немецкая педантичность и стремление к порядку.

Эта постройка размерами три на три метра была превращена немцами в пулемётное гнездо, простреливающее всё пространство вдоль путей и подходы к ним с одной из сторон. Ради этого немцы пробили в стенах ещё две узких и длинных бойницы. А имевшееся окошко частично заложили кирпичами, оставив узкую горизонтальную щель. Рядом с дверью стояла стена из мешков с землёй высотой в человеческий рост. Сделано это было для того, чтобы через вход нападающие не расстреляли гарнизон ДОТа. Дверь, даже если её обить стальными листами – это не кирпичная стена. Сейчас из двух бойниц торчали концы кожухов пулемётных стволов. А у входа за мешками, прижавшись к стене постройки, застыл на одном колене солдат с винтовкой в руках.

«А вот и ещё пулемёты для партизан, – подумал я. – Да и позиция отличная, чтобы прикрывать вагоны, когда захватим станцию и будем ждать главного подкрепления».

– На море-океане на острове Буяне под дубом могучим спит сила гремучая. Эту силу я беру и на крепкого мужа завожу. На ясны очи его, на острый слух его, на крепкие кости его, на мышцы его и кровь его. Сила мне одному видна и единому мне верна. И говорю я той силе, пусть мышцы его служат мне, пусть глаза его видят нужное мне, а уши слышат потребное мне… – быстрым шёпотом произнёс я, коснувшись рукой плеча фрица. – Солдат, сколько внутри человек?

– Четверо, – безразличным голосом ответил зачарованный наблюдатель. В одно мгновение, с первых слов заговора, он превратился в восковую фигуру, в куклу, потеряв интерес ко всему вокруг.

– Дверь закрыта? Как?

– Да. На засов изнутри.

– Ясно, – сказал я и приказал. – Попроси, чтобы тебе её открыли. И веди себя естественно, как всегда.

Тот встряхнулся, развернулся к двери, сделал два шага к ней и дважды ударил кулаком по полотну, обитому двумя кусками толстой фанеры, выкрашенных тёмно-коричневой краской. Последняя уже вся потрескалась, а местами отваливалась мелкими чешуйками.

– Макс, Макс, открой! – торопливо и будто бы канюча произнес он. – Курить хочу, а сигареты забыл за ящиками с патронами. Щас быстро заберу пачку и уйду назад.

– Ты с ума сошёл, дьявол тебя побери⁈ Ты слышишь, что творится на станции⁈ – раздалось из-за двери.

– Макс, да у меня руки трясёт так, что винтовку не могу держать. Мне бы несколько затяжек сделать, чтобы успокоиться. Ну, пока же нет рядом никого…

– Дьявол!

Внутри заскрежетал засов. Затем дверь приоткрылась.

– Я унтеру…

Договорить он не успел, угодив под действие моего заговора отвода внимания и замерев, как заяц в свете фар автомобиля.

Я с силой дёрнул дверь от себя. Стоящий в проёме гитлеровец чуть не упал на меня. Животом налетел на ствол «нагана» из которого через миг вылетели две пули.

– О-ох, – как-то по-бабьи простонал он и сначала привалился к косяку, а затем стал медленно по нему сползать под ноги. Не став дожидаться, пока он упадёт, я левой рукой с силой толкнул его от себя, бросая под ноги трём находящихся внутри фрицам. Двое застыли у пулемётов, прижав приклады оружия к плечу и неотрывно глядя сквозь бойницы. Третий стоял возле одного из пулемётчиков и тоже поглядывал наружу через щель в стене.

Хлоп! Хлоп! Хлоп!

Три выстрела из револьвера заставили гитлеровцев раскинуть мозгами… в буквальном смысле слова. На таком близком расстоянии стрелял быстро и точно. Никто из пулемётчиков не успел ничего понять, как распрощались со своими душами.

Хлоп!

Предпоследняя пуля пробила череп моей марионетки.

Хлоп!

Последняя добила раненого, который скорчился в позе эмбриона на полу и едва слышно скулил.

Бой очень быстро захватил всю станцию. Стрельба и взрывы гранат звучали везде: в каждом закоулке, среди вагонов и внутри построек. Немцы привычно и с опытом обустраивали себе позиции, но удержать их не могли. Туда, где партизаны и разведчики не справлялись, очень быстро подтягивался кто-то из нашей группы.

Час спустя все уцелевшие гитлеровцы были зажаты в длинном кирпичном здании на окраине станции.

Везде на снегу валялись мёртвые и раненые. Во многих местах чистый снег пятнали яркие алые кляксы крови. Местами что-то дымилось. Пылали три вагона, чьё содержимое оказалось легковоспламенимым и в ходе боя угодило под взрывы гранат или зажигательные пули. К счастью, стояли они в стороне и угрозы станции не было. Пока. Надеюсь, внутри не было ничего из того, ради спасения которого мы сюда и прилетели.

– Кожухов, отправь несколько человек потушить огонь. А то ещё разойдётся и тогда по козьей трещине пойдёт весь наш план с захватом станции, – приказал Панкратов командиру партизанского отряда. К этому моменту станция за исключением одной постройки находилась под нашим контролем. Гитлеровцев в нём мы блокировали со всех сторон. Сразу несколько пулемётчиков держали под прицелом входы и несколько окон. Внутри набилось несколько десятков врагов. Может, под сотню. Сейчас, находясь под впечатлением от мощного разгрома после неожиданного нападения партизан они и думать не думали о контратаке. Переводили дух, подсчитывали патроны и личный состав, составляли план и – готов поклясться – ждали, когда к ним на помощь придут камрады из соседних гарнизонов.

Хех, ну, пущай ждут!

Глава 24

Немцы из гарнизонов так и не дошли до станции. Регулярные донесения с вестовыми от заслонов и обратно сообщали, что и первая группа гитлеровцев, и вторая не прошли дальше рассчитанного. Одни свихнулись к искреннему удивлению партизан, приготовившихся к смертельному и последнему бою, когда увидели орду оккупантов, шустро двигающуюся по дороге. То, что там творилось после попадания врагов в зону действия амулетов до печенок поразило наших бойцов. Второй же отряд фрицев раздербанили из пулемётов буквально в винегрет. Зимняя дорога, зажатая сугробами, стала для них смертельной ловушкой.

Вместе с трофеями и вагонами нам достались ещё почти три десятка пленников. Легкораненые или вообще без царапины немцы и предатели. Последних было всего восемь человек. Их сразу же отделили от основного числа, связали и закрыли в подвале одного из станционных зданий. С немцами поступили также, но использовали для этого вагон, снятый с колёс и стоявший в стороне от путей, так как подходящего для такой толпы подвала не нашлось. Вагон был крепким и без единой дырки, двери работали отлично. Благодаря этому он прекрасно годился для тюрьмы. А в случае необдуманных действий фрицев стенки легко прошьются пулями хоть из пулемётов, хоть из автоматов. О чём всех пленников предупредили перед тем как закрыть за ними двери и замотать скобы на них длинным куском цепи.

– Как бы не помёрзли они там, – заметил немолодой партизан с морщинистым лицом и редкими желтыми зубами. С его левого плеча свисала «мосинка». На ремне висели четыре подсумка с обоймами. А за него заткнута наша граната РГД в осколочной рубашке.

– Так и пускай, – зло ему ответил другой, лет тридцати, вооружённый трофейным МП. – Как они наших баб с ребятнёй морозили, так пускай на собственной шкуре сами прочувствуют.

И ни один из окружающих ни слова не возразил против. Большинство покивало одобрительно. За полгода с начала войны гитлеровцы успели создать вокруг себя жуткую славу, из-за которой многих из них даже в плен не берут. Кончают на месте.

Парочку фрицев мы выдернули из толпы пленных для допроса. От них узнали, что в том здании, где засели выжившие гитлеровцы, хранится очень много награбленного советского имущества. То, что в вагонах могло повредиться в ожидании отправки. Или их моги украсть сами солдаты либо полицаи.

– Напрямую штурмовать опасно. Если что-то пойдёт не так, то мы получим битый и сгоревший хлам, – тяжело вздохнул Панкратов. И добавил, сопроводив свои слова очередным вздохом. – А нас посылали за прямо противоположным.

– Эти гады могут от злости всё сами уничтожить, – добавил Кожухов.

– Я пройду внутрь и проведу разведку, – предложил я.

Командиры посмотрели сначала на меня. Потом главный партизан, командир разведчиков и комиссар отряда одновременно с немым вопросом взглянули на Сашку. Тот кивнул:

– Дерзай.

Для своего плана я выдернул из вагона с гитлеровцами одного штабс-фельдфебеля, кстати, единственного вообще среди всех мной замеченных живых и мёртвых немцев. Других обладателей этого звания здесь не было. Сравнивая с современной мне армией это был аналог кого-то вроде старшего прапорщика, где-то так.

Среди непострадавших во время боя вещей немцев я выбрал себе комплект формы со знаками различия простого фельдфебеля. Немного его подпалил, измазал в крови и разрезал, придавая одежде вид, словно её хозяин едва ли не из ада только что выбрался. Вооружился «вальтером» и МП-40, за голенище сапога сунул нож НА (нож армейский, тот самый НР-40, как его обозвали по незнанию всяческие продаваны-маркетологи в моём времени) с деревянной рукояткой, выкрашенной тёмно-коричневым лаком, и S-образной гардой из травленой до черноты купоросом полоски железа. Само лезвие имело точно такой же цвет после обработки тем же составом. Это было единственное средство в это время, которое можно было быстро найти и применить для темнения светлой стали и худо-бедной защиты её от ржавчины. Под шинель слева на ремень ближе к спине подвесил ножны с трофейным эсэсовским кинжалом, который верой и правдой служит мне ещё с лета. На виду его держать не очень разумно, так как подобное оружие сейчас имеет определённый статус и будет выглядеть неуместно в руках солдата из вермахта. К тому же я с него вывел всю бросающуюся в глаза вражескую символику.

Когда проходил с «штабсом» к зданию с врагами, стал свидетелем расстрела полицаев. Партизаны поставили всю кодлу предателей у кирпичной стены. Трое из бывших советских граждан стояли на коленях и что-то сипели со слезами на глазах, которые оставляли на грязных закопчённых лицах светлые неровные дорожки. Наверное, умоляли их простить и рассказывали про глухонемую жену и шестерых детишек, как тот предатель на смолокурне.

Но партизаны были неумолимы. Я не успел отойти далеко от места казни, когда раздались короткие очереди. За миг до первых выстрелов до моих ушей донеслись несколько отчаянных нечеловеческих криков полицаев, до которых дошло, что это – всё. Пришёл конец их никчемной жизни, которую они так страстно хотели продлить и улучшить, решив пойти на службу к врагу. Что ж, они сами себе злые буратины. Каждый обязан защищать свою землю от оккупанта. Защищать от любого, кто пришёл в твой дом с враждебными целями. И если ты отказался исполнять этот долг, то участь твоя рано или поздно придёт к печальному и позорному финалу.

– На море-океане на острове Буяне под дубом могучим спит сила гремучая. Эту силу я беру и на крепкого мужа завожу…

Немца я подчинил буквально под стенами здания, внутри которого засели его соотечественники. Быстро дав ему несколько наставлений, я погнал его к двери.

– Открывайте! Открывайте, дьявол вас побери! – забарабанил в дверь пленный. Чтобы не нарваться на случайную пулю, выпущенную изнутри – все на нервах же – мы с ним стояли сбоку от дверного проёма, защищённые кирпичными стенами. К счастью, обошлось. Правда, штабсу пришлось долбить в дверь не меньше двух минут, пока с той стороны не раздался голос:

– Кто там?

Вопрос на мой взгляд прозвучал неуместно. Будто фраза из мирной жизни в какой-нибудь деревеньке, в один из домов которой постучался уставший путник. С другой стороны, а что ещё можно спросить.

– Вольфганг? Ты? – мой пленник мгновенно опознал неизвестного по голосу.

– Ты кто?

– Штабс-фельдфебель Рохт, свино́й ты отпрыск, – мгновенно взбеленился мой сопровождающий. – Живо открывай, пока я не разозлился окончательно.

– Простите, господин штабсфельдфебель. Здесь баррикада, вам придётся подождать пока её разберем. А ещё мне нужно доложиться офицеру. Вы один? – торопливо протараторил невидимый собеседник.

– Нет. Со мной унтер из гарнизона из большевистского колхоза. И ему есть о чём доложить офицерам. Кстати, сколько их с тобой? И кто? Наш ротный жив?

– Нет, господина лейтенанта здесь нет. С нами гауптман из охраны грузов, два лейтенанта из командированных, которые по ранению домой следовали через нашу станцию. И эти типы из айнзацкоманды и абвера. Они-то тут всем и руководят, господин штабсфельдфебель.

– Ясно, – коротко ответил «штабс».

– Что за типы? – прошептал я почти в ухо пленному. Ни про первых, ни про вторых я ничего не знал. Допрошенные на скорую руку пленники, сейчас мёрзнувшие в вагоне, и словом не обмолвились про таких важных персон.

– Часть груза принадлежала айнзацотряду Кюнсберг. Всякий большевистский хлам вроде книг с картинами и иконами. Их здесь было пять человек. Две женщины и трое мужчин.

– А офицер абвера?

– Это не точно… неизвестно точно, что он из разведки. Насколько я слышал, он к нам приехал из Берлина из самой Рейсхканцелярии. Но точно не знаю, где служит. По слухам, в абвере. Но я сам думаю, что вряд ли. Это про него здесь уже придумали те, кто с ним пару раз пересёкся.

– Почему ты уверен, что он не абверовец? – вновь прошептал я вопрос.

– Он прибыл конкретно к айнзацкоманде. А где эти барыги и где военная разведка? – закончил он ответ на вопросительной ноте и с пожиманием плеч.

Пока мы перешёптывались с той стороны двери вновь послышалась возня.

– Штабсфельдфебель, вы ещё там? – раздался незнакомый голос с нотками властности и одновременно истерии на почве страха.

– Так точно. С кем разговариваю?

– Гауптман Клюге.

– Рад слышать вас, господин капитан, – немедленно отозвался мой «штабс».

– Кто ещё с тобой?

– Фельдфебель Рокх, господин капитан, – немедленно отозвался я. – Сто шестая охранная рота. Мы стоим гарнизоном в посёлке, где у большевиков колхоз был… стояли.

– Что? Почему стояли?

– Господин капитан, пропустите нас внутрь, – влез в нашу беседу пленный. – Мы тут лежим на отрытом месте. В любой момент нас заметят иваны. И так только благодаря заступничеству Девы Марии смогли пройти через их посты. Всё расскажем, когда окажемся в безопасном месте.

«И в тёплом», – добавил я про себя. В немецкой форме я уже постепенно окоченевал на крепком морозце лёжа на снегу, отыгрывая роль оккупанта, скрывающегося от зорких партизанских глаз. Усиливающий заговор более-менее помогал. Без него бы я уже в ледышку превратился.

– Ждите, – уже гораздо резче и нетерпимее отозвался немецкий офицер из здания. не понравилось ему, что младший по званию перебил.

– Да, господин капитан, – немедленно отозвался «штабс».

Прошло ещё не меньше пяти минут, когда дверь стала открываться. Сквозь узкую щель в полутьме здания я увидел нескольких немецких солдат, направлявших винтовки в нашу с пленным сторону. И вновь прошла долгая минута до того момента, пока засевшие внутри не удовлетворились увиденным.

– Заходите! – дверь открылась ровно наполовину, и из полумрака послышалась команда гауптмана.

Дважды просить нас было не нужно. Я чуть отодвинулся от «штабса», разрывая тесный контакт для усиления и продления подчиняющего заговора. И тот на карачках рванул вперёд. Я немедленно последовал за ним.

И почти сразу же дверь захлопнулась, вскользь задев меня по пятке правого сапога. С пола я и «штабс» встали одновременно… и оказались под прицелами винтовок и автоматов.

– Как вы смогли пройти незамеченными? Вы продались большевикам? – крикнул какой-то молодой лейтенант с вытянутым и худым, каким-то нездорового вида лицом.

– Мы проползли у них под носом, когда русский пулемётчик отвлёкся, чтобы поссать. Они там в шубах все. А в ней просто так это дело не сделать. Пока мы дождались этого момента, то чуть насмерть не замерзли, господин лейтенант, – ответил ему мой спутник. Причём в его тоне не было особого уважения. Да оно и понятно. Штабсфельдфебель совсем чуть-чуть не дотягивает до звания лейтенанта. При этом своё звание он заслужил долгой и упорной службой без косяков. Скорее всего, прошёл пару войн. Может быть вовсе успел застать Первую Мировую, если судить по возрасту. А тут перед ним мало того, что офицер не из его подразделения, так ещё и желторотик какой-то, щегол, пороха понюхавший возможно только сегодня.

– А ты кто такой? Я тебя раньше никогда не видел, – взял слово гауптман, переведя взгляд со штабсфельдфебеля на меня.

– Фельдфебель Рокх, господин капитан. Сто шестая охранная рота, – практически слово в слово повторил я свои недавние слова. – Следовали к вам на помощь сразу после получения сигнала тревоги, но угодили в засаду и были уничтожены. Наверное, весь наш отряд был перебит.

По толпе окруживших нас немцев прошла волна тревожных шепотков.

– Как это случилось? – требовательно произнес капитан.

– Русские установили на дороге множество мин и очень хорошо их замаскировали. Подрыв, смею предположить, осуществили по электрическому проводу, так как рвануло одновременно везде. Накрыло почти всю нашу колонну. Я следовал в головном дозоре на «ганомаге». Нас пропустили, вероятно, чтобы дать втянуться в ловушку всей колонне. Когда прозвучали взрывы, я приказал механику не останавливаться, а ехать сразу на позиции пулемётчика впереди. Мы успели его уничтожить и нескольких иванов, но машину потеряли. Также погибли несколько моих солдат. Вчетвером мы стали прорываться к станции. На окраине попали в новую засаду русских. Удалось перебить их всех, но погибли и мои солдаты. Чуть позже я нашёл господина штабсфельдфебеля, которого иваны зажали среди вагонов. Ударив с тыла по русским, я уничтожил двоих из них, а господин штабсфельдфебель ещё одного. После этого мы спрятались, так как ни у кого из нас не осталось патронов. А потом и бой закончился. Мы видели, что сюда отступили все, кто выжил и решили присоединиться к вам, так как вдвоём мы ничего не можем сделать. Пока ползли, прикончили ещё нескольких иванов, у которых разжились оружием и боеприпасами. А ещё вот этим, господин капитан, – я достал из сапога НР и уже тише добавил. – Это не простой нож. Таким вооружают регулярные части автоматчиков. У лесных бандитов его не может быть.

– Тебя послушать, так ты один перебил половину большевиков. Почему не стал сражаться дальше, а спрятался и трусливо уполз к нам? – вновь влез в разговор всё тот же лейтенант. На мои слова про нож и автоматчиков он не обратил никакого внимания.

Ох, и бесит он меня. Так бы и вскрыл ему горло от уха до уха, а потом смотрел бы, как из его глаз уходит жизнь.

– А почему вы не стали сражаться, а отступили сюда и спрятались за стенами, господин лейтенант? – рявкнул я, решив сыграть контуженного и переполненного адреналином старого опытного вояку. По возрасту я лет на семь-десять старше этого сопляка. – Почему вы бросили груз, который должны защищать согласно присяге и клятве фюреру? Я убил десять врагов. Один! Если бы каждый из здешних трусов уничтожил хотя бы трёх, то станция была бы свободна от противника.