Текст книги ""Фантастика 2026-176". Компиляия. Книги 1-30 (СИ)"

Автор книги: Михаил Баковец

Соавторы: Юрий Уленгов,Мария Эмет,Екатерина Полянская,Клим Ветров,Мария Эмви,,Арсений Громов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 282 (всего у книги 344 страниц)

– Колья.

– Сорок восемь поставлены. Ещё двенадцать – на запас, в санитарной двуколке.

– Где Засекин принимает у себя.

– Двадцать четвёртый держит правый, у нас левая часть гребня с шестнадцатым рядом. Шестнадцатый стоит. Засекин – за два дня сделает то же, что мы за один. Это не упрёк, ваше благородие, это просто то, как они поставлены.

– Знаю, Свиридов. Не упрёк.

Свиридов не убирал руки со схемы. Он смотрел на неё так, как смотрят на свою работу, к которой ещё нужно вернуться: видно, где не доделано, и видно, что там, где доделано, – всё равно недостаточно.

– Ваше благородие. Если позволите.

– Говорите.

– Ваше распоряжение по тонким болтам, отвёртку которое – она у меня в кармане, я её Огневу должен был сегодня вернуть. Не вернул. Огневу нужна?

– Огневу – нет.

– Тогда я её оставлю у себя до конца недели. С болтами на проволоке у меня будет работа: они второго ряда у нас старые, под японский тонкий профиль, я их заменю на наши обычные. К пятнице.

– Оставляйте.

Свиридов наклонил голову коротко, по-сапёрски.

Когда Свиридов ушёл, Аскинадзе сложил схему вдвое, потом вчетверо, потом убрал в свою кожаную папку.

– Ваше благородие. Свиридов сегодня впервые сказал «если позволите».

– Знаю.

– Раньше он говорил – «мне надо».

– Знаю.

Это была мерка. Не для журнала.

* * *

В полдень тела двенадцати – одиннадцать наших, один шестнадцатого, попавший по ошибке в ту же команду из-за общей цепочки сноса с гребня, потом отделённый – спустили в подножие. Команду шестнадцатого отдал капитан 3-й роты 2-го батальона шестнадцатого, которого Волков второй раз услышал по фамилии и второй раз не запомнил. Не из неуважения. От двух дней без сна и от всех прочих фамилий, которые сегодня пришлось держать в памяти.

Тела принесли на четырёх повозках – двумя ходками. Калачёв был у первой повозки. Он не садился, он стоял рядом с возницей, пока возница вёл лошадь шагом по размокшей дороге, и шёл рядом с повозкой все полторы версты от подножия до исходного.

Когда повозки въехали в исходный, Огнев подошёл к Волкову и стал слева, как стоят денщики при командире на похоронах, не близко и не далеко.

– Ваше благородие.

– Тихон Савельич.

– Священника на сегодня – нет. Полковой ушёл к тяжёлым в Лаоян ещё в воскресенье. Засекин обещал прислать своего на третье, к утру.

– Хорошо.

– До пятницы – тела в холодной землянке у второй кухни. Я распорядился. Шестов проверил – сухо. Льдины не нужны, погода нынче слабая.

– Хорошо.

Огнев помолчал. У него на правом усе была капля от утреннего дождя, он её не снял.

– Ваше благородие. Тимошкин – у меня у Аввакумова в харбинской записке есть. Он у нас в санитарной с двадцать пятого. Я о нём писал в прошлый четверг как о подноске Перегуда. Аввакумов передаст.

– Тимошкина – в общую запись с остальными. Без разделения по дате.

– Слушаюсь.

В полтретьего к Волкову пришёл подпрапорщик из шестнадцатого с пакетом от штаба своего полка: общая команда захоронения утром третьего мая, за околицей села Кудяйцзы, общий ров, двадцать три тела – двенадцать с гребня шестнадцатого, одиннадцать наших. Время: десять утра. Священник – отец Феофан, шестнадцатого полка, обещал на месте.

Волков подписал. Обычной размашистой «В.», как подписывал журнал.

Аскинадзе подшил пакет в дело. В его кожаной папке за неделю стало две папки: одна тонкая, та что носит при себе всегда, и вторая толстая – в палатке, под журналом, с подписью карандашом «гряда, май».

Под журналом, в той же стопке, лежала тонкая папка без надписи. В ней – лист.

Волков поднял журнал, поднял толстую папку, под ней – тонкую. Открыл. Лист с восемью строками. Прочёл сверху вниз, не задерживаясь. Закрыл. Положил обратно. Журнал на место.

Этого хватало.

* * *

Третьего мая утром, в десять, у общего рва за околицей Кудяйцзы отец Феофан, маленький, с очень белой бородой, не тронутой работой и непогодой, как у тех священников, что ходят редко, потому что в них стесняются, прочёл по чину то, что положено по чину. Двадцать три тела были в общем порядке: своих к своим – то есть наши одиннадцать к одиннадцати, шестнадцатого двенадцать к двенадцати, ров на двадцать три, в один слой, без второго.

Отец Феофан имена прочёл. Он читал по бумаге Аскинадзе и по бумаге адъютанта Засекина, не сбился ни разу, на Тимошкине поднял глаза – быстро – и опустил обратно. На Тимошкине Дебогорий-Мокриевич стоял очень прямо. Перегуд стоял прямее обычного. Ни тот, ни другой не говорили.

Когда чин закончился, Огнев – у него была в руках своя шашка, он держал её рукоятью вниз, как полагается на похоронах нижних чинов, – провёл свободной рукой по правому усу, потом по левому. Не для приличия. Для того, чтобы рукам было что сделать.

Они вернулись в исходный к двенадцати.

Соломатин подошёл около часу. Двуколка его стояла с того берега Тайцзыхэ, у моста; сам он перешёл мост пешком, в шинели не казачьей, а пехотной, с того берега – потому что, как он объяснил Аскинадзе, лошадей в эту сырь по новому разу гнать не хотел. В шинели пехотной он шёл медленнее обычного.

– Ваше благородие.

– Александр Парфёнович.

Соломатин ничего из руки не вынул сразу. Он глянул в палатку – позвал ли его Волков внутрь, или будет говорить наружу. Волков пригласил внутрь.

В палатке Соломатин снял фуражку, белый верх её – тот же угольный окружок в околыше, что и в прошлую неделю – положил на стол сбоку. Из бокового кармана достал пакет: обычный, серый, без печати, с надписью карандашом «капитану В.».

– От Натальи Дмитриевны. Лично передала вчера к вечеру в Лаояне. Просила без задержки, потому что я во вторник шёл – сегодня, и сегодня – её первая возможность.

– Спасибо, Александр Парфёнович.

Волков пакет не вскрыл. Положил на стол, под журнал – туда, где лежала тонкая папка.

– Александр Парфёнович. Что у Натальи Дмитриевны.

Соломатин помолчал. Не из неуважения, а взвешивая, что скажет.

– Сёмин и Лопатин – да. Сёмин в ночь на воскресенье, Лопатин в ночь на понедельник. Карпунин – пока жив. Иванов – нет, в понедельник к вечеру. Карпунин на сегодняшнее утро дышит, температура спала с тридцати девяти до тридцати восьми, Никольский говорит – сорок восемь часов решат.

– Двадцать четыре уже прошли.

– Двадцать четыре прошли, ваше благородие.

– Софья Васильевна.

– Софья Васильевна шестерых тяжёлых – не наших, общих с двадцать четвёртым полком – берёт в санитарный поезд завтра, в четверг. На пять часов утра. Я за ними завтра не пойду – пойдёт казак из её распоряжения. Пакгауз даст лошадей.

– Из наших – кто.

– Из наших – четверо лёгких ходячих к четвергу могут быть отправлены в Харбин на лечение, если Никольский подпишет. Ваш лазарет – не дальше Лаояна. Из Харбина обратно – недель через шесть, если до того не поправятся. А поправятся – раньше.

– Хорошо.

Соломатин держал глаза на столе, не на Волкове. У него на левом виске был тонкий шрам, не свежий – годовой, может, двухлетний – Волков заметил его в первый раз, потому что в первый раз сидел с Соломатиным напротив через стол.

– Ваше благородие. Если позволите. Одно слово.

– Говорите.

– Наталья Дмитриевна вашу записку прочла при мне. Она – не из тех, кто читает при подателе. А эту прочла. И мне сказала вчера так: «В четверг будет ответ. Если можете завтра не уезжать в три, а в четыре – привезу. Не могу – отдам Анне Игнатьевне». Я могу уехать в четыре, ваше благородие. Я и уехал в четыре. Привёз сегодня.

– Спасибо, Александр Парфёнович.

– Не благодарите. Это работа.

Соломатин надел фуражку. У выхода обернулся, как обернулся утром Долгушин, и выпрямился.

– Ваше благородие. Анна Игнатьевна просила добавить устно – Никольский держит Карпунина на втором столе, как держал Колпакова в субботу. Если её слово что-то для вас значит.

– Значит. Спасибо.

– Слушаюсь.

Соломатин вышел.

Аскинадзе глянул на пакет под журналом. Не вопросительно – отметил.

– Поручик. Идите. До вечернего обхода.

– Слушаюсь.

Аскинадзе вышел.

Волков подождал, пока шаги Аскинадзе стихнут за палаткой. Достал пакет, развернул. Внутри – один лист серой почтовой бумаги, харбинской, той же, что и его собственная. На листе – короткой ровной рукой, химическим карандашом:

Дмитрий Алексеевич!

Записку Вашу получила вчера. Прохорова приняли последним из тяжёлых – это было правильно по очереди работы. Сапоги стоят у моего стола; я их увижу каждый день, пока не уберут. Не убирают, потому что я не велю.

Сёмина и Лопатина не довезли – Лопатина довезли, но он умер в ночь на понедельник. Карпунин – пока жив. Иванов – нет.

Доктору Никольскому Ваше слово передала. Он прочёл и кивнул. Это у него – много.

Анна Игнатьевна Вам поклон. Просила Вам напомнить, что готовиться надо к двадцати одновременно.

Двадцать одновременно теперь у нас было дважды.

Не задерживаюсь.

С уважением, Н. Берсенева.

Волков прочёл лист один раз. Потом другой. На второй раз остановился на «дважды».

Двадцать одновременно у них было одно – у нас, у батальона. Дважды – это значит, у них было ещё одно. После наших.

В среду на пункте Берсеневой – двадцать одновременно. Откуда. С двадцать четвёртого. Или с шестнадцатого. Или с тех других, кого Каульбарс к майскому удару не вывел, а которые своё всё равно получили.

Сёмин, Лопатин, Иванов – трое. Прохоров – четвёртый. Карпунин – пятый, если не выживет. Из четырёх неназванных тяжёлых – рабочее, что двое-трое тоже. Это – наша часть в тех двадцати.

У Берсеневой за двое суток – ещё одиннадцать, как минимум, не наших.

Волков положил лист в жестянку под левой ключицей. Это была седьмая позиция в жестянке, считая иконку. Лист её не утолщил: он был сложен надвое.

Сложил руки на столе. Подержал.

Жестянка лежала плотно. Пятая нота – на отдельной полке. Не ответила.

* * *

Между третьим и восьмым мая в исходном под Кудяйцзы было то, что в военных журналах пишется одной строкой – «без перемен» – и что внутри этой строки бывает каждый день длиннее предыдущего.

Свиридов клал проволоку. К пятому мая – четыреста аршин в два ряда, плюс старое; к седьмому – четыреста пятьдесят. На пятницу шестое мая он подписал у Засекина передачу шести кольев, поставленных шестнадцатым полком, из их запаса – на условиях возврата ему завтра двенадцати, что Свиридов и сделал в воскресенье восьмого, без напоминания.

Ржевский получил полевой телефонный провод – двести аршин в пятницу шестого, через Заславского, в пакете, на котором подписи Якубовича снова не было. Заславский расписался от своего имени; формально – допустимо, рабочее – отметимо. Ржевский сразу пустил провод от первой трёхдюймовки на вторую и третью; флажки с субботы седьмого можно было снимать. В работу не снял – оставил флажистов на местах на неделю, «привыкнем работать с двумя путями, на случай, если один обрежет».

Шестов в четверг пятого получил с харбинского склада через Соломатина три новых керосиновых фонаря – его старые, два из четырёх, давали слабый свет. Долгушин с этих фонарей и начал свою новую службу: на ночные обходы Курапова шёл впереди двуколки с фонарём. Глушков рядом, без фонаря. Долгушин на третий вечер сказал Курапову: «Теперь я двоих узнаю по голосу – Шурупова и Глушкова. Третьим скоро буду вас».

Курапов записал в отчёт коротко: «Долгушин в новой должности. По его слову – слышит, не видит. В этом – толк».

Со среды четвёртого мая ходячие лёгкие пошли на Лаоян двумя группами – две в среду и две в четверг. Из четырёх двое к пятнице шестого вернулись в строй; ещё двое остались в Лаояне до десятого.

К утру воскресенья восьмого мая в строю батальона было – Аскинадзе подсчитал в три приёма, потому что оборот отчёта по строю был один в неделю, не каждый день – пятьсот шестьдесят семь нижних чинов и восемнадцать офицеров. Сёмин, Лопатин, Иванов – минус трое. Карпунин – жив; температура с пятницы шестого держится на тридцать семь и пять, рана воспалилась; Никольский держит на втором столе, перевязка дважды в сутки. Из четырёх тяжёлых, прежде шедших в списке без уточнения, один умер в ночь на четверг пятого, второй ещё держится – к десятому станет ясно. Двое – выживут; оба к пятнадцатому могут быть в Харбине.

Вечером в воскресенье восьмого мая, около семи, Огнев подошёл к Волкову, когда тот стоял у выхода из палатки с кружкой кипятка. Чая в кружке снова не было – Огнев берёг свой чай на случай, что нужно будет подавать кому-то ещё.

– Ваше благородие.

– Тихон Савельич.

– Сегодня утром в Харбине Аввакумов отправил мне через знакомого две строчки. Соломатин их сегодня привёз вторым рейсом, и я их получил час назад.

– Что в строчках.

Огнев вынул из внутреннего кармана сложенный вдвое серый листок. На листке – действительно две строчки, химическим карандашом, ниже подписи буквой «А.».

– Аввакумов пишет, ваше благородие, что генерал Кондратенко выехал из Харбина в понедельник второго мая в восемь часов восьмью минутами утра. С собой – небольшой чемодан и корзина с лимонами от хозяев квартиры на Конной. В кармане сюртука – записка с пометкой «личное», по словам кучера, который провожал генерала на вокзал и слышал, как генерал дважды коснулся внутреннего кармана рукой – раз на крыльце, раз у вагона. Записка не Ваша, ваше благородие. Это передаёт Аввакумов. Кондратенко сам ему сказал в пятницу шестого, через горничную: «Если капитан Волков спросит – записка моя. Я её писал три ночи перед отъездом».

– Кому записка.

– Этого Аввакумов не знает, ваше благородие. Кондратенко ему этого не сказал.

Волков взял листок. Прочёл. Сложил. Вернул Огневу.

– Сожгите, Тихон Савельич.

– Слушаюсь.

– Аввакумову передайте через тот же канал – спасибо. Без вопросов.

– Слушаюсь.

Огнев пошёл к углям дальней кухни, бросил листок в красное, дождался, пока тот скрутится и обуглится, и только тогда вернулся.

Волков допил кипяток. Пятая нота под левой ключицей лежала плотно, на отдельной полке. На записку Кондратенко – не отозвалась.

Это было неудивительно. Записка была не сегодняшняя, не личная для Волкова, а та, для которой у Кондратенко были три ночи до отъезда. Адресат у неё в Петербурге, фамилия, которую Кондратенко знает, а Волков – может только догадываться.

«Ваш канал, Дмитрий Алексеевич, открыт. Я пользуюсь им раньше Вас.» Это можно было прочесть между строк. Но это было не так. Кондратенко не пользуется его каналом. Он пользуется своим, который он держал в стороне от Волкова, потому что у Кондратенко этих каналов больше, чем у Волкова, и не все из них надо знать капитану.

Волков отметил это себе. И отпустил.

Времени до Цусимы оставалось шесть суток. Но об этом он сегодня никому, в том числе и себе, лишний раз говорить не стал.

* * *

Десятого мая, во вторник, Волков с Аскинадзе и Огневым выехали в Лаоян.

Повод был – отправка оставшихся четверых тяжёлых санитарным поездом в Харбин. По распорядку этого дела достаточно было послать Курапова с Долгушиным; но Волков ехал сам. Оснований у него было два: первое – не служебное, личное, которое он Аскинадзе не объяснял; второе – служебное, которое он в журнале записал и на которое опёрся вслух: «передаю распоряжение по содержанию санитарной линии лично, потому что распоряжение касается двух пунктов – нашего батальонного и общего перевязочного пункта 3-й армии».

Третьего основания – увидеть Берсеневу – не было ни в журнале, ни вслух. Оно было в кармане шинели в виде сложенного вдвое серого листа от воскресенья восьмого, на котором Волков карандашом записал четыре пункта по согласованию работы Курапова с Никольским на следующие две недели. Этот лист был его повод приехать. Этого было достаточно.

Они выехали в шесть утра. Соломатин в этот вторник шёл в Лаоян своим штатным рейсом и забрал четверых тяжёлых на свою повозку с учётным сопровождением Курапова и Долгушина. Волков ехал верхом, Аскинадзе верхом, Огнев – на двуколке Курапова сбоку, потому что тяжёлым нужны были третьи руки в дороге. Шашку Огнев нёс сам, шашку Волкова – Волков нёс сам.

К десяти часам они были в Лаояне.

Перевязочный пункт 3-й армии под Лаояном на этот вторник стоял так же, как стоял в субботу шестнадцатого апреля и в воскресенье первого мая: две парусиновые палатки с белым крестом, длинный навес между ними, шатёр для тяжёлых на левой стороне, шатёр для лёгких на правой, повозочный двор в глубине, и над всем этим – низкое небо с майской сыростью, в этот раз тёплой.

Анна Игнатьевна встретила их у входа. На ней был тот же серый фартук, что в апреле. Лицо у неё было суше обычного – по выражению Огнева, который её видел раз и потом сказал Курапову, «не от усталости, ваше благородие, а от того, что у неё слишком много не своего на руках сегодня» – и Огнев не ошибался.

– Дмитрий Алексеевич.

– Анна Игнатьевна.

Она ему руки не подала. На пункте руки сёстры не подают – у них руки в работе, в карболке, в крови, в воде. Это было правилом, и Волков его знал.

– Наталья Дмитриевна – в шатре с Карпуниным. Он жив. Сегодня третий день после ночи, когда мы думали – нет. С утра температура – тридцать семь и две.

– Это много.

– Это много.

Анна Игнатьевна не уточнила, в какую сторону «много». Это было ясно по интонации.

– Доктор Никольский – на втором столе. Сегодня – Иван Денисович там с шести утра. У нас – третья за неделю смена прихода тяжёлых, не от вас. От двадцать четвёртого, от шестнадцатого, и сегодня утром четверо со станции от санитарного поезда, обратной дорогой.

– Обратной дорогой.

– Их везли в Харбин, ваше благородие. На полпути одному стало плохо – перевозить дальше нельзя, всех четверых сняли с поезда, отправили обратно. Сейчас у нас. Это – вне списка.

– Это – рабочая нагрузка.

– Это – уже не рабочая нагрузка, Дмитрий Алексеевич. Это шестое за десять дней «не из списка». У нас на семьдесят два часа – двадцать одновременно. Третий раз. Со среды.

Третий, отметил Волков. Берсенева в записке писала «дважды». Со среды до сегодняшнего вторника прошло шесть суток, и за эти шесть суток у них было ещё одно «двадцать одновременно». Это и есть – третий.

– Где разместить наших четверых.

– В шатре для лёгких. Там сегодня шестеро сидячих, ходячих, вашим место есть. Я их положу у западной стены. Курапову и Долгушину пакет на отправку Софье Васильевне в четыре утра в среду – я сейчас передам через ездового.

– Хорошо.

Анна Игнатьевна перевела глаза ему за плечо.

– Дмитрий Алексеевич.

– Да.

– Софья Васильевна сегодня – здесь, не на станции. С девяти утра. Принимает наших же четверых утренних, которые с обратной дороги. К вечеру вернётся в санитарный поезд. Хотите её увидеть – это там, у второго стола, через перевязочную.

Волков отметил это про себя.

– Хорошо. Спасибо, Анна Игнатьевна. Когда у Натальи Дмитриевны будет время – передайте.

– Передам.

Анна Игнатьевна не сказала «через сколько». Это правильно: время у Натальи Дмитриевны на пункте измерялось не часами и не минутами, а количеством столов между текущей и следующей перевязкой. Волков это знал.

Он отпустил Аскинадзе с Кураповым и Долгушиным к шатру для лёгких. Огнева – к Анне Игнатьевне в распоряжение. Сам пошёл за перевязочную – там, у второго стола, должна была быть Софья Васильевна.

* * *

Софья Васильевна Карпова – это её фамилию Волков узнал не от Соломатина и не от Берсеневой, а сегодня здесь, у второго стола, где на короткой деревянной табличке с краю стола, между двумя жестяными чашками с настоянной карболкой, было рукой Никольского написано «С. В. Карпова, ст. сестра милосердия санитарного поезда» – потому что Никольский подписывал работу за столом за обоих, кто работал.

Она была невысокого роста, плотная, не молодая – лет сорок пять, может, сорок семь. Платок повязан низко на лоб. Лицо широкое, без украшений; глаза серые, не очень светлые, привыкшие смотреть в глубину раны, а не в лицо. Голос – низкий, негромкий, не из тех, которые слышно с двадцати шагов; этот слышен с трёх и больше не нужно.

Она стояла у стола, держала ладонью марлю на правом подреберье у нижнего чина, лежавшего на столе, и говорила Никольскому через стол – короткие слова, которые Волков не разобрал по голосу, потому что подходил с пятнадцати шагов. По шагам он вышел к её спине.

Никольский его увидел первым – поднял глаза от стола, коротким движением головы – в сторону Софьи Васильевны: «погодите минуту».

Волков остановился. Подождал.

Софья Васильевна закончила движение – медленно, не отнимая руки до того, как Никольский переменил инструмент. Только тогда она ладонь отняла, обтёрла её о фартук, повернулась.

– Капитан.

– Софья Васильевна.

Она встретила его взгляд прямо, без удивления и без особенного интереса. Как смотрит человек, которому представили нового, но кого она и так знала по работе через бумагу две недели.

– Соломатин про вас говорил, – сказала она. – Я думала, вы выше ростом.

– Это часто думают.

– А вы – выше духом, чем ростом. Это тоже видно сразу.

– Спасибо.

Она не улыбнулась. Это было не комплимент в привычном смысле. Это была мерка – она его измерила сразу, как Никольский измеряет рану до того, как взять инструмент.

– Что вы хотели, капитан.

– Я хотел сказать спасибо. За двадцать одновременно – тогда, в воскресенье первого. И за то, что вы сегодня здесь, а не на поезде.

Она наклонила голову – короткой кивком, не словесным.

– Двадцать одновременно – это не моё, капитан. Это Натальи Дмитриевны и Анны Игнатьевны. Я была уже на станции. Когда я получила список, я подняла поезд на час раньше, чтобы шестерых ваших тяжёлых не везти в обычной очереди. Это – да. Это – моё.

– Спасибо.

– Не за что. У меня сын был офицером в Ляодуне в марте. Не ваш батальон. Соседский. Я не знаю, где он сейчас. Если узнаю плохое – я хотела бы, чтобы кто-то ему сделал то, что я делаю вашим. Это – тоже мерка, не комплимент.

Волков задержал глаза на ней дольше, чем нужно по приличию. Софья Васильевна в это время пошевелила ладонью у фартука – она всегда чувствовала, когда смотрят дольше нужного, и это её не смущало.

– Софья Васильевна, – сказал Волков. – Если когда-нибудь у нас будет повод собрать в одну телеграмму от моего батальона – не от меня лично – слово благодарности санитарному поезду, я вас попрошу разрешения её отправить. Не сейчас. Потом.

– Когда захотите. Я бумагу приму. Только не пишите «героические сёстры». Я этого слова не люблю.

– Не напишу.

– И не пишите «в трудный час». Это тоже.

– Не напишу.

– Тогда – пишите.

Она протянула ему ладонь. Не для рукопожатия – она держала ладонь так, как держит работающая сестра, когда снимает с неё марлю и должна показать, что рука чистая. Волков тронул кончиками пальцев – это был тот вид жеста, который у Софьи Васильевны заменял рукопожатие. Никольский за столом отметил это – тоже коротким кивком – и вернулся к работе.

Волков пошёл от стола обратно. У выхода из перевязочной обернулся. Софья Васильевна уже стояла у стола, склонившись к Никольскому, и снова не было слышно слов.

Это была шестая сестра милосердия, имя и фамилию которой Волков уносил с собой из этой войны. Из Артура – Берсенева, Анна Игнатьевна, две полевые сестры, у которых имена Волков забыл к маю по чести. Из Лаояна – Берсенева снова, Анна Игнатьевна снова, и теперь – Софья Васильевна Карпова.

Жестянка под левой ключицей лежала плотно. Пятая нота – на отдельной полке. Отозвалась ли она на «у меня сын был офицером в Ляодуне в марте» – Волков не успел заметить. Он успел заметить только то, что после этих слов у него в правой ладони на короткое мгновение стало холоднее, и потом – снова обычно.

* * *

В шатёр для тяжёлых Волков вошёл около двенадцати.

Берсенева была у Карпунина. У неё было в руке маленькое блюдце, в нём – кусочек льда, нет, не лёд: кусок камеди, размоченной в воде, который кладут на запёкшиеся губы умирающим, и более тяжелым раненым с большой потерей крови. Карпунин – рябой, чёрный, с глубоко запавшими глазами, дышал через приоткрытый рот, медленно. На правой щеке у него лежала тень, у левой – свет от керосиновой лампы.

Берсенева увидела Волкова – поднялась со скамьи у его носилок, не быстро, но и не медленно. Подошла к нему до середины шатра. Они встретились между двумя рядами – справа лежали те, кто на третьи сутки, слева – те, кого привезли утром.

– Дмитрий Алексеевич.

– Наталья Дмитриевна.

Она встретила его глазами. Светлая прядь у виска – та самая, что в апреле – была сегодня заколота туже. Не из укоризны – из того, что сегодня она работала с шести утра и волосы успела убрать туже, чем обычно убирают перед зеркалом.

– Записку мою получили.

– Получил. В среду. Спасибо.

– Я Вам отвечу длиннее. Сегодня – нет. Вы видите.

– Вижу.

Они стояли близко – не близко по приличию, а близко по объёму шатра, где двадцать человек на полу и три скамьи между ними. По меркам шатра – обычно. По меркам всего другого – близко.

– Карпунин, – сказала Берсенева не вопросом, утверждением. Так говорят, когда хотят, чтобы собеседник принял к сведению то, что они сейчас собой не закроют.

– Он живёт.

– Он живёт. До сегодняшней ночи – будем работать так, как всю эту неделю работали. Если ночь пройдёт, в среду я Вам напишу. Если нет – Вам напишет Анна Игнатьевна.

– Хорошо.

Она помолчала.

– Дмитрий Алексеевич. У меня – к Вам – одно слово.

– Слушаю.

– Я не хотела бы, чтобы Вы из-за моей записки от воскресенья – то есть от Соломатина в среду – приехали сегодня. Это не было мне нужно. Я Вас здесь рада видеть всегда. Но не из-за записки.

– Я приехал не из-за записки, Наталья Дмитриевна. Я приехал по согласованию работы.

– Вижу. Спасибо.

– И не только по согласованию работы. Я Вам этого вслух не говорю. Я полагаю, Вы это знаете.

– Знаю, Дмитрий Алексеевич.

Она задержала на нём взгляд ещё короткое мгновение. У неё в это короткое мгновение глаза были не сёстринские, а другие. Но сейчас она была у Карпунина, и Волков был у неё в работе пятым по очереди тяжёлых среди прочих сорока двух нумерованных в её книге за неделю.

– Идите, Дмитрий Алексеевич, – сказала она. – Курапов с Долгушиным у меня в шатре для лёгких. Я туда подойду к вечеру. Ваше распоряжение по линии – на четыре пункта – я приму у Курапова через час. Анна Игнатьевна с Софьей Васильевной – то же.

– Хорошо.

Он не подал ей руку. Она ему – тоже. Это и было правильно: ни у неё, ни у него рук свободных не было, она держала блюдце, он – записку в кармане. И ещё это было правильно по другой причине, которую ни тот, ни другой не назвали, но которая, как лист в жестянке, лежала в каждом из них плотно, на отдельной полке.

Волков вышел из шатра.

В исходный под Кудяйцзы они вернулись в восемь вечера. Соломатин их вёз сам – четыре свежих лошади, размокшую дорогу, не подгоняя, как первого мая, как тогда. К полночи Волков был в палатке. Огнев загасил фитиль ладонью, не дунул. Аскинадзе у себя записал в кожаную папку три отметки.

Жестянка лежала плотно.