Текст книги ""Фантастика 2026-176". Компиляия. Книги 1-30 (СИ)"

Автор книги: Михаил Баковец

Нужная станция, через которую я попал в катакомбы и добрался до схрона с Книгой Волхвов, уже существовала. Вот только выглядела чуть-чуть не так. Мне придётся как следует постараться, чтобы найти необходимый проход. Впрочем, с удостоверением капитана ГБ мне многие дороги открыты. Да и без него тоже, если вспомнить про подчиняющий заговор или чары невидимости. С заклинанием даже лучше вариант. Никто не станет потом слать весточки «куда надо» про странного гэбэшника, решившего побродить по подмосковным катакомбам.

Правда, оставалась проблема с «наружкой», которую я не видел, но ощущал оперским чутьём. За мной плотно следили с момента, как я вышел из подъезда дома. За два часа я примерно вычислил двоих топтунов. Молодой парень лет двадцати в овчинном полушубке и заячьем треухе, и женщина лет тридцати пяти в шерстяном платке, чёрном ватнике, юбке из толстой ткани и войлочных сапожках. Людей в такой одежде в Москве на моём пути встретилось великое множество. Эти двое могли и затеряться, не обладай я специфическими навыками. Сам не раз следил за разрабатываемыми объектами. А учили меня те, кто учился по методичкам, которые создаются прямо сейчас, в это время. А потом десятилетия шлифовались.

В какой-то момент меня взяла лёгкая злость на тайный эскорт, и я решил освободиться от опеки. И сделать это без использования своих особых способностей, полагаясь только на свои профессиональные качества и знания опера. Две станции проехал стоя, расположившись спиной к дверям, делая вид что углублён в мысли. А на третьей, когда двери дрогнули и уже стали закрываться, рванулся на выход, ужом винтившись в щель между створок. Самый простейший, заштампованный и от этого не менее эффективный способ оторваться от чужого навязчивого присутствия. Парнишка бросился следом и тут же замер, увидев, что проход закрылся, а поезд тронулся с места. Поймав его взгляд, я широко улыбнулся и подмигнул. Если меня в метро вели только эти двое, то я стопроцентно оторвался. Сейчас нет мобильных телефонов и раций скрытого ношения. Топтунам придётся вылезти на следующей станции и бежать к стационарному телефону. Я за это время смогу окончательно затеряться в Нерезиновой и вздохнуть полной грудью, без давящего чувства незримого чужого внимательного взгляда. Заодно пусть будет уроком для тех, кто решил устроить слежку. В следующий раз зачарую топтунов и заставлю их играть в ладушки на потеху толпе. Может быть прямо на Красной Площади.

Теперь можно было вернуться на нужную станцию и разведать путь под землю. Но подумав и всё взвесив, я решил отложить вылазку на более удобное время. Мешали две причины. Первая – желание погулять по старой Москве, пусть и перепуганной, изуродованной бомбёжками, позициями ПВО, патрулями и так далее. Вторая – было очень жалко портить свой новый наряд. Швеи в ателье чуть ли не душу в него вложили, подгоняя по моей фигуре.

– Ничего, в следующий раз схожу. У меня времени вагон, – пробормотал я.

Проходящий мимо в этот момент мужчина лет пятидесяти в сером пальто и пыжиковой шапке с толстым кожаным портфелем взглянул на меня:

– Простите, вы что-то мне сказали?

– Нет-нет, – я чуть улыбнулся одними губами и отрицательно мотнул головой, – просто мысли вслух, наверное. Случайно вырвалось.

Я просто шёл, вертя головой по сторонам, впитывая в себя вид домов, улиц, окон с бумажными полосками, наклеенными крест-накрест, на кучки снега, счищенного дворниками с тротуаров и на людей, что шли мимо меня или были заняты своими делами. Только когда краем глаз заметил двух патрульных из истребительного батальона с карабинами Мосина, целенаправленно идущих ко мне, сообразил, как выгляжу со стороны. Это в моём времени подобное поведение выдаёт туриста или иногороднего провинциала, впервые приехавшего в столицу. Сейчас же во время войны первая мысль у всех такая: шпион, диверсант, высматривает советские секреты!

Глава 9

Я остановился повернулся лицом к патрулю и принялся ждать их подхода. Через полминуты мне прям в лоб без лишних предисловий заявили:

– Гражданин, прошу предъявить ваши документы.

– Здравствуйте. Вот, – я аккуратно, чтобы не волновать мужиков, расстегнул две пуговицы на пальто. Сунул руку за отворот, забрался в карман пиджака и выудил на свет божий тонкую стопочку документов. Мои действия не напрягли «истребителей». Это я отметил с внутренним неудовольствием. А ведь идёт уже не первый день войны со всеми исходящими. Они и встали точно напротив меня, держа своё оружие на плече. Будь у меня под одеждой пистолет или револьвер, то мне и нужно было только быстро развернуться боком, выдернуть руку с пистолетом и дважды выстрелить. А то и вовсе можно было выстрелить через одежду, рискнув тем, что затвор может зажевать ткань. Бойцы только моргнуть бы успели перед смертью. – «Наверное, я окончательно сражен профдеформацией, Иначе бы не думал о том, чтобы провести с мужиками занятие по правильной проверке документов у подозрительных лиц», – подумал я про себя, протягивая удостоверение и отпускные справки патрулю. Скорее всего, «истребители» пришли в патруль из каких-нибудь заводских или фабричных рабочих, крайне далёких от всего того, чем им сейчас приходится заниматься. А милиционеров, которые могли бы провести ликбез, не осталось или у них нет времени. Ещё как вариант – мне попались лентяи, наплевательски относящиеся к инструктажу.

Отношение патрульных мгновенно изменилось, когда они внимательно ознакомились с документами. Капитан ГБ, фронтовик, отпускник в связи награждением за подвиг и т. д. и т. п. Как выяснилось в ходе короткого разговора, мужики мечтают о фронте. Хотя прекрасно представляют себе, что это такое. Один из них успел полгода провести в составе Красной Армии во время Польской кампании. Служил в артиллерии. После контузии один глаз стал совсем плохо видеть и испортился слух. На фронт его не взяли. Но записали в московский истребительный батальон, в подразделение, которое занималось патрулированием улиц, поддержкой милиции, охраной важных объектов. То есть, совсем не то, чего желала душа покалеченного, но не сломленного бойца. Невольно я вспомнил тысячные толпы из видеорепортажей на пограничных пунктах вроде Верхнего Ларса. Молодые, здоровые, получившие всё, что нужно в жизни стремительно бросились прочь из страны в тот момент, когда она нуждалась в их помощи. Из той страны, которая дала им всё, чем они владеют. Честно признаюсь, но, когда в новостях проскакивали истории проблем, которые обрушились на головы этих трусов «за бугром», я испытывал удовлетворение. По дело́м!

Кстати, выходит, я ошибся, приняв «истребителей» за полностью гражданских штрафирок. Один и повоевать вон успел. Правда, времени уже прошло немало. Да и род войск, возможно, сказался.

– Товарищ капитан, – в самом конце нашей беседы один из патрульных предупредил, – если вы дальше так пойдёте, то будьте осторожны. Там Тишинка будет. Ну, в смысле, Тишинский рынок. Там столько всякой мрази крутиться! – он сплюнул под ноги, демонстрируя своё отношение к тамошнему контингенту. – На половине клеймо ставить негде. А каждого пятого хоть сразу без суда к стенке ставь.

– Да хватит тебе, Ефим, – одёрнулся «истребителя» напарник. – Люди там нормальные торгуют. Не от хорошей жизни понесли на прилавки своё добро. Им самим от бандитов достаётся ого-го как.

– Спекулянты они все, – сказал, как отрезал первый патрульный. И вновь выдал предупреждение. – Так что будьте там осторожны. Вы одеты хорошо. Из-за этого к вам могут прицепиться бандиты. Хитростей у них с короб и пару пригоршней припасено, чтобы людей обмануть и ограбить. Любых людей.

– На мне они зубы обломают, Ефим, – хмыкнул я. – Сам до войны подобную мразь гонял по «малинам» и отправлял в лагеря. Только не в Москве, конечно, – пришлось немного слукавить, чтобы не получить расспросы стиле «а с кем служили, а кого поймали, расскажите, а то страсть как интересно». – Но бандиты они везде бандиты. Знаю, что от них ждать и как следует встречать.

– Пуля по ним всем плачет, – уверенно произнёс мужчина.

– Полностью согласен, – кивнул я в ответ, ничуть не кривя душой.

Услышав про Тишинский рынок и описание, данное «истребителями», у меня и мысли не закралось, что свернуть. Это же Тишинка! В своей истории мне так и не довелось побывать на этом рынке. А потом его снесли и поставили обычный торговый центр. Тот самый, которых в Москве два вагона с тележкой. Считай, что убили место, которое делало Москву Москвой. По слухам из интернета, именно там снимали одну из сцен замечательной комедии «Операция Ы». Сколько в них правды не знаю. Зато сейчас у меня есть возможность вживую оценить данное легендарное место. Что же до криминала, который в это время на рынке расплодился, как блохи на бродячей псине, то – бандитов бояться, значит, в милиции не служить!

Несмотря на время далеко за полдень, народу на рынке оказалось полно! Деревянные дощатые павильоны были полны всякой всячиной. Общее количество продуктов равнялось примерному количеству всему остальному. Здесь можно было купить от бумажного кулька с ржаными сухарями, черными, будто намазанными гуталином, до огромной фисгармонии с поцарапанными стенками. Превалировали в качестве торговцев немолодые мужчины и женщины всех возрастов. С тётками лет тридцати-сорока рядом переминались и журились от холода девчонки лет семи-восьми и старше.

Несколько раз в толпе я ощущал, как по пальто торопливо проходят чьи-то ловкие и наглые руки, ощупывая карманы и решая насколько реально у меня что-то стащить. После второй такой попытки я чуть не поддался порыву двинуть локтем в ответ. Но тут же подумал, что в ответ мне может чуть попозже прилететь заточка в бок.

Раны, собственно, не боялся. Я наложил на себя защитный заговор едва только подошёл к воротам рынка. Как говорится, береженого Бог бережет. Но вот пальто и костюм под ним было жалко. Может потом и заштопают в ателье так, что будет и не найти дырку. Но я всё равно буду уже знать, что вещь не просто не новая, а вовсе дранная. Вот так забота об одежде кому-то сохранила целыми рёбра.

Путешествие по рынку привело меня к нескольким дощатым ларькам самого захудалого вида, на прилавках которых лежали всевозможные клинки. От складного перочинного ножа до сапёрного бебута времён первой мировой войны. Один из этих изогнутых кинжалов привлёк моё внимание. Было видно, что оружие повидало жизнь. Но при этом сохранило полностью всю свою функциональность. Я не знал насколько законно приобретение клинков в это время. Но удержаться от покупки не смог. В крайнем случае, буду надеяться на свою особость и приближённость к вершинам власти. К бебуту приобрёл кавказский кинжал кама в серебряных слегка царапанных ножнах со специальным крепление для маленького прямого ножа, который продавец обозвал подкинжальником. И кинжал, и его «подмастерье» были откованы из булата или дамасской стали. На это я и купился.

Но это было только начало. На прилавке самого последнего павильона лежали ножи и кинжалы, которые я видел только в играх, в которые гонял в старших классах. Это были так называемые траншейные ножи и несколько японских образчиков. Чёрт их знает, как последние оказались в Москве. Может, какой-нибудь ветеран Русско-японской решил в тугую годину скинуть свои трофеи, тщательно укрываемые ранее под половицей в бараке.

Здесь продавец поимел с меня весьма круглую сумму. Но я ничуть не жалел. Деньги – это деньги. У меня их чуть ли не полчемодана. Зато какую коллекция в одно мгновение удалось собрать! Ножи танто с круглой гардой и без неё.

Также приобрёл траншейный нож с деревянной рукоятью с вырезами под пальцы с закрытой гардой из стальной широкой и толстой пластины на которой со стороны пальцев были приклёпаны пять пирамидальных выступов и двадцатисантиметровым трёхгранным клинком. Словно кто-то взял из мастерской трёхгранный напильник, обточил его, заострил и посадил на рукоять от сабли, на которую наплавил выступы, а потом обточил до тупых шипов.

И ещё взял один траншейный нож чуть меньше размером, чем предыдущий. Он имел четырнадцатисантиметровый клинок в виде сплющенного ромба с заметной центральной гранью. Рукоять была латунная, отлитая заодно с кастетом с круглыми отверстиями под пальцы. На обухе торчала двухсантиметровая четырёхгранная шишечка с резко сведённой в конус вершинкой. На боковой стороне рукоятки имелась глубоко выбитая надпись: U. S. 1918. И тут даже нет ни единой мысли о том, как этот клинок оказался на данном прилавке. При этом это точно не сувенирная ерунда и не новодел, которые встречаются в невероятных количествах в моём времени. Сейчас вряд ли о таком местные дельцы вообще думают. Отлично видно, что всё оружие побывало в схватках и явно как следует попробовало горячую человеческую кровь. Возможно, нож был взят в качестве трофея с одного из американских интервентов. Это только в громко говорящей истории говорится, что, мол, русские и американцы никогда не сталкивались в, скажем так, официальном бою. На самом деле всё обстоит несколько иначе. Во время своей интервенции США на законных, как они считали, основаниях решили оккупировать часть земель РИ/СССР. Тогда-то и пришлось повоевать. Причем звездно-полосатые «матрасы» получили по зубам как следует. Хотя им сытым и отлично вооружённым противостояли полуголодные рабочие с сибирскими крестьянами, вооружённые подчас устаревшими винтовками чуть ли не времен Русско-японской войны. Так что, траншейный нож с американского завода мог принадлежать одному из таких интервентов.

Кроме ножей и кинжалов я выбрал ещё два кортика. Один вполне себе современный, советский со звездой. Второй очень старый, потёртый, но выглядящий намного внушительнее, чем эсэсэсровский новодел.

Оружие мне завернули в холщовые свёртки, по которым было невозможно понять, что внутри. Чтобы было удобнее нести покупки я приобрёл вытянутый и невысокий кожаный саквояж с застёжками. Не знаю, под какие специфичные вещи его создали. И никакого интереса узнавать нет. Главное, что внутрь без проблем влезли все мои свёртки. Даже немаленькие бебут и кама.

– Гражданочка, а отсыпьте-ка мне стаканчик семечек, – улыбнулся я немолодой женщине предпенсионного возраста, устроившейся на двух деревянных ящиках и на третьем поставившая холщовый мешочек с семенами подсолнечника. Рядом с ним расположился стеклянный стакан, использующийся в качестве мерки. Я передал ей несколько монет, затем оттопырил карман на пальто, в который продавщица ловко насыпала стакан семечек. – А не подскажите, как до трамвайной остановки отсюда проще добраться, чтобы вон в ту сторону уехать?

– А через дворы…

Только я выбрался через запасной проход, ведущий к жилым домам, как столкнулся с девочкой подростком лет четырнадцати или пятнадцати. Рост метр с кепкой, худющая настолько, что зимнее пальто ей совсем не добавляло объёма. В валенках с кожаными задниками, в черной длинной юбке, в серых шерстяных варежках и в сером пуховом платке на голове, чьи концы были обёрнуты вокруг шеи на манер шарфа. На плече у неё висела тряпочная сумка на длинной прошитой лямке. В руках она держала тонкую пачку мелких и разноцветных бумажных прямоугольников. Мы встретились неожиданно. Девчонка куда-то жутко торопилась и летела, не глядя по сторонам. А я на каких-то несколько секунд расслабился, переваривая полученные впечатления и щёлкая семки. В общем, и на старуху бывает проруха. Вот если бы это была угроза, то подсознание сработало бы быстрее разума. А так…

Вроде столкнулись несильно, но девчонка не удержалась на ногах и плюхнулась на зад. Бумажки выпали у неё из руки и рассыпались на утоптанном снегу тропинки. Брошенный беглый взгляд мигом опознал в них продуктовые карточки. Там были все или почти все: на хлеб, мясо, сахар, рыбу, рыбные продукты, крупу, молоко и даже детское питание. А ещё их было очень много. Слишком много, чтобы оказаться в одних руках.

Машинально я протянул руку девчонке.

– Извини, не увидел. Ты так неожиданно из-за угла вывалилась.

Та от помощи отказалась. Быстро с рассиживания на пятой точке переместилась на корточки и стала собирать упавшее. Я помог ей, подобрав семь штук из тех, что упали у моих ног. Но, когда протянул их девчонке, и она взялась за них, не стал отпускать документы, крепко сжав пальцами.

– Отдай, – хриплым шёпотом сказала та. – Это моё. Мамка больная совсем, не может ходить. А нас у неё одиннадцать. Я самая старшая.

– Одиннадцать? – переспросил я, сверля её взглядом. – Да тут на целый детдом карточек.

– Отдай, – повторила она.

Я выпустил карточки и тут же перехватил собеседницу за тонкое запястье.

– Тебе сколько лет, старшая в семье?

– Отпусти. Я сейчас закричу.

– Кричи. Вдруг знакомые твои придут или родные.

– Слушай, отпусти, а? Тебе же не нужны карточки, – неожиданно сменила та тон. – Ты же фартовый. По другим делам.

– По каким же? – уточнил я, быстро качая информацию в голове. Вблизи удалось очень подробно рассмотреть якобы подростка. Почему якобы? Так этой, не знаю как её назвать, особе было не меньше двадцати лет. Просто маленький рост, тщедушное сложение и зимняя одежда сыграли дурную шутку. Или незнакомка специально себя выдает за ребенка ради каких-то своих целей. – «И я даже знаю ради каких. Не просто так она так спешит с кучей продуктовых карточек в место с такой криминальной историей».

Вместо ответа та попыталась вырваться. Да только куда там. В ней веса даже сорока килограмм вместе с зимней одеждой не набиралось. А бить меня она боялась. Не дай бог спровоцирует на ответ.

Самое криминальное место в Москве. Рядящаяся под подростка взрослая девушка. Куча продуктовых карточек у неё в руке, которые она торопится кому-то на рынке отдать. Я, принятый ей за одного из представителей местного контингента судя по контексту её речи. Что ещё нужно, чтобы заставить оперское чутьё сделать охотничью стойку. Я даже ощутил особое внутреннее возбуждение, которое не раз приходило ко мне в прежней жизни. Война – это война. Эта та работа, которую я умею делать хорошо. Но борьба с криминалом – это моё призвание, часть меня. Я шестым чувством понял, что вот эта мелочь – всех смыслах – меня выведет на крупную добычу.

– Со мной пойдёшь, – приказным тоном сказал я пойманной. – А дёрнешься, то по закону военного времени получишь пулю в спину.

– Да кто ты такой, мать твою? – испуганно-зло произнесла та, не оставляя попыток вырвать свою руку.

Я молча сунул руку за пазуху и достал удостоверение. Девушка замерла уже в тот момент, когда увидела бардовую корочку с надписью на ней. Мне даже не пришлось её раскрывать. Может быть она особо не понимает во всех аббревиатурах и спецнадписях. Впрочем, ей уже достаточно его облика, так как «ксивы» простых милиционеров, энкавэдэшников (которые комсостав) и гэбэшников (что начсостав) отличались. И те, кто хоть как-то прикасался к моей структуре в них должны хоть немного разбираться. ГУГБ – это вам не милиция, хоть вроде и к одному наркому принадлежат. Там на мелочь внимания не обращают. А если обратят, то мелочи этой ой как не позавидуешь.

– Я… я… я… – стала повторять одно и тоже девушка. В одно мгновение она превратилась в квашню, аморфную и безвольную, из которой можно лепить что угодно: хлеб, пироги, лепешки, клецки и прочее.

– Кто тебе дал эти карточки? Отвечай! Живо! – прикрикнул я на неё. – Что ты с ними должна сделать? Кому передать?

– Франт, это он их дал…

Глава 10

Как хорошо колоть преступников по горячим следам. И особенно прекрасно потрошить испуганного новичка. С незнакомкой мне даже не пришлось задействовать подчиняющий заговор, после которого я чувствую себя промороженным куском мяса, прошедшего перед этим процедуру отбивания.

Девушка, оказавшаяся Машей Лисичкиной, в банде была сравнительно недавно. С середины лета. В Москве оказалась в числе беженцев с территорий, которые сейчас были уже под немцем. Большинство отправилось дальше вглубь страны. А вот Маша осталась в столице. Она и ещё несколько девушек, которых, коротко говоря, умыкнули урки. Не прямо вот так похитили, вовсе нет. Просто подошли на вокзале, оттёрли в сторону и достали ножи, обрисовав их будущее: или девушки делают то, что им говорят, или им перережут горло прямо здесь. Как выбирать слабовольных людей бандиты умеют отлично. Матёрые уркаганы, что в будущем, что сейчас являются отличными психологами.

Две её товарки в итоге стали проститутками. Хоть и не своей воли, а из-за страха расправы. Того страха, который напрочь отключает рассудок. А Маше в чём-то повезло. Из-за специфической внешности она получила должность в каком-то роде полноценного члена группы. А та специализировалась на очень многом. От торговли наркотиками, в основном кокаином и медицинским морфием, до проституции. Практически тем же самым банда занималась и до войны. После нападения Германии, когда большая часть милиции ушла на фронт, урки распоясались и расширили сферу деятельности. Маша то стояла на стрёме, то лазала по форточкам и тесным окошкам на складах, квартирах и конторах, то заманивала мужчин и женщин в подъезды и подворотни под видом девочке, матери или бабушки которой стало плохо и ей нужно вот прям сейчас оказать помощь. С её слов никого не убили. Только избили тех, кто отказывался отдавать свои вещи. Кстати, продуктовые карточки были отлично сделанными фальшивками. Их печатал кто-то из госслужащих, работающий с бандой. После чего те сбывал некий Жора Утюг, который работал на Тишинском рынке. Именно к нему она и спешила.

Лисичкина была перепугана едва ли не до смерти. Будь постарше или страдай серьёзным заболеванием, то запросто свалилась бы сейчас от приступа. Сердечного или эпилепсии. Она торопливо и часто сбиваясь, глотая слова, вываливала на меня всё, что знала. от имён бандитов до их адресов, совершённых преступлений и планируемых дел.

– Стоп, что ты сказала? – резко перебил я её.

– Франт сегодня будет с Жилой, Сафроновым и Казанцем у Адельки Бумаги, – повторила Маша.

Перечисленная четвёрка была вожаками банды. Жила – главарь. Сафронов и Каза́нец его левой и правой руками. А Франт вроде как и в банде считался на первых ролях. Но играл скрипку соло, имея особое положение среди преступников. В их головах имена всех скурвившихся чиновников, милиционеров, военных. Тех, с кем бандиты так или иначе сотрудничают.

– Во сколько? И как далеко отсюда?

Услышав ответ, я чуть не выругался – время поджимало.

– Веди, – приказал я ей.

– К-куда? – та стала заикаться.

– На малину к Адельке.

– Я не хочу… не могу… меня же убьют… я боюсь…

– Кого? – добавил я стали в голос. – Меня или банду, которой скоро не станет?

Жалеть Лисичкину только потому, что она женщина у меня и мыслей не было. Этим пусть занимается наш самый гуманный суд в мире. Уверен, у неё была не одна возможность сбежать от банды. Но девушка предпочла сытое и тёплое место, пусть и опасное.

Та, которая в среде преступников получила имя Аделька Бумага, жила в частном секторе, которого в этой Москве ещё оставалось порядком. До начала массовой застройки районов многоэтажками ещё лет двадцать. Дом расположился, к слову, не в Марьиной Роще, которая являлась сосредоточием «малин» уркаганов. От Тишинки до неё было рукой подать. Почти.

Мы успели.

– Ты чего это здесь, сопля? – недобро посмотрела на мою проводницу Аделина, потом перевела взгляд на меня. Женщина выглядела обычно. Среднего роста и сложения, простое круглое лицо с курносым носом, из-под платка выбивался кончик тёмной пряди. К нам она вышла в телогрейке, в юбке, в махровом клетчатом чёрно-сером платке и с ещё одним большим пуховым платком, повязанном на поясе. На ноги надела короткие белые валенки в галошах. Я похожих на неё женщин в Москве уже увидел сотни. Кто-то менее наблюдательный и не с натренированным взглядом на лица и вовсе легко спутает Адельку с кем-то на неё похожую дамочку в толпе.

– Она со мной, – как можно мило улыбнулся я ей. – Дело есть, которое можно решить только с Жилой.

– Не знаю таких, – отрезала женщина.

– Хватит ваньку валять, Аделька. Про то, что скоро здесь будет Жила со своими подручными, вся Москва знает кроме легавых. Но если станешь всё также здесь орать «не знаю, не ведаю», то и до них слушок мигом дойдёт. Или ты так в своих соседушках уверена, а?

Та с полминуты сверлила меня недобрым взглядом, о чём-то размышляя про себя. Наконец, кивнула.

– Ладно, заходи. А ты здесь постой, – сказала она меня, а затем перевела взгляд на Лисичкину.

– Ну уж нет, – отрицательно покачал я головой. – Пусть с нами идёт. Нечего ей мёрзнуть за калиткой. Не май месяц. Да и мало ли куда удерёт и кому-нибудь сболтнёт о том, что я здесь.

– Кто ж ты такой красивый, что боишься известности? – прищурилась женщина. В отличии от девчонки она меня не боялась. Скорее терялась в догадках, не способная просчитать меня. Я был слишком не похож поведением ни на современных милиционеров, ни на урок. И от тех что-то было, и от этих. И от «бывших», потому как два с лишним десятка лет жизни под определённым социальным и государственным строем накладывает серьёзные границы менталитета. У меня этого менталитета не было ни капли.

– Моё имя слишком известно, чтобы его называть, – слегка оскалился я, демонстрируя слабоуловимую угрозу. – Кому надо тот в курсе. А про них в курсе Жила. И быть может Франт.

– Поняла я. И не скаль мне тут зубки. Видала и побольше да поострее, – сдала назад женщина, все-таки решив оставить последнее слово за собой, чтобы совсем уж не принимать моё превосходство над собой. – Проходи. С ней.

Я пропустил Машу впереди себя. Пройдя через сени, мы оказались в просторной горнице с четырьмя небольшими окошками в двух стенах и с небольшой печкой в углу. Потолок оказался низковат. Чуть-чуть больше двух метров. После улицы внутри показалось очень жарко.

– Есть у тебя тут кто? – произнёс я в спину хозяйке дома, переступив порог.

– Одна я, – откликнулась та, не оборачиваясь.

– А там что? – кивнул я на цветастую шторку, которая загораживала проход в соседнюю комнату.

– Сплю я там. Хочешь обыскать? – она с вызовом посмотрела на меня. Всё ещё продолжала проверять меня, ловить на словах, на действиях, прокачивая и ища подвох. А тот она чуяла всем своим немалым опытом уркаганской марухи. Я это прекрасно видел.

– Обыскивают сама знаешь кто, – ответил ей жёстким взглядом. – А я просто интерес имею. Ты, – я посмотрел на Лисичкину, – глянь.

Девушка вся сжалась и, не смотря на Адельку, просеменила до шторки. Взявшись за неё, она на пару секунд замерла, а потом отдёрнула в сторону ткань.

– Здесь никого нет. Тут кровати только, – дрожащим голоском сообщила она мне.

Хозяйка дома посмотрела на девушку таким взглядом, что мне мгновенно стала известна та участь, которую уже выписала она Маше. Даже будь я одним из представителей воровской среды бывшей подручной бандитов не простят того, что она переметнулась на мою сторону. Даже вот в такой малости.

– Садись, – Аделина указала на стол, застеленный белой скатертью с едва заметными застиранными пятнами. – Сейчас чего-нибудь соображу. Самогон будешь? Или наливку яблочную?

– Подожду честную компанию и со всеми разговеюсь. А то невежливо гостю усаживаться за стол раньше хозяев, – отказался я.

– Как хочешь. А вот я себя побалую рюмашкой.

Я внимательно следил за женщиной, краем глаза наблюдал за девушкой и старался контролировать комнату и выход. Хозяйке дома было проще. Она тут всё знала и ей нужно было глядеть только за мной. На всякий случай я решил продемонстрировать ей оружие. Расстегнув пальто и пиджак, я достал из кармана «маузер» и сунул его за ремень брюк.

– А что это ты со шпаллером в гости заявился? – немедленно встала в позу Аделька.

– А я с ним даже в уборную хожу и сплю с ним под подушкой. Такая вот у меня любовь к этой забавной вещицы, – парировал. – Без неё, как без рук.

Женщина не стала ничего отвечать. Она отвернулась к печи и загромыхала там крышками на двух чугунках, торчащих наполовину из «гнёзд» в чугунной варочной плите. Потом присела на корточки, открыла печную дверцу, сунула руку в тёмную щель у самого пола, из которой выглядывали поленья. А через секунду резко развернулась в мою сторону, встав на одно колено и вскинув руку, где уже блестел воронённый ТТ. Пистолет Аделька выдернула из той самой щели под печью, где хранились дрова. А ещё она оказалась невероятно ловкой и меткой.

Бах! Бах!

Но я уже в это время падал с табурета на пол, в попытке уйти от пуль. Заговор заговором, но до его срабатывания лучше не доводить. Он забирает годы жизни, вернуть которые не просто. И чем рана тяжелее, тем больше будущей жизни я потеряю.

Оказавшись на полу, я зацепил правой стопой табурет и швырнул его в коварную хозяйку дома. После чего кувыркнулся в её сторону. Предмет мебели вышиб «токарев» из женской руки. Та от боли вскрикнула и на какие-то секунды потеряла концентрацию на мне. А потом стало поздно. Я добрался до неё и ударом вышиб дух, оставаясь всё ещё на полу. С глухим стуком голова Адельки соприкоснулась с печной стенкой, едва избежав встречи с полуоткрытой чугунной дверцей. Приложись она о её уголок, то дому пришлось бы искать нового хозяина.

Мне её было нисколько не жаль. Но со смертью женщины пришлось бы пересмотреть свои планы. И их результативность оказалась бы под вопросом.

– Гадина, – сквозь зубы выругался я, быстро поднимаясь на ноги. Бросил беглый взгляд в сторону Лисичкиной. Та съёжилась на лавке в углу, обхватив голову руками. Аделька валялась без чувств. И только после этого я взялся осматривать себя. Обнаружив дырку от пули в пальто, я вновь выругался. – Вот же сука!

Найдя верёвку, я связал женщине руки за спиной, оттащил от печи и прислонил спиной к стене под одним из окон. После этого зачерпнул тёмно-зелёной кружкой воды из большого эмалированного ведра с крышкой и плеснул ей в лицо.

– М-м-м, – глухо промычала она и разлепила веки. Через пару секунд расплывчатый взгляд женщины стал осмысленным.

– Ты мне пальто испортила, – я откинул полу в сторону и просунул палец в пулевое отверстие.

– Жаль, что не тебя, – ощерилась та.

– Я заговорённый, Аделька, – подмигнул я женщине. – Не в твоей руке моя смерть.

– Сколько раз я такое слышала – не сосчитать. А потом этих говорунов собаки весной в сугробах глодали, – высказала она мне.

– Я не они, Аделька. Скоро ты в этом убедишься, а пока кое-что мне скажи…

Прервав меня на середине фразы, бандитка плюнула мне в лицо. Точнее метилась в лицо, но я отклонил голову и плевок пролетел мимо. Только пара крошечных капелек слюны попали на шею. В ответ я ударил её в грудь. Женщин бить нельзя. Но передо мной была тварь, потерявшая человеческий облик. На таких у меня и рука не дрогнет, если понадобиться пустить пулю в лоб. Я растерял весь гуманизм и вбитые правила «на женщину руку не поднимать» на СВО, когда с украинскими «ведьмами» не раз встречался и видел результат их «работы». По слухам, в Чечне приснопамятные «Белые колготки» меньше жестокостей натворили, чем нацистки-украинки и наёмницы из других стран. В плен таких, если попадались на нашем участке, брали только ради красивого репортажа. Что с ними потом было я не знал.