Текст книги ""Фантастика 2026-176". Компиляия. Книги 1-30 (СИ)"

Автор книги: Михаил Баковец

Соавторы: Юрий Уленгов,Мария Эмет,Екатерина Полянская,Клим Ветров,Мария Эмви,,Арсений Громов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 283 (всего у книги 344 страниц)

Глава 11
ЦУСИМА

В пятницу тринадцатого мая, в первой половине дня, Аскинадзе принёс в палатку обычный пакет от штаба 1-й Восточно-Сибирской стрелковой дивизии. Тонкий, серый, печать дивизии, без личной приписки, без подписи Якубовича в копии – копия, как обычно последние две недели, шла «в оперативный отдел Маньчжурских армий», и на копии Якубович не расписывался. Это была его манера: он не отказывался от копии, но и не подписывал её. Заславский – расписывался. Волков отметил это в третий раз и больше не отмечал. Это становилось каноном.

В пакете было распоряжение по позиционной работе на следующую неделю: продолжать работу по проволоке в пределах подножия отметки 18,7, без выдвижения; согласовать с шестнадцатым полком общий рубеж окопов в подножии гребня; представить к среде восемнадцатого мая отчёт по составу батальона и санитарной линии за апрель-май; прочее – без перемен.

Волков подписал. Аскинадзе записал. Распоряжение – в дело.

В этот же день, ближе к вечеру, пришёл второй пакет – частный, не штаба дивизии, а через посыльного из Лаояна, от Анны Игнатьевны. На пакете было «Дмитрию Алексеевичу В.» рукой Берсеневой. Внутри – короткой строкой:

Карпунин жив. Температура с пятницы – тридцать семь. Никольский снимает с второго стола в среду. Будет в Харбине через неделю.

Н. Б.

Волков положил эту строку в жестянку – восьмой по счёту лист, после того, что пришёл в среду со строками Берсеневой по Прохорову и санитарной линии. Жестянка стала чуть толще на одну сложенную вчетверо записку.

В субботу четырнадцатого мая батальон работал по расписанию: с шести до десяти утра – на проволоке у Свиридова; с одиннадцати до тринадцати – на занятиях по тройкам в подножии (тройки нужны были и здесь, без боя – Аскинадзе с Перегудом этим занимались по графику); с пятнадцати до семнадцати – пополнение и переодевание; ужин ранний, в восемнадцать; отбой – в двадцать два.

В двадцать два Волков был в палатке. Было тихо. Дождя не было – впервые за две недели вечер был сухим. Звёзды – низкие, по-маньчжурски частые. Аскинадзе вышел проверить посты.

В исходном под Кудяйцзы было – на этот вечер – пятьсот шестьдесят семь нижних чинов, восемнадцать офицеров. Из двадцати двух раненых первого мая на четырнадцатое: из девяти тяжёлых – пятеро мертвы (Прохоров, Сёмин, Лопатин, Иванов и один из четырёх безымянных), Карпунин на пункте Берсеневой, двое к этому числу в Харбине; из тринадцати лёгких – все в строю с восьмого мая, двое прошли через Лаоян и вернулись в субботу.

Где-то – где-то южнее Формозы, на том самом пути, который Волков уже не первый раз называл прямым про себя, – в этот вечер шла другая арифметика, на которую в исходном под Кудяйцзы нельзя было ни повлиять, ни даже узнать о ней до пятницы или субботы следующей недели.

Волков об этом сегодня – четырнадцатого, накануне – себе отметил один раз. Не в мысли, а в действии: подошёл к жестяному сундучку, в котором лежала папка с журналом батальона; рядом, не в папке, в отдельной сложенной серой бумаге – четыре листа, написанные им за те три дня после Григоровича, двадцать восьмого, двадцать девятого, тридцатого апреля, и продолженные первого мая после боя. Листы были сложены в одну жидкую тетрадку, на углу – карандашом «н. б.». Это значило – «на будущее».

Тетрадку Волков не открывал с воскресенья восьмого мая. До сегодняшнего вечера. Сегодня он её достал, развернул и прочёл – сверху вниз, четыре листа.

На первом листе – три строки от двадцать восьмого апреля, харбинский черновик: «1) Сангарский пролив, доп. угольщик в 500 милях севернее. 2) три телеграммы – Шанхай, Сайгон, Камрань. 3) подпись командующего флотом или морского министра, не ниже».

На втором листе – от двадцать девятого, в гостинице у вокзала Харбина утром: «4) срок – до десятого мая ст. ст. По истечении – лист недействителен. 5) канал – через Кондратенко, через ГАУ, через того, чья фамилия в Петербурге значит больше, чем „капитан Волков“».

На третьем листе – от тридцатого, в поезде Харбин-Мукден: «6) Это всё – если бы у меня была фамилия. Фамилии – нет. 7) Фамилия Кондратенко – есть. Но он едет вторым мая, а телеграммы от десятого – это шесть дней разрыва. Не успеет даже он».

На четвёртом листе – от первого мая, после боя, поздно вечером, дополнено третьего и пятого: «8) Это писалось не для того, чтобы сделать. Это писалось для того, чтобы посмотреть и понять, что делать – поздно. 9) После Цусимы – этот лист уничтожить. До Цусимы – держать. 10) Чтобы помнить, что мог. И что – не».

Волков прочёл листы в третий раз.

Сложил их в ту же сложенную серую обёртку. Завязал её той же тонкой бечёвкой, которой связывал второго мая.

Подождал.

Часы у него были в правом кармане, маленькие, на четырнадцатой минуте от часу, посреди тишины. Шёл одиннадцатый час ночи.

В исходный пришла настоящая ночь.

Жестянка под левой ключицей лежала плотно. Пятая нота – на отдельной полке, тонкая, холодная. Волков привык к ней за две недели. Почти привык. Скоро она перестанет быть отдельной – станет фоном. Но не сейчас.

Он встал. Огнев у углей в дальнем углу палатки – ему было разрешено сидеть в палатке у углей по вечерам с шестого мая по особому распоряжению, потому что у него ломило плечо в дожди, а в палатке было тёплее, чем в его двойке у коновязи – поднял на Волкова глаза и не сказал ничего.

Волков встретил глазами Огнева. Огнев – Волкова.

– Тихон Савельич.

– Ваше благородие.

– Я пойду спать через четверть часа. До этого мне нужно – у углей. Вы посидите со мной.

– Слушаюсь.

Огнев подвинулся на ту сторону жестяной таганки, где было место. Волков подошёл, сел на корточки. Тетрадку – четыре листа в серой обёртке – не развязал. Бечёвка крепкая, тонкая. Положил всё это на угли, прямо в красное.

Серая бумага сначала закурилась тонким серым дымом, потом – белым; потом по кромке поползло чёрное, по чёрному – рыжее. Бечёвка хлопнула, как хлопает в углях слабый сучок. Через минуту – ничего серого не было. Был чёрный комок с белой каймой, и каёмка эта на глазах суживалась.

Волков отодвинулся. Сел на табурет.

Огнев тонкой щепкой поправил угли так, чтобы чёрный комок ушёл вниз – туда, где жар сильнее, – и лучше прогорел. Потом ещё одной щепкой – снова. Потом ещё. К концу – комок стал серым прахом, тонкой полосой по жестяной таганке.

– Тихон Савельич.

– Ваше благородие.

– У меня к Вам – одно. С завтрашнего дня и до среды восемнадцатого – Вы сами, без напоминания, не подносите мне в палатку газет. Если Аскинадзе будет приносить пакеты от штаба дивизии – пусть приносит. От Соломатина – пусть приносит. Газеты – нет. Без объяснений.

Огнев перевёл глаза на Волкова. У него на правом усе сегодня капли дождя не было: сегодня не было дождя.

– Слушаюсь, ваше благородие.

– И ещё.

– Ваше благородие.

– Если на этой неделе или на следующей – в любую среду или пятницу – придёт от штаба дивизии депеша о флотских делах, Вы её пропустите ко мне без задержки. Понятно.

– Понятно.

– Спасибо, Тихон Савельич.

Огнев – впервые за всю эту весну – не сказал «не за что». Он отвернулся к углям и тонкой щепкой поправил их так, чтобы серый прах окончательно ушёл под красное и больше не был виден.

* * *

Депеша от штаба 1-й Восточно-Сибирской стрелковой дивизии пришла во вторник семнадцатого мая в семнадцать часов сорок минут. Аскинадзе принёс пакет в палатку, не вскрыл сам, как ему и было сказано на прошлой неделе по этому особому случаю. Огнев в палатке был. Волков сидел за столом с журналом батальона за вторник.

– Ваше благородие. Пакет. Печать дивизии. Не тонкий.

– Вскройте, поручик.

Аскинадзе ножом под печатью – не поперёк, под – открыл пакет. Достал три листа.

Первый лист – короткое штабное извещение, на бумаге дивизии, с подписью начальника штаба, в копии – оперативный отдел Маньчжурских армий. Текст: «Доводится до сведения для распоряжения».

Второй лист – копия телеграммы морского ведомства, сделанная с оригинала в штабе главнокомандующего Маньчжурскими армиями вчера, шестнадцатого мая, в четырнадцать ноль-ноль:

«Эскадра под командованием вице-адмирала Рожественского четырнадцатого и пятнадцатого мая вступила в бой с японским флотом в Корейском проливе. По имеющимся сведениям, понесла тяжелейшие потери в составе и личном составе. Подробности уточняются. Списки выживших ожидаются через нейтральные порты в течение двух-трёх недель».

Третий лист – короткая распорядительная страница: «По частям 1-й Восточно-Сибирской стрелковой дивизии: распорядок текущей недели – без перемен. Богослужебные действия – по уставу. Распоряжения на следующую неделю – в среду восемнадцатого к восемнадцати».

Волков прочёл три листа в один присест. Не быстро, не медленно – в одну скорость.

Аскинадзе стоял.

Огнев у углей – поднял голову, увидел лицо Волкова, опустил голову и стал поправлять угли тонкой щепкой.

– Поручик.

– Ваше благородие.

– Распишитесь в журнале по второму листу. С пометкой «копия принята к сведению, хранится в деле дивизионных распоряжений за май».

– Слушаюсь.

– И на сегодняшний вечер – отбой по распорядку без изменения.

– Слушаюсь.

Аскинадзе расписался. Закрыл папку. Постоял ещё секунду, не уходил – не из ожидания распоряжения, а из того, что у него в горле было слово, которое он не знал, говорить или нет.

– Ваше благородие.

– Поручик.

– Я в Тифлисском полку служил три года, а до того – у дядюшки в Кронштадте мальчиком жил пять лет. У меня – у дядюшки – на «Сисое Великом» был знакомец, мичман. Мне писал. Последнее письмо – в феврале, из Камрани.

– Знаю про «Сисоя», поручик. Я тоже.

Аскинадзе не уточнил, откуда Волков знает про «Сисоя». Это было как с подъесаулом не из соломатинских у моста: не понимать – лучше, чем не услышать.

– Идите, поручик.

– Слушаюсь.

Аскинадзе вышел.

Огнев тонкой щепкой поправил угли. Не сказал ничего. Волков три листа сложил, положил в дело – не в жестянку, в обычное дело распоряжений, потому что место копии телеграммы морского ведомства не у него под левой ключицей, а в обычном деле батальона, в одном ряду с прочими дивизионными бумагами за май.

Жестянка под левой ключицей лежала плотно. Пятая нота – на отдельной полке. Когда Волков читал второй лист – ту строку «понесла тяжелейшие потери в составе и личном составе», – пятая нота отозвалась. Не музыкой, не голосом – короткое холодное вздрагивание, как когда тонкий металлический предмет в кармане слегка соскользнёт о подкладку. Один раз. Потом – снова легла плотно, как лежала.

Волков отметил это себе. И отпустил. Не успел не отметить.

Тетрадки с четырьмя листами «на будущее» в исходном под Кудяйцзы больше не было.

* * *

В среду восемнадцатого мая в восемнадцать часов от штаба 1-й Восточно-Сибирской стрелковой дивизии пришёл следующий пакет. Распоряжение на неделю было – без перемен. Позиционная работа в подножии 18,7 – продолжать. Отчёт к пятнице двадцатого – представить.

Подпись Якубовича в копии – отсутствовала. Заславский расписался от своего имени.

В девятнадцать пришёл частный пакет от Анны Игнатьевны: Карпунин в Харбине, переведён утром санитарным поездом. Пакгауз под Лаояном принял и отправил. На пункте у Берсеневой – пятеро тяжёлых, ни одного из батальона.

В двадцать пришёл частный пакет от Огневого Аввакумова через его собственный канал: «Кондратенко в Петербурге с одиннадцатого мая. Записка передана пятнадцатого. Адресат – не знаю. Канал работает».

В двадцать один на лагере было тихо. Шестов с третьей ротой ушёл на ночное обучение трёшкам в подножие, потому что трёшки сегодня ему нужны были не на бой, а на повторение – на повторение, на повторение, на повторение, потому что батальон работает третью неделю позиционно и третью неделю – без боя, и третья неделя – это время, когда тройки начинают забывать, что у них в них четыре движения, не три, и из четырёх – одно про то, что свет не от палатки до повозки в три шага, а в семь, потому что повозка теперь в исходном далеко.

В двадцать два Волков был в палатке. Огнев у углей – в исходном с восьмого мая. Аскинадзе у себя в маленькой палатке через два шага от штабной – у себя.

Под журналом батальона лежала тонкая папка без надписи. В ней – лист с восемью строками, написанными в апреле, в Янтае, в Харбине, и снова в Янтае, и снова, на четырёх разных скоростях.

Лист Волков сегодня не доставал. Восьмая строка лежала плотно, как пятая нота, и так же – на отдельной полке.

Работа Волкова на эту неделю не закончилась. Список в Харбин по работе санитарной линии за май-апрель – Аскинадзе писал в своей кожаной папке весь день. Отчёт по составу батальона – завтра. Отчёт по проволоке Свиридова – в четверг. Отчёт по куриной слепоте Курапова – четверо, минус Прохоров, плюс Долгушин с пометкой о переводе – пятница.

Всё это – было. И будет.

Тетрадки с четырьмя листами – не было. Никогда больше не будет.

Это была отметка. Не запиской, не строкой, а действием. С четырнадцатого мая ст. ст. – всё, что он пишет, должно быть тем, что можно сделать, не тем, что можно бы было успеть. Между «можно сделать» и «можно бы было успеть» – расстояние, которое раньше было у него в Артуре теоретическим, а с воскресенья первого мая – практическим, через Прохорова, и с пятнадцатого – флотским, через всех тех, чьих имён он не знает, потому что списков нет ещё две-три недели.

Две-три недели – это срок, к которому в Маньчжурию придут списки выживших. Списки погибших не придут никогда. Они будут – у моря.

Волков написал в журнал батальона за восемнадцатое мая обычной короткой строкой:

«18 мая. Распорядок без перемен. Получены: распоряжение штаба дивизии на неделю; копия телеграммы морского ведомства по событиям 14–15 мая в Корейском проливе; частное извещение Анны Игнатьевны о состоянии раненых на пункте; сведения по харбинской линии. К работе. В.»

Подписал «В.».

Закрыл журнал.

Жестянка под левой ключицей лежала плотно. Пятая нота держалась. Шестой не было.

Огнев у углей подбросил тонкую щепку. Лампа была на полном фитиле – Волков велел не экономить, как первого мая. На столе у Волкова стояла кружка с кипятком, и в кипятке – на этот вечер – было щепотка настоящего чая из той Огневой жестянки, которую Огнев теперь давал не в особый день, а в четверг и в воскресенье, чтобы не приберегать на случай, потому что случаи приходили чаще, чем Огнев их заранее видел.

Волков отпил глоток. Чай был слабый, но настоящий.

Время в исходном под Кудяйцзы шло – медленно, тонкой щепкой за тонкой щепкой, лист за листом, рапорт за рапортом, неделя за неделей. До конца войны оставалось – по одному его счёту, с пятнадцатого мая в Корейском проливе – три месяца до Портсмута и сколько-то ещё после. По другому его счёту, с не сегодняшнего дня и не сегодняшнего года, – девять лет до того момента, когда то, что он сегодня делает в журнале и в санитарной линии, должно будет стать не отчётом за май одиннадцать суток, а основанием не повторить тот же май в большем масштабе.

Девять лет были дальше Цусимы. И ближе Артура: Артур уже был, а девять лет ещё нет.

Волков отпил второй глоток.

– Тихон Савельич.

– Ваше благородие.

– Кофейник Ваш сегодня – уберите на ту полку, где лежит запасная пара ленты для «Максима». Поверху. На случай, что он мне понадобится в среду.

– В какую среду, ваше благородие.

– В любую.

Огнев – впервые за всю эту весну – задержал глаза на лице Волкова дольше, чем смотрят денщики.

– Слушаюсь, ваше благородие.

Он встал, взял с угла стола свой кофейник без ручки, осторожно – тряпкой, как всегда, чтобы не звенел – и вынес.

Волков допил кружку. Поставил её на стол. Закрыл папку с журналом. Жестянку под левой ключицей подержал левой ладонью – обычно левая ладонь была у него холоднее правой; сегодня – наоборот: правая холоднее, потому что правую он только что подержал на горячей кружке, и кровь от неё ушла глубже.

Лампа горела ровно. Снаружи над исходным под Кудяйцзы стояла маньчжурская майская ночь – без дождя, тёплая, с запахом мокрой глины, который в ближайшие три недели сменится сухим запахом нагретой земли, и тогда начнётся настоящее лето.

До конца войны оставалось – три месяца.

До другой войны – девять лет.

Для одной из этих двух войн уже было поздно.

Для другой – ещё нет.

Глава 12
ПРОВАЛ КАУЛЬБАРСА

К утру девятнадцатого мая на исходный второй раз за неделю пришло то особенное, без дождя, маньчжурское тепло, которое полевые части привыкли встречать со смесью облегчения и подозрительности: пока тепло – глина высыхает, проволока стоит, человек спит лучше; но в таком тепле чаще всего и приходит то, к чему лучше бы не успеть подготовиться. Часовой у входа в штабную палатку был не Долгушин – Долгушин с третьего числа стоял в санитарной у Курапова, – а рядовой Селезнёв из пятой роты, человек добросовестный, ровный, из тех, кого в журнале не видно, пока всё идёт правильно. Огнев на углях у входа доводил кипяток до полезной меры, и кофейник без ручки, тот самый, держал тряпкой. На полке внутри, поверх запасной пары лент для «Максима», лежал другой кофейник – медный, узкогорлый, со среды восемнадцатого. Огнев с того дня на полку не глядел; не глядел нарочно, и Волков об этом знал, и не комментировал – комментировать в этой части было нечего.

В десять минут седьмого пакет от штаба первой Восточно-Сибирской стрелковой дивизии принёс Аскинадзе – обычной плотной серой бумаги, перевязан тонким шпагатом, печать дивизии пробита коротким крестом. Аскинадзе сел на табурет, развязал шпагат, разложил три листа в обычном порядке: извещение, распоряжение, копия дивизионного приказа. Распоряжение было короткое и выразительное в той характерной штабной манере, в которой больше всего сообщается тем, чего не сказано: батальону капитана Волкова к шестнадцати часам двадцать второго мая надлежало быть в готовности к выдвижению на правый берег Тайцзыхэ, в район отметки 11,4, в трёх верстах юго-восточнее Кудяйцзы; подвижной группой при семнадцатом Восточно-Сибирском стрелковом полку; цели и сроки выдвижения – по особому распоряжению, не позднее двадцать четвёртого числа. На корешке стояла подпись: «Якубович» – тонкой, почти невидимой плотности, рукой, без чина в личной приписке. Ниже расписался Заславский своим обычным сухим почерком.

Подпись Якубовича стояла впервые с двадцать первого апреля. Между нею и предыдущей лежало четыре пропуска: двадцать пятое апреля, первое мая, тринадцатое мая, восемнадцатое мая. На каждом из этих четырёх Заславский расписывался от своего имени, и в графе «копия с распоряжения подписал» оператор оставлял тонкую короткую черту. Сегодня черты не было. Волков задержал на этом взгляд дольше, чем на самом распоряжении.

– Подпись, – заметил Волков с тем нарочито безразличным тоном, в котором, впрочем, не было обмана для слушателя, хорошо знавшего своего командира. – Поручик, в ваше время – какой раз?

– В моё время, ваше благородие, в первый.

– Считая моё – пятый по счёту с двадцать пятого апреля; из них четыре подряд без подписи. Этот – с подписью. Запишите в журнал: пакет принят шестого часа десять минут; распорядок к шестнадцати двадцать второго. По третьему пункту – двадцать одновременно – Курапов; по второму – Калачёв и Дебогорий; по первому – мы с вами. И ещё. На корешке подпись. Вы её видели?

– Видел, ваше благородие.

Аскинадзе писал; перо его, привязанное шнурком к корешку, шло короткими штрихами без пропусков и без украшений. Огнев у углей расправил один ус и не другой – старый его, ещё артурский, способ обозначить присутствие при разговоре, к которому его не звали. Подпись Якубовича стояла на верхнем листе, и Волков смотрел на неё внимательнее, чем на распоряжение: распоряжение читалось в одну сторону, а подпись – в две. Хорошо, что есть. И хуже, что есть, – подумал он, не двигая рукой. – Подполковник подписывает только тогда, когда сам считает, что это нужно; и нужно ему это бывает в обоих случаях, когда дело тяжёлое: когда дело идёт, и когда дело не пойдёт. Внутренняя отметка не пошла в журнал и не пошла в нумерованную строку – нумерованной строки шестнадцатого порядка не существовало и не должно было существовать. Лист с восемью строками лежал в тонкой папке без надписи под журналом батальона, под толстой папкой Аскинадзе с надписью «гряда, май», и сегодня его доставать не понадобилось.

Двадцатого и двадцать первого батальон жил по обычному распорядку, в котором, на чужой непривычный взгляд, всё было одинаково и ничего не происходило: проволока второго ряда, тройки в подножии гряды, обход санитарной части, переодевание во второй смене. На самом деле в эти два дня в журнале случилось одно служебное событие, для постороннего ничего не значившее, а для четырёх человек в батальоне ставшее важнее многого: рукой Калачёва, плотным фельдфебельским почерком, было записано – «Бортов И. С., старший унтер-офицер четвёртой роты, второго отделения, восстановлен в звании с четырнадцатого мая по приказу командира батальона». Запись шла задним числом: сам месяц от тринадцатого апреля до тринадцатого мая истёк ещё в субботу, а в субботу до Калачёва не доходили руки, и в понедельник тоже не дошли. К пятнице руки дошли, и Бортов на четвёртой пуговице сюртука нёс ту же колодку с одним крестом и медалью «За поход», что и в апреле, – только цвет колодки в Янтае выгорал быстрее, чем в Артуре. С Бортовым Волков по-прежнему не говорил; Бортов с Кравченко по этой части по-прежнему дружил без него и без Аскинадзе.

Двадцать второго мая, в воскресенье, в шесть часов утра Волков обошёл шесть рот по строю; Калачёв стоял у плаца с журналом; Аскинадзе – у штабной двуколки с папкой «гряда, май», в которой уже лежал отдельный лист с пометкой «двадцать второе мая, готовность шестнадцать часов». Мещерский с первой ротой в девяносто два – ранцы по штату, шесть подсумков, двое суток сухарей. Виттенберг с четвёртой в восемьдесят семь – все при оружии, тройки определены. Аскинадзе со второй в семьдесят восемь – перебежки отрепетированы. Ржевский с придачей – четыре трёхдюймовки, два пулемёта, телефон от провода полтораста, к третьей роте провод на двести с прошлой недели. К полудню всё стояло. К двум – стояло. К трём – стояло. Огнев из палатки не выходил с одиннадцати – в часы ожидания ему было лучше быть у самовара, и Волков это знал.

Без четверти пять с дороги от Янтая прошёл всадник: серый жеребец, потёртый кожаный бок седла, ординарец без особых отметок – не из штаба дивизии, а из штаба третьей армии, с другой печатью на рукаве. Спешился, доложился: «капитану Волкову, от подполковника Якубовича, лично». Пакет был тонкий, не толстый, печать – третьей армии, не дивизии, и внизу – мелким канцелярским почерком: «через подполковника Я.; передать капитану В. в собственные руки». Волков сломал печать.

«Капитан. Готовность, объявленная вам распоряжением штаба первой Восточно-Сибирской стрелковой дивизии от девятнадцатого числа сего мая на шестнадцать часов двадцать второго мая, отменяется. Распоряжения о выдвижении не последует. Возобновить подготовку батальона в обычном порядке. К отчёту по двадцать второму числу – приложить расход за время готовности. Заславский».

Подпись стояла одна – Заславского. Внизу, где обычно стоит «копия с распоряжения подписал», значилась тонкая короткая черта: пятый случай за неполный месяц. Между ними – одно исключение. Якубович подписал движение. Остановку – нет.

– Поручик, готовность отменяется. Расход за пять часов – на лист. Тройки разойдутся по обычному распорядку с понедельника. Связь – без перемены. Курапову – расход санитарного на двадцать одновременно нулевой; в журнал отдельной строкой: «к нулю готовы, к нулю – ушло». И ещё: пакет – в обычное дело распоряжений, не в жестянку.

Аскинадзе принял лист и вышел.

Через минуту с плаца сначала тихо, потом громче пошли голоса фельдфебелей: «расходись! по ротам!» – и гнали голоса не из бумаги, а из собственной обиды человека, который пять часов стоял по стойке смирно. К пяти двадцати на плацу остался пустой воздух. К шести батальон ужинал, как ужинал бы в любое другое воскресенье. Волков сел писать отчёт сам, без шаблона, тонким карандашом, ровными штрихами штабного образца:

«К отчёту. Готовность объявлена девятнадцатого мая к шестнадцати часам двадцать второго мая. Отменена двадцать второго мая в семнадцать часов сорок минут. Расход за пять часов готовности: тройки – три выхода в подножии не сделаны (квота дня); проволочный заход четвёртый – отложен на двадцать третье; санитарный наряд приведён в готовность на двадцать единовременно, не использован; связь – переключение совершено и отменено. Жертв нет. Расхода патронов нет. Расхода санитарного материала нет. По существу – приведён в готовность и выведен из неё. По мерке – учения. Капитан Волков».

Огнев у самовара кашлянул разок, не громко, и даже этот негромкий звук в палатке прозвучал уместно: им было сказано всё, что в этот вечер позволялось говорить вслух между офицером и денщиком, чтобы не подменять собой других, более крупных молчаний. Провал выглядел именно так: без лежащих в траве, без санитарных повозок, без фамилий в графе «ход». Одной строкой в расходе. Нулём. Лист с восемью строками сегодня не доставался; восьмая лежала плотно, как пятая нота, на отдельной полке, не отзываясь.

* * *

Двадцать третьего мая, в понедельник, в штатный рейсовый день подъесаула Соломатина, около полудня от моста через Тайцзыхэ поднялась знакомая тонкая пыль, и через десять минут на дороге показалась интендантская двуколка с двумя гнедыми; Соломатин в синем казачьем чекмене с жёлтым кантом, фуражка с белым верхом, угольная сажа в околыше та же, что в апреле. Он подъехал к изгороди штабной палатки, придержал лошадей, слез и только тогда козырнул – по-своему, казачьей мерой, не пехотной.

– Капитан, с Лаояна – два пакета. Один по интендантской, расписку оставлю; другой – частный, через Анну Игнатьевну. И отдельно – лист от Натальи Дмитриевны Берсеневой. Оба на ваше имя.

Соломатин передал из-под полы шинели тонкий пакет и отдельно – сложенный втрое лист, обвязанный простой нитью, без печати; кремовой плотной бумаги, с надписью тонким карандашом «капитану Волкову, лично». Чужому глазу – бумага не интересна; своему – единственного рода. Волков принял её правой рукой, левую, по обычной мерке, чуть подвинув в боковой карман.

– Подъесаул, один вопрос – если возможно. Второго мая к утру с того берега Тайцзыхэ моста, на той стороне, стоял казак, не из ваших. Поручик Аскинадзе видел его с моста; ваших там было двое, третий – был и не ваш.

Соломатин не удивился. Он стоял прямо, как стоял всегда, и молчал в той характерной казачьей манере, в которой ответ приходит не сразу – но вовсе не оттого, что человек его не знает, а оттого, что прежде, чем сказать, он смотрит, как этот ответ можно сказать.

– Ваше благородие. На том берегу второго мая стоял подъесаул Кротов. Из второго Аргунского полка. Из тех, что у Павла Карловича Ренненкампфа – конница правого крыла. По своей надобности там был. Меня о нём не предупредили – у нас своя линия, у них своя. Пакета у него не было. Я узнал об этом седьмого числа, когда Кротов сам проездом был в Лаояне и заехал в нашу избу. Извинялся, что мог задержать ваших. Я – извинялся за то, что в первый момент его не опознал.

– Извиняться не за что. – Не для того и сказал, ваше благородие.

Соломатин козырнул, поднялся на козлы и проехал к интендантской избе у моста, где у него обычно стояла свежая четвёрка лошадей и расписки у фельдфебеля. К трём часам он будет в обратной дороге; к четырём – на середине пути; к шести – в Лаояне у себя. Эта скрупулёзная точность интендантских часов в кампанию пятого года стала, как ни парадоксально, одной из тех вещей, на которые в третьей армии можно было полагаться без оговорок: батальон мог стоять, операция могла сниматься, эскадра могла погибнуть в Корейском проливе, – а казённые двуколки шли по расписанию.

В палатке Волков открыл сначала частный пакет от Анны Игнатьевны: четыре строки служебной бумаги о двух раненых семнадцатого Восточно-Сибирского стрелкового, переведённых из их полкового пункта на лаоянский в субботу; «оба лёгкие, без операции; через неделю обратно. К сведению, если понадобится для общего расчёта по правому. А. Ильина». Не из батальона; не для жестянки; в обычное дело. И только после этого, отпустив руку с самоваром в сторону Огнева, Волков взял длинный лист.

Лист от Натальи Дмитриевны был длиннее. Он был длиннее так, как бывают длиннее письма у людей, которые редко позволяют себе писать длинно и потому, когда позволяют, пишут раз – но за всё, на что пятнадцать прежних коротких строк не имели права.

'Дмитрий Алексеевич!

Я обещала Вам ответить длиннее. Делаю это сегодня, как обещала, и пишу тем единственным карандашом, который у нас на пункте сегодня не в работе.

Карпунин в Харбине с восемнадцатого. В среду по нашей линии у него сняли с второго стола; Иван Денисович держал его за плечи, как держал Колпакова в субботу шестнадцатого апреля. Пришёл в себя на седьмых сутках, на второй день в санитарном поезде. Софья Васильевна писала мне, что у него температура утром тридцать семь и одна. Это не выздоровление, но и не край. Я не пишу Вам «будет жить» – таких слов я давно не пишу никому; пишу – состояние сегодня. Состояние сегодня лучше вчерашнего.

Моих тяжёлых, кроме Карпунина, на нашем пункте Ваших – нет. Это первое за четыре недели. Двое лёгких из Вашего батальона на прошлой неделе у нас побыли, в субботу вернулись – Серов первой и Хохряков второй; оба касательные; ушли своими ногами. Если Курапов Вам уже доложил – я повторяюсь и не извиняюсь.

Анна Игнатьевна работает по-прежнему. Двадцать одновременно у нас было трижды с конца апреля; справились без потери. Я знаю, что у Вас своя мерка – но скажу: наша мерка с этой весны совпала с Вашей, и это редкость. Анна Игнатьевна про Вас не пишет; она вообще про мужчин не пишет. Один раз спросила, как Ваш батальон. Я ответила – батальон в порядке. Она сказала – это видно по людям, которых Вы к нам шлёте. Понимаю, что эту строку Вам передавать не должно, и я её передаю.

Софью Васильевну Карпову Вы видели десятого. Она в среду уехала в Харбин с поездом, через сутки вернулась. Привезла нам шесть пар сапог и одиннадцать литров спирта – её доля; она ходит в интендантскую напрямую. Я ей сказала «спасибо» один раз; она ответила «не благодарите». У них там у всех – эта формула.

Из частного – короткое. Я думала о Вас в воскресенье – не оттого, что воскресенье, а оттого, что у нас в воскресенье не было ни одного нового тяжёлого, и я первый раз за месяц получила час, в который ничьего лица не нужно было держать в руке. В этот час я думала. О чём именно – Вам не скажу; скажу другое. Я бы хотела однажды видеть Вас здесь не в день, когда Вы привезли мне нашего, и не в день, когда я приняла Вашего. Знаю, что таких дней в эту весну не будет. Пишу – чтобы они были позже.