Текст книги ""Фантастика 2026-176". Компиляия. Книги 1-30 (СИ)"

Автор книги: Михаил Баковец

Под окном корчились двое гитлеровцев. Осколки гранаты вошли им в спины, но не убили. Если оказать помощь, то выживут. Вот только кто-кто, а я проявлять подобный гуманизм не стану. И другим не позволю.

Опустившись на одно колено, я сдёрнул из-за спины автомат и не раскладывая приклад послал несколько очередей по суетящимся возле окон и дверей врагам. Потом отскочил к внутренней стене с множеством узких арочных проёмов. Внутреннее расположение было представлено центральным просторным помещением, где валялись лавки. И двумя узкими, проходящими вдоль окон и отделёнными от центра стенами с арочными проходами. У противоположной по отношению к главному входу стены расположилась сцена. Над ней был длинный балкончик с дверью, ведущей в какую-то комнату. Или на чердак. Или ещё бог знает куда. На балкон вела лестница с правой стороны. Сейчас на нем столпились пятеро нацистов. Встали, как групповая мишень на стрельбище. И дистанция плёвая.

Тр-р-р-р-р!

«Шмайссер» задёргался в моих руках, выплёвывая остаток магазина по врагов. Несколько пуль ударили в балясины и перила, отбивая щепки. Прочие вошли в тела захватчиков. Один из них сложился в пояснице, схватившись обеими руками за живот, упал на перила, а затем перегнулся и полетел вниз, где с глухим стуком приземлился на полу.

Я вновь отскочил к стене, спрятавшись в арочном проходе. Здесь я отстегнул магазин, вывел назад приклад, разложил плечевой упор. Только после этого вставил новый магазин в шахту и передёрнул затвор.

В этот момент рядом возник, как из-под земли здоровенный фриц с непокрытой головой и с автоматом, внешне чуть-чуть отличающимся от моего. Скорее всего, с МП-38. Его первым порывом было проскочить через проём, где стоял я. Но отвод внимания сработал на немце, как прозрачная стена. Он аж дёрнулся всем телом и кивнул головой, как бывает при резком торможении автомобиля, остановившись в шаге от меня.

Тр-р!

Короткая очередь в два патрона ударила ему в левую часть груди. В его глазах проскочило удивление, страх и… узнавание. Умирая, он смог меня увидеть. Но большего сделать гитлеровец не сумел. На пол он уже упал мёртвым.

На боку у него приметил брезентовую сумку с гранатами.

– А вот это мне пригодится! – вслух обрадовался я и быстро обчистил гитлеровца. Из автоматного подсумка достал два магазина. Вроде бы они у «сорокового» и «тридцать восьмого» взаимозаменяемые. В гранатной сумке лежали три гранаты. На двух имелись осколочные рубашки. – Вообще сказка.

Первая граната – с задержкой – полетела в сторону второго пулемётного расчёта. Там устроились два пулемётчика и один стрелок с карабином, вставший в полный рост над сидящими номерами расчёта. Граната рванула уже через три секунды после того, как упала на пол позади них. Назад на стук успел обернуться только стрелок. Взрыв снёс всю троицу. Следующая граната полетела в группу гитлеровцев за баррикадой из лавок напротив запасного выхода справа от главной двери. Там вместо двери и дверного косяка краснела свежими кирпичными сколами неровная прореха, оставленная взорвавшейся рядом миной. Половина легла замертво или с тяжёлыми ранами, но трое остались стоять на ногах и после взрыва порскнули в разные стороны как тараканы вдоль плинтусов, когда на кухне зажегся свет. Двоих из них я успел расстрелять из автомата.

– Красные здесь!

– Большевики внутри!

Только сейчас до врагов дошла вся суть ситуации, когда потеряли полтора десятка человек. Правда, их ещё оставалось в два раза больше. Но это уже были напуганные и растерянные люди, которые не могли понять, кто их убивает и как враг сумел незаметно пробраться прямо в их укрытие.

– Фридрих и ты, живо на балкон и оттуда всё осмотреть. Заодно проверьте пулемёт в верхнем окне, – раздался за стеной чей-то командный хриплый голос.

«Офицер? Ты-то мне и нужен», – подумал я и быстро двинулся на голос. Офицером оказался высокий и худощавый немец с вытянутым лицом и впалыми щеками. На вид ему было лет тридцать. Но вот погоны оказались лейтенантскими, кажется. При этом на кители немец носил несколько значков, а такие, думаю, просто так не выдают и не носят. Может, проштрафился и был понижен? И именно по этой причине он рванул в цитадель, чтобы выслужиться и вернуть своё? Как бы там ни было, но на его мечтах я поставил жирную точку. Даже три жирных точки в виде тёмных пулевых отверстий на его кителе.

Следующими сдохли те двое, кого он отправил на балкон. Я их подстрелил на середине узкой лестницы с низкими перилами. Один из них получил тяжёлое и крайне болезненное ранение. Принялся выть во всё горло, выдавая один и тот же звук, пробирающий до костей. Первым моим порывом было желание добить его и прекратить чужие мучения. Но через миг передумал. Если на меня этот вопль так подействовал, то что же должны чувствовать его товарищи по оружию? Жестоко, соглашусь. Но как они, так и с ними. Пусть к нему подойдёт кто-то ещё и тогда покончу с раненым и его помощниками. Так не придётся гоняться за фрицами по всему клубу.

– Да помогите же ему кто-нибудь! – крикнул кто-то с другого конца клуба, где засело человек десять немцев.

– Это же ловушка, – ответил ему другой. – Большевики ждут, когда мы выйдем к лестнице.

У кого-то из спрятавшихся за углами арочных проёмов и баррикадами немцев не выдержали нервы, и он несколько раз выстрелил. Винтовочные пули ударили по стенам, выбили кирпичную крошку, пробили пару лавок в центре клуба.

– Ганс, дьявол тебя подери, прекрати!

Это были последние слова немца. За четверть минуты я подобрался вплотную к небольшой группе фрицев, в которой был запаниковавший стрелок и тот, кто высказался в его адрес. Они укрылись не очень кучно. Свалить всю компашку одной очередью не выйдет.

Оценив положение, я секунду подумал и затем забросил «шмайсер» за спину. Вместо него взял в правую руку «вальтер». После подошёл вплотную к немцу, прижавшемуся левым плечом к углу стены и державшему под прицелом карабина центральное помещение клуба. Схватив его левой рукой сзади за горло, я приставил к его боку дуло пистолета и нажал на спусковой крючок. Выстрел прозвучал не громче удара в ладоши. Тело врага дёрнулось и стало выскальзывать из моих рук. Но пока был им прикрыт, я направил пистолет на двух ближайших гитлеровцев и трижды спустил курок. Одного с первого выстрела намертво поразил в голову. Второй дёрнулся на звуки выстрела из-за чего первая пуля ударила его в плечо. Пришлось потратить ещё одну, которая пробила ему шею. Из этой раны ударила тонкая струйка крови на два метра. И вновь на меня выскочили враги. В этот раз сразу двое. Один с пистолетом, мелкий, худой, очень подвижный и с острым лицом, про которое я сразу подумал «крысиное». Второй с винтовкой с примкнутым штыком. Они точно также словили секундный ступор, как предыдущий здоровяк, «подаривший» мне гранаты. Очухаться я им не дал, разрядив в них остаток магазина в пистолете.

И в этот момент позади ударил выстрел. Мне бок обожгло, будто к коже приложили раскалённый утюг.

– А-а! – сразу после выстрела раздался крик, который заглушил вопли раненого. Следом лязгнул передёрнутый винтовочный затвор. – Это Клаус, Клаус! Чёртов большевик! Это он!

Я бросил мёртвое тело, повисшее в моей руке чугунной гирей, и метнулся в сторону. Пистолет уронил на пол, на ходу потянул из-за спины автомат.

Глава 9

ГЛАВА 9

– Красные на улице! Большевики атакуют! – под сводами клуба разнёсся очередной крик. Несколько человек, всё ещё контролирующие окна, открыли частую стрельбу по улице. Откуда-то сверху свирепо застрекотал пулемёт.

– Твою ж мать, – выругался я под нос и одной длинной очередью перечеркнул сразу два окна, возле которых толпились гитлеровцы. После чего бросился к лестнице. Идти пришлось буквально по телам парочки, подстреленных мной последними. Раненый к этому времени почти затих. Стонал совсем тихо. Но стоило мне наступить на него, как заорал протяжно и надрывно.

– Да сдохни ты уже, – зло сказал я ему. На миг остановился, почти приставил срез ствола автомата к его голове и надавил на спусковой крючок, и крик как обрезало. Возле двери я замер, сменил магазин в «шмайсере» на полный и от живота двумя длинными очередями опустошил его, стреляя сквозь дверь веером на уровне паха. Звук пулемёта тут же стих. От ударов пуль дверь чуть приоткрылась. В образовавшуюся щель я закинул гранату и быстро дар дёру обратно по лестнице. Взрыв нагнал меня уже на первом этаже.

И тут же несколько раз грохнуло в зале. Вокруг меня зло прожужжали осколки, чуть не зацепив. Пришлось плюхаться на пол и ужом отползать в угол подальше от окон, через которые в клуб забросили гранаты защитники крепости. Оттуда я принялся стрелять по гитлеровцам, не подпуская их к окнам и не давая нормально дать отпор красноармейцам. А те показались уже через минуту.

А дальше я выпал из боя, попав под откат. В этот раз заговор продержался совсем недолго. Может, причина в лёгкой ране на боку? Царапина, а ты ж погляди. Атака бойцов случилась вовремя. С немцами в клубе очень быстро покончили. Мне даже не пришлось вмешиваться. Последние выстрелы в клубе ещё звучали, когда рядом со мной нарисовался чумазый боец с перебинтованной головой и в нательной рубашке вместе гимнастёрки. Увидев меня, он чуть не выстрелил.

– Свои! – успел крикнуть я.

– Товарищ лейтенант, он здесь! – опознав во мне союзника, издал зычный возглас боец.

Через несколько секунд рядом со мной уже стоял лейтенант энкавэдэшник.

– Живой? – быстро спросил он меня.

– Как видишь.

– У вас кровь, – влез в беседу боец и ткнул пальцем в правый бок. Машинально проведя там ладонью, я почувствовал, что там всё мокро и липко. А когда взглянул на пальцы, то увидел, что они все в крови.

– Царапина, – хмыкнул я.

– Перевязать, – торопливо приказал лейтенант красноармейцу и умчался налаживать оборону в клубе.

Мне повезло. Пуля пропахала кожу и слегка жировую прокладку на боку под рёбрами. Было очень больно, но на подвижности это не сказывалось. Силы тоже не уходили.

– Лихо ты, Андрей, – возле меня вновь возник лейтенант, успевший оценить ситуацию. – Ты один половину немцев перебил и успокоил их пулемёты.

– Ну а чо, могём! – криво усмехнулся я.

С исчезновением укрепляющего заговора и новым ранением в груди вновь дала о себе знать божественная колючка. Хм, а не может так быть, что и она повлияла на время действия заклинания? Нужно что-то с этим делать. И поскорее. Может так статься, что рана – это знак свыше. Мол, должо-ок!

Но на мой взгляд это я сам себя накручиваю. Прошло всего несколько часов после использования заговора с именем Велеса. Ну, не может быть так, что требуется исполнить обещание в этот же день. Иначе бы в Книге об этом обязательно упоминалось. А этого там не было.

Из клуба я ушёл, передислоцируясь обратно в казармы, где сидело командование обороны крепости. Лейтенант НКВД уединился с Фоминым и Семененко и о чём-то с ними болтал несколько минут. Хотя, почему о чём-то? О ком-то, обо мне.

После полудня по рации пришли несколько сообщений от других подразделений, обороняющихся в разных концах крепости. Все сообщали о том, что немцы отступают с уже захваченных позиций. Об этом же докладывали наблюдатели и снайперы с крыш зданий.

Окружающих меня людей охватила волна ликования. Все посчитали, что причина отступления в подходе наших дивизий к крепости.

– Андрей, я смотрю, ты не разделяешь общих чувств, – негромко заметил Фомин, подойдя ко мне.

– Помните, что я вам говорил про анализ ситуации? Про отход гитлеровцев с части позиций?

Он и так не выглядел весёлым, а тут и вовсе помрачнел:

– Будет артналёт?

– Да, товарищ комиссар. Или самолёты с бомбами.

Я хотел подбодрить его, сказав, что гарнизон крепости стал первым, чьи усилия заставили немцев впервые с начала войны отдать приказ об отступлении. Но подумав, решил промолчать. Так себе поддержка, если начистоту.

Вместо ожидаемого обстрела немцы включили десяток репродукторов, через которые принялись передавать призывы сдаваться в плен. Обещали медицинскую помощь, еду и воду с отдыхом. Лили в уши, что справедливая и благородная Германия воюет только с большевиками и комиссарами, а простой народ, обманутый коммунистами, не только не трогает, но наоборот защищает.

– Ну-ну, защитнички хреновы нашлись, – вырвалось у меня. – Евроинтеграторы грёбаные.

– Не веришь им? – спросил Фомин, который так и норовил почаще бывать рядом со мной.

– В Германии написан генеральный план, получивший название «Ост». В нём подробно расписано планомерное уничтожение всех славян с последующим заселением освободившихся территорий чистокровными арийцами, – ответил я ему. – Все, кто решит сдастся или невольно попадёт в плен окажется в концлагере, где будет в самом скором времени убит. Этот же план уже расписал уровень грамотности будущих рабов. Самый низкий насколько возможно.

– Концлагеря? Как в империалистическую и позже у поляков? – проявил неплохие знания мой собеседник.

– Даже хуже.

Станции звуковещания проработали около двух часов. За это время от наблюдателей пришли доклады, что видели несколько десятков человек, которые шли в стороны мостов с поднятыми руками и с белыми тряпками. В основном это были гражданские, женщины с детьми, и совсем малое число военнослужащих РККА.

Как только стихли репродукторы в воздухе загудели снаряды и мины. Земля и стены затряслись от мощных разрывов. С потолка посыпалась пыль, какие-то камешки, кусочки раствора. В окна полетели осколки и куски камней с кирпичами. несколько раз снаряды попадали в крыши, пробивали перекрытия второго этажа и взрывались на первом.

У некоторых людей шла кровь из ушей и носа. Многие женщины с детьми и раненые теряли сознание. Меня и самого пару раз капитально встряхивало. Так, что начинала кружиться голова и появлялась лёгкая тошнота.

Ночь прошла относительно тихо. Немцы были заняты обустройством позиций на внешних валах. Ставили там пулемётные точки, миномёты и кое-где прожекторы. Всю ночь в небо взмывали осветительные ракеты, отчего было очень светло. На улице за территорией цитадели можно было бы читать книги при таком освещении. Защитники крепости занимались почти тем же: собирали оружие, раскапывали арсеналы, искали продукты, воду и медикаменты, сооружали укрепления.

Утро стало точной копией утра двадцать второго июня. Со стороны немцев раздались залпы десятков орудий и миномётов. Около девяти утра снаряды прекратили лететь. Вместо них заработали вчерашние громкоговорители, принявшись повторять вчерашнюю «песенку».

– Нужно выпустить женщин с детьми, – предложил Зубачёв. – Здесь их ждёт гибель. А ещё это создаёт лишнюю нагрузку на гарнизон. Воды и еды уже почти нет. А вид страдающих детей плохо влияет на бойцов.

В основном в подвалах находились члены семей командиров и старослужащих красноармейцев.

– Андрей, ты что скажешь? – посмотрел на меня Фомин.

Я пожал плечами. Говорить ничего не хотелось, но от меня ждали ответа.

– Будет лучше сделать так, как предложил товарищ капитан. От себя же хочу добавить, чтобы женщины не сообщали немцам своих настоящих данных и научили этому детей. Пусть представятся жёнами местных рабочих, поварихами, швеями, хозяевами квартир, которые сдают дома комсоставу и так далее.

– Зачем? – поинтересовался у меня капитан.

– Простых женщин немцы отпустят после беглого допроса. Или вообще их допрашивать не станут. А вот семьи комсостава обязательно оставят у себя. Запрут в какую-нибудь тюрьму или лагерь, чтобы потом использовать для давления на вас. Ну, или ещё как-то. Например, для показательной казни с целью устрашения других, – произнёс я.

– Не все среди немцев дураки, чтобы купиться на такую уловку. Да и проговориться может кто-то, – покачал головой Зубачёв.

– Пусть женщины говорят, что ваши семьи остались с вами и детей тоже оставили. Гитлеровцы считают, что все коммунисты настоящие фанатики. Этот образ должен сыграть нам на руку.

Эти мои слова вызвали почти у всех окружающих недовольную гримасу. Но никто из них не вспылил и не стал бросаться в мой адрес обвинениями или упрёками. Или смертельно устали, что даже на подобное сил не оставалось, или внутренне были согласны со мной.

В общем, наши с Зубачёвым предложения были приняты. С женщинами всё вышло не очень легко. Насилу удалось убедить их уйти и выдавать себя за других. Зато потом они даже кое-какую маскировку сделали. Кто-то обрезал волосы, кто-то светлый цвет извазюкал в саже. Все без исключения испачкали лица и руки. Под толстым слоем грязи их теперь родная мать не узнала бы. С детьми было сложнее. Оставалось надеяться, что гитлеровцы сожрут ту дезу, которую им планируется скормить. В противном случае многие женщины и дети обречены. Я внезапно вспомнил вставку диктора в одном из фильмов про Великую Отечественную, в которой он сообщил, что многие семьи комсостава Брестской крепости были расстреляны в конце сорок первого и в сорок втором годах.

Не только на наших позициях обороняющиеся решили воспользоваться предложением гитлеровцев. Наблюдатели и снайперы с крыш и с макушек деревьев сообщили, что видели несколько групп женщин с детьми, которые вылезали из дымящихся развалин и брели в сторону мостов и ворот, выходящих из крепости.

Но не только женщины согласились пойти в руки немцев. Было очень много и красноармейцев. К моему удивлению эта новость не заставила командиров скрипеть зубами от бешенства.

Тот самый лейтенант НКВД, с которым я штурмовал клуб (автобатовец, к сожалению, погиб в том бою) пояснил, что поступок бойцов в чём-то ожидаем.

– Тут много призванных с западных районов, которые два года назад были под поляками, а советскими гражданами стали меньше года назад, – сказал он мне. – Сражаться и умирать за нашу страну они не хотят. Знал бы ты, сколько мелких и не очень диверсий они совершили. От сахара с солью в бензобаках машин, до поджогов складов с арсеналами. Некоторые специально рвали одежду, чтобы получить новую. Мол, заставили большевиков потратить деньги. Другие портили свои сапоги с той же целью. Правда, потом приходилось ходить во всём заштопанном или старом, завалявшемся в каптёрке.

– И их оставили на границе? – спросил я.

– Понемногу отводили подальше в разные части. Но отчего-то медленно, – ответил он и после секундной паузы добавил. – Как специально.

Тут пришлось прерваться из-за начавшегося артобстрела. Земля и стены загудели и задрожали. Два или три раза взрывалось нечто настолько огромное, что земля била нам в ноги, словно мы спрыгивали со стульев. У многих вновь пошла кровь из носа и ушей. И почти все мы получили лёгкую контузию.

Кто-то испуганно крикнул, что взорвались склады с боеприпасами на территории крепости. И я даже в первый момент был с ними согласен. Пока не вспомнил про немецкую любовь к гигантизму, особенно в оружейных делах. А потом в памяти всплыли эпизоды про участие в обстреле крепости редчайших артиллерийских установок типа «Карл». Одна из них, кажется, единственная уцелевшая в войне, стоит в Кубинке. Их снаряды весили под две тонны. Скорее всего, эти разрывы принадлежат им.

«Вот бы грохнуть хотя бы одну такую пушку. Гитлера от злости инфаркт хватит», – подумал я, приходя в себя после оглушения.

Обстрел продолжался до темноты. Несколько раз прерывался для того, чтобы озвучить очередное предложение сдаться в плен. В эти минуты я выбирался из подвала и осматривался. Картина с каждым разом выглядела всё удручающе и удручающе. Крепкие стены построек выдержали прилёты снарядов и мин. Но вот крыши, окна, межэтажные перекрытия почти везде были уничтожены и охвачены огнём. Всё в округе было затянуто дымом. Огонь вырывался из пустых оконных проёмов. Горела искорёженная техника, горели деревья, горел, казалось, сам воздух. Железные ограды были сломаны, погнуты и блестели слоем жирной сажи. Казалось, что выжили только мы в своём подвале. Смертоносное железо смело всё во дворах цитадели и в фортах. Но ночью к нам пришли связные из других мест. От них мы узнали, что гарнизон крепости продолжает сражаться. Остались сотни тех, кто был готов навсегда лечь в землю, но до конца выполнить свой долг защитника отчизны.

– Нужно набрать воды, – сказал Зубачёв и обвёл нас всех взглядом. – Для пулемётов и для раненых. Нужны добровольцы. Их будем прикрывать ружейно-пулемётным огнём.

Я шагнул вперёд:

– Товарищ капитан, я всё сделаю один и тихо. Мне нужны только вместительные ёмкости. Лучше канистры, чтобы не расплескать воду. Буду подносить к стене, оттуда из пусть забирают бойцы.

Стоило мне это сказать, как десятки взглядов скрестились на мне.

– Хорошо, – хрипло произнёс капитан. – Светлов, возьми шесть человек и пулемёт, будешь прикрывать Андрея.

– Слушаюсь, – чётко ответил младший лейтенант, командующий одним из прибившихся к нам днем отрядов, чьи позиции особенно сильно были подвергнуты обстрелу немецких орудий.

С тарой под воду возникли проблемы. С большим трудом мне нашли одну большую на двадцать литров канистру из жести, крашенную тёмно-зелёной краской, три ведра, огромный медный чайник с рифлёными боками и тонким, высоким, изогнутым носиком. От котелков я отказался по причине их размера. Их с собой взяли мои попутчики.

До стены мы добрались без проблем. А вот дальше взлетающие осветительные ракеты превратили чистую полосу открытой местности до реки в натуральную красную дорожку для звёзд под лучами софитов.

– Ждите меня здесь. Не шуметь и не светиться, – дал я последние наставления попутчикам.

– Андрей, ты…

Не став дожидаться полной фразы Светлова, я шагнул в тень к стене и быстро прошептал наговор на невидимость.

Канистру я приспособил на ремне за спину, в руки взял по ведру. И быстро пошёл к воде. На рефлексах гнулся, стараясь сделать силуэт менее заметным. Тут же одёргивал себя, напоминая про заговор, но хватало самовнушения на пару секунд.

Сразу набирать воду не стал. Пришлось пройти с сотню метров вдоль берега, чтобы найти чистое от мёртвых тел место. О том, что в воде и без того хватает покойников и крови старался не думать.

'С канистрой промашка, блин, – с досадой подумал я, смотря на то, как вода медленно и с тихими бульками проходит через узкую горловину. – Лучше бы чайник взял.

С вёдрами всё вышло намного проще и быстрее.

Вернувшись обратно, я поставил свою ношу рядом с товарищами, захватил чайник с третьим ведром и ушёл незамеченным.

– Андрей, да твою ж мать, Андрей! Что за детские выкрутасы⁈ – услышал я яростный шёпот младшего лейтенанта, когда приблизился к укрытию товарищей. Полагаю, тот решил, что я с ним дурачусь, играю в прятки, демонстрируя свои способности матёрого разведчика.

Поставив свою ношу рядом с ранее наполненными ёмкостями, я достал из кармана несколько сложенных квадратиком листов бумаги и химический карандаш. Эти вещи я подобрал днём во время разведывательных вылазок. Но не суть. Оторвав клочок от одного листа, я быстро написал несколько слов, потом положил внутрь бумажки камешек, поднятый с земли, смял её и кинул в командира. Тот, почувствовав слабый удар, запнулся на середине слова и схватился за оружие. Взгляд его соскочил вниз, на белеющий на земле бумажный комочек. Наклонившись, он его поднял, развернул, вытряхнул камешек и быстро пробежался глазами по корявым строчкам, начерканных мной.

– Ну, Андрей, – покачал он головой. – Бойцы, берём воду и относим к нашим. Потом возвращаемся.

Я наполнил все ёмкости, которые люди сумели отыскать в казарме. Круглые котелки пришлось вешать на ручку от швабры по десятку за раз. А затем очень аккуратно нести две таких конструкции в каждой руке. Зато за каких-то полчаса я обеспечил весь наш немаленький отряд водой на пару дней. Разумеется, с учётом жёсткой экономии. Завтра, точнее уже сегодня немцы обязательно повторят штурм первого дня. Обстрелы из артиллерии серьёзно повредили укрепления, убили многих защитников и сильно ударили по боевому духу. Гитлеровцы это знают и потому будут рассчитывать на успех своей атаки.

«Хм, а если сбить им настрой?», – вдруг пришла мне в голову интересная мысль, когда я возвращался с очередной партией воды на импровизированных коромыслах. К слову сказать, заговор на невидимость проработал намного дольше, чем при штурме полкового клуба. Сейчас меня прикрывает уже второй. Правда, откат перед ним всё также был очень неприятным. Но я уже стал к этому состоянию привыкать.

К этому времени край неба окрасился едва заметной полоской будущего рассвета. Ещё час, а то и того меньше, и тьма отступит. С другой стороны, с учётом освещения, устроенного оккупантами, рассвет можно в расчёт не брать. Только как психологический момент и усталость врагов.

Главным минусом такого решения было малое время действия заговора. Я уже порядком потратился пока ходил за водой туда-сюда. А если рискнуть и ещё раз повторить заговор, не дожидаясь пока прекратят действовать текущие чары? Вот только не загнусь ли я потом от отката?

И всё же я решил рискнуть. Быстро отбарабанил знакомые строчки, прося Перуна отвести от меня чужое внимание, помочь слиться с окружающим миром. И всё сработало! Я почувствовал, как по телу прошла странная волна, которая одновременно морозила и обжигала.

«Ох, чую, что откат меня будет ждать тот ещё, – подумал я, нервно передёргивая плечами. – Теперь главное – это не свалится прямо в немецких окопах».

Следующим наговором стал тот, который увеличивал мои физические возможности. Как уже выяснил на собственной шкуре, он не только делал меня быстрее, сильнее, точнее и внимательнее, но и улучшал настроение с самочувствием.

Перед тем, как уйти, скажем так, в рейд за зипунами я написал очередную записку и кинул её Светлову. Тот, едва прочитав строчки, тут же принялся упрашивать, грозить и приказывать. Но мне было не до него. Да, с одной стороны я нарушал основу армейского существования – дисциплину и суть командования. Но с другой, только я знал все свои возможности и мог правильно ими распорядиться. За прошедшие два дня с начала войны я один уничтожил около сотни гитлеровцев. Подобным похвастаться не мог никто. Расскажи я всё командирам, и в лучшем случае они стали бы тянуть резину, решая как и где задействовать меня. Да и то стали бы действовать так, как привыкли. Метко стреляешь? Так иди на крышу с винтовкой и поработай снайпером.