Текст книги ""Фантастика 2026-176". Компиляия. Книги 1-30 (СИ)"

Автор книги: Михаил Баковец

Соавторы: Юрий Уленгов,Мария Эмет,Екатерина Полянская,Клим Ветров,Мария Эмви,,Арсений Громов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 273 (всего у книги 344 страниц)

Глава 3
СОВЕЩАНИЕ

Поезд из Янтая в Мукден отошёл в шесть утра второй минутой и прибыл за десять до десяти. Расписание на этот раз держало само себя; пути были чистые, и казачий разъезд на повороте у разъезда Хушитайцзы прошёл вдоль состава, не задержав его ни на минуту. Волков знал заранее, что это случайность, и заранее же знал, что при возвращении расписание не будет таким же.

Он сидел в среднем вагоне, у окна, у которого в полу была вытертая полоса краски. Шинель была застёгнута на все пуговицы. В купе, кроме него, ехал поручик инженерных войск с папкой на коленях и пожилой офицер с серым лицом и Анненским крестом на колодке. Никто из них Волкову не был знаком, и это его устраивало: утром 8 апреля ему было выгоднее оставаться незнакомым человеком.

Под левой ключицей лежала жестянка с пятью листами, медная иконка с ровным тёплым участком и сложенный вчетверо набросок Рашевского. Под правой шинельной полой висела шашка. В боковом кармане шинели – отвёртка Ерёмина, привычной тяжестью под локтем при шаге. Личный лист с пятью строками остался в Янтае, в тонкой папке без надписи под журналом батальона. «Без бумаг» Якубовича Волков понял буквально и не стал додумывать.

Вокзал в Мукдене встретил его тем же запахом, что и десять дней назад – углём, конским потом, карболкой, – но теперь в этом запахе уже не было ничего, что могло бы удивить. Известь на месте перечёркнутого японского флага была подновлена, и подновляли её, видимо, каждую неделю, потому что края старой были видны под новой полосой как тень. На фронтоне висел тот же трёхцветный флаг, чуть отсыревший снизу.

Огнева на этот раз с ним не было: Огнев остался в Янтае, при штабной палатке, при батальоне, при Калачёве и Аскинадзе и при ещё не закрытой санитарной заявке на спирт. Волков нёс пакет с приказом по батальону об учебном режиме (полный, подписанный поздним вечером 3 апреля и пущенный в оборот четвёртого утром, как и было обещано), копию выписки из санитарного журнала Курапова и две короткие записки от Ржевского, в которых артиллерист аккуратно обходил слова «штурмовая тактика» и говорил только о связи и о расчётной части. Папку с этими бумагами Волков положил в кожаный планшет; планшет в кабинет Якубовича решено было не вносить.

На привокзальной площади ждала штабная двуколка с одним казаком на козлах. Волкова в ней узнали по фуражке и Георгиям; казак отдал честь, не спрашивая, и кивком указал место. Волков поставил планшет на сиденье рядом, придержал шашку и сел.

– В Главный штаб? – спросил казак, не оборачиваясь.

– В Главный штаб.

Двуколка пошла. Колесо тонко скрипело, но не так, как у штабной двуколки Кондратенко десять дней назад: то скрипело иначе и в другом месте. Волков отметил эту разницу про себя и не стал её удерживать. Утренний воздух был холодный, без ветра. На перекрёстке у бывшей китайской ямыни двух старых стен китайские каменные собаки, обмазанные известью, сидели по сторонам ворот; ворота вели не в ямынь, а в штабной двор, и над воротами висел трёхцветный флаг с бумажной чёрной лентой, явно повешенной по чьей-то служебной памяти, не по приказу.

– Чья лента? – спросил Волков.

– Полковника Старицкого, ваше благородие, – сказал казак. – Помер третьего дня у Лаояна.

– От чего?

– Тиф.

– Понятно.

Двуколка въехала во двор. Двор был широкий, с двумя коновязями по сторонам и с длинной деревянной галереей вдоль восточной стены, по которой ходили офицеры в шинелях, не торопясь. У северной стены стояли двое часовых с винтовками; у южной, под навесом, мерил шагами кто-то в чёрной шинели, заложив руки за спину. Воздух пах не кухней, а штабной канцелярией: чернилами, табачным дымом из приоткрытой двери, кожей. Волков слез, поправил шашку, забрал планшет и пошёл к восточному крыльцу.

Часовой у восточного крыльца козырнул; адъютант в коридоре встал из-за столика и сухо спросил:

– Капитан Волков?

– Капитан Волков.

– Кабинет подполковника Якубовича. Прошу.

Адъютант пошёл вперёд. Коридор был длинный, с тёмными деревянными панелями до плеча и побелкой выше; на побелке местами проступала старая китайская краска. Двери шли по обе стороны; на каждой висела узкая медная табличка, и таблички были новые. Якубовичева – четвёртая справа. Адъютант приостановился у двери, постучал коротко – не как стучат в гражданские квартиры, а двумя костяшками сразу, по-уставному, – и, не дождавшись ответа, открыл и сделал полшага в сторону.

– Капитан Волков, – сказал он внутрь.

– Прошу, – сказал знакомый по перрону голос.

Волков вошёл.

Кабинет Якубовича был узкий, без излишеств. Стол у окна, лицом к двери; стул для посетителя – один; по правую руку от стола – маленький столик с картой, придавленной по углам гильзами от трёхдюймовых снарядов; по левую – узкий шкаф с папками. В шкафу, чуть выше уровня глаз, на полке стояла отдельно одна тонкая папка корешком к двери, и на корешке тонким почерком, том же, что и в приписке от 3 апреля, было написано: «Дело капитана Д. А. Волкова». Якубович не делал из неё тайны. Это и было его способом.

Сам Якубович стоял у стола, прямой, как и десять дней назад на перроне. Перчатки лежали на углу стола. Шинель он снял; сюртук Генерального штаба сидел плотно, без единой складки. Лицо было, как тогда, без отведённых глаз и без выражения, кроме того, что свойственно человеку, который привык, чтобы к нему входили в рабочем порядке.

– Капитан, – сказал он и движением головы – коротким поклоном, не кивком, – указал на стул.

– Господин подполковник.

Волков снял шинель, повесил её на крюк у двери, придержал шашку и сел. Планшет он оставил на крюке вместе с шинелью – не в руке, не на коленях. Якубович отметил это движение глазами без всякого выражения, обошёл стол и сел напротив.

– Время, – он чуть поднял правое запястье, не показывая часов, – у нас ровно три часа. До совещания. Без бумаг. Бумага сегодня будет у меня и у командующего.

– Так точно.

– Вы пришли без папки.

– Так точно.

– Хорошо.

Якубович помолчал – не дольше, чем нужно, чтобы человек напротив понял, что молчат намеренно.

– Капитан, – сказал он. – Я пригласил вас за три часа до совещания не для того, чтобы вы мне рассказывали, что вы намерены говорить командующему. Это бессмысленно: вам перед командующим я слова не дам, пока он сам не предложит, и вы это знаете. Я пригласил вас, чтобы вы поняли, по каким правилам говорят в этой зале. Если вы хоть раз эти правила нарушите, второго раза в этой зале у вас не будет. И это будет моё решение, не ваше.

– Слушаюсь.

– Не «слушаюсь». Я не отдал вам приказа. Это я объясняю.

– Понял, – сказал Волков.

Якубович чуть-чуть подвинул правую руку по столу. Левая лежала плоско, ладонью вниз.

– Командующий, – сказал он, – слушает всех. Он не Стессель. Он действительно слушает. И он действительно проверяет. Это вам, я думаю, уже сказали – Кондратенко, или, может быть, кто-то ещё. Но именно поэтому, капитан, у вас не будет роли «человека, который один знает». Если вы попытаетесь её взять, командующий вас выслушает корректно, поручит проверку – мне, – и проверка скажет либо «частично подтверждается», либо «не подтверждается». В любом случае вы перестанете быть человеком, к которому слушают по делу. Вы станете человеком, к которому слушают из вежливости. Я не желаю этого ни вам, ни себе.

– Понял.

– Если у вас есть, что сказать командующему, – Якубович чуть наклонил голову, – скажите так, чтобы это было предложение, а не пророчество. Командующий пророков не любит. Он, во-первых, не верит в пророков. Во-вторых, он сам не пророк. И, в-третьих, он понимает, что пророки в его положении опасны, потому что после пророка часто остаётся не план, а толпа.

– Господин подполковник.

– Слушаю.

– Я предложу рассмотреть. Я не буду пророчить.

Якубович взглянул на него – взглянул, не отводя глаз, – и впервые за этот разговор в одной точке его лица возникла короткая равнодушная усмешка. Не насмешливая. Та же, что была на перроне.

– Хорошо, капитан, – сказал он. – «Предложу рассмотреть» – это рабочая формула. Запомните её.

– Так точно.

– Теперь – другой вопрос. Я знаю по этой папке, – он движением подбородка показал на полку, – почти всё, что можно знать о вас по вашей службе. Я знаю, что у вас Цзиньчжоу, Артур, два Георгия, ранение в декабре, Харбин, перевод, отдельный батальон. Я знаю про учебный режим, про тройки, про артиллерию с обратного ската, про три ряда проволоки на разной высоте, про сапёрного унтера, переведённого без приказа. Это всё в порядке. Это всё прошло через канцелярию. Это всё лежит у меня в обороте, и это всё я могу защитить, если на это придёт формальный запрос. Я повторяю: я могу это защитить.

– Так точно.

– Но в этой папке нет ответа на один вопрос, – сказал Якубович. – Откуда у вас уверенность.

Волков молчал. Он знал, что после такой фразы говорить нельзя. Якубович не хотел ответа. Якубович обозначал.

– Капитан, – сказал Якубович, помедлив ровно столько, сколько было нужно, чтобы фраза легла. – Я вас не спрашиваю об этом сейчас. Я даже не намерен в обозримом будущем спросить. У меня нет к этому процедурного пути. У меня нет к этому повода в деле. У меня к этому есть только наблюдение, и наблюдение это рабочее: вы говорите про японцев так, как будто вы у них на штабном совещании сидели в феврале. Я этого, разумеется, не пишу – и я этого, разумеется, не намерен говорить ни командующему, ни кому-либо ещё. Но я отмечаю это для себя как факт. И сегодня вы услышите это от меня единственный раз. Дальше – только бумага.

– Понял.

– Я повторяю: «я не намерен спросить». Это не значит «никогда не спрошу». Это значит «не сегодня». Это значит «не до тех пор, пока обстоятельства не сделают вопрос процедурно осмысленным». Вы поняли, что значит «процедурно осмысленным», капитан?

– Понял.

Якубович чуть-чуть сдвинул левую ладонь по столу – на половину пальца, не больше, – и эта подвижка была единственным жестом за весь разговор, который выдавал в нём напряжение.

– Хорошо, – сказал он. – Теперь о повестке.

Он открыл правый ящик стола, достал лист, положил перед собой и не пододвинул его ни к Волкову, ни далеко от себя.

– Совещание в четырнадцать ноль-ноль, в большой зале. Председательствует командующий. Присутствуют: Каульбарс, Линевич, Ренненкампф, я, начальник разведотдела полковник Михеев, два офицера штаба, дежурный генерал. Вы – приглашены. Не введены в обсуждение. Вы – фигура справки. Это значит, что вас вызывают, если у командующего возникнет вопрос, на который, по его мнению, должен ответить офицер строевой части, а не штабной. Это не значит, что у вас будет слово в обсуждении плана. Это значит, что у вас будет слово в ответе на вопрос. Между этими двумя вещами – пропасть. Я надеюсь, вы её видите.

– Вижу.

– Повестка одна: правофланговое наступление генерала Каульбарса. Дата начала – между восемнадцатым и двадцатым апреля. Состав, направление, второй и третий эшелоны, расчёт сил противника. Командующий проводит совещание, чтобы окончательно утвердить замысел и распределить ответственности. Это не совещание разработки. Это совещание утверждения. Вы поняли разницу?

– Понял.

– Если, – сказал Якубович, и голос его стал чуть тише, что у него означало: дальше идёт самое существенное, – если в ходе совещания командующий обратится к вам лично, вы будете говорить только о том, о чём он спросит. Не «начну с разрешения вашего высокопревосходительства». Не «прежде всего хотел бы». Не «считаю необходимым добавить». Если у вас есть, что добавить сверх ответа, – формула: «Считаю долгом предупредить, ваше высокопревосходительство». Дальше – короткое предупреждение, не доклад. Если командующий захочет дальше, он спросит. Если не захочет – закроет вас движением руки. Тогда – формула: «Если решение остаётся прежним, – выполню приказ». Эти три формулы вы знаете, я полагаю, не от меня.

– Не от вас.

– Хорошо. Любые другие формулировки в этой зале – мои. На совещании сегодня есть генерал Каульбарс. Он мне коллега. Он не дурак, и его правда нельзя сводить к самолюбию. Если вы скажете ему то, что он услышит как «я знаю лучше», я не буду вмешиваться. Дальше с генералом Каульбарсом будете разговаривать вы один. И исход этого разговора будет известен на много недель вперёд, и я в нём вам не помогу. Вы поняли, капитан?

– Понял.

– Линевич – старый. Он осторожен. Он, скорее всего, сегодня поддержит логику осторожности, если вы её хорошо положите. Это не союзник. Это совпадение интереса. Завтра он поддержит другое.

– Понял.

– Ренненкампф, – Якубович чуть приподнял правую руку, – резок. Не пытайтесь с ним кокетничать. Он не любит. Он – кавалерист, и любая попытка тонкости в его сторону у него вызывает то, чем он и знаменит. Если он поддержит – поддержит коротко. Если не поддержит – станет противником на всю войну. Не вытягивайте у него поддержки.

– Понял.

– И последнее, – сказал Якубович. – Командующий имеет привычку – после совещаний – оставлять кого-то одного. Если он оставит одним вас, не обольщайтесь. Это не доверие. Это проверка. Он вам задаст один вопрос, и от вашего ответа на этот вопрос будет зависеть, ляжет ли ваша «справка по правому флангу» в его записку или останется только в моей папке. Я не буду присутствовать при этом разговоре. Бумагу о его содержании с вас никто не возьмёт. И тем более не возьмут с командующего. Это значит, что любое ваше слово, сказанное там, будет иметь силу и не оставит следа. Вы это слышите?

– Слышу.

– Хорошо. – Якубович закрыл лист, положил его обратно в ящик и закрыл ящик без стука. – Капитан, у нас осталось – он чуть приподнял запястье – два часа сорок пять минут. До четырнадцати – у адъютанта в приёмной чай. Адъютанта зовут поручик Заславский, он введёт вас в залу. До совещания вы из этого здания не выходите. Вопросы есть?

– Один, – сказал Волков.

– Слушаю.

– Если командующий обратится ко мне с вопросом, не предусмотренным повесткой – например, о состоянии батальона, – я отвечаю по факту?

– По факту, – сказал Якубович. – Не оценивая. Не предлагая. Не сравнивая. По факту. «612 нижних чинов, 18 офицеров, восемь „Максимов“, четыре трёхдюймовки, две горные пушки, четыре опытных гранатомёта, не доведённых до работы». Точка. Если он спросит «что нужно?» – отвечайте по списку, который у вас в голове, не больше четырёх позиций. Сверх четырёх – в рапорт через меня. Это понятно?

– Понятно.

– Тогда всё.

Якубович встал. Волков встал. Якубович отдал короткий поклон головы; Волков ответил тем же. Адъютант в коридоре уже стоял у двери, как будто бы по часам.

– Поручик Заславский, – сказал Якубович. – Чай для капитана. До четырнадцати – никаких посетителей.

– Слушаюсь, господин подполковник.

Дверь закрылась. Волков снял с крюка шинель, перебросил через локоть, взял планшет в руку – теперь уже можно было – и пошёл за Заславским в приёмную.

В коридоре, у двери четвёртой справа, он на полшага задержался. Мимо прошёл офицер в шинели с малиновыми отворотами, не глянул на него. На ходу Волков отметил, что левая ладонь у него не холоднее правой, как обычно по утрам, а такая же. Это случалось редко и значило, что он собран.

«Считаю долгом предупредить», – повторил он про себя, не двигая губами. – «Предлагаю рассмотреть. Если решение остаётся прежним, – выполню приказ».

Три формулы.

Все остальные – Якубовича.

II

Чай в приёмной был жидкий и горячий, в простом фаянсовом стакане без подстаканника. Поручик Заславский поставил его на маленький столик у окна, рядом положил лист сложенной пополам бумаги – расписание дня штаба, – и отошёл к своему столу. Заславский был лет двадцати трёх, в очках с тонкой стальной оправой, с подстриженным под нитку пробором; держался прямо и вежливо, без услужливости, как держатся в кабинетах, где случайных людей не бывает.

– Если что-то понадобится, ваше благородие, – сказал он, не садясь, – я здесь.

– Спасибо, поручик.

Заславский ничего не ответил, повернулся к своим бумагам. Стопка была невысокая, аккуратная, с уголком линейки, чтобы выравнивать края. Перо лежало в чернильнице прямо, не в наклон. Это была хорошая приёмная.

Волков поставил планшет к ножке столика, сел, взял стакан.

В большое окно за столиком виден был внутренний двор штаба: казачий караул у северной стены, две коновязи, длинная галерея вдоль восточной. По галерее ходили, не торопясь. У дальнего конца галереи, у колонны, стоял невысокий офицер в пехотной шинели и курил. Курил он неудобно – двумя пальцами, как держат не папиросу, а шомпол; и чуть-чуть отставлял локоть, как делают люди, у которых правое плечо когда-то было пробито. Волков увидел его через стекло, заметил это движение, и заметил, что заметил. Через минуту офицер бросил папиросу, потоптал её каблуком и пошёл по галерее в обратную сторону. Лица за стеклом было не разобрать.

– Поручик, – сказал Волков.

– Слушаю, ваше благородие.

– Кто это? – Волков не показал пальцем, но Заславский по направлению взгляда понял.

– У колонны курил? Капитан Стогов, ваше благородие. Из оперативного. Он сегодня дежурный.

– Из подчинённых подполковника Якубовича?

– Так точно.

– Спасибо.

Заславский больше ничего не сказал и не спросил. Это тоже был хороший знак для приёмной.

Стогов. Волков видел Стогова в первый раз и видел его, как видят человека, с которым ещё придётся работать. По походке, по тому, как тот держал папиросу, по тому, как нёс плечи, – это был человек, о котором сам Якубович мог бы сказать «свой по строю, не по характеру». У такого человека всегда есть, чем сыграть, если когда-нибудь понадобится; и Волков, отметив это, тут же убрал отметку из работы – для совещания она не годилась.

Чай он допил медленно.

Дверь в коридор открылась, вошёл другой адъютант, что-то отдал Заславскому, ушёл. Заславский глянул в листок, поднял глаза:

– Ваше благородие. В тринадцать сорок выйдете отсюда. До залы – два коридора и одна лестница. Я вас введу.

– Хорошо.

Волков сверился с часами. Карманные часы были рабочие, с потрескавшимся стеклом – те же, что в Артуре. До тринадцати сорока оставался час с небольшим. Он откинулся на спинку, прикрыл глаза, не закрывая до конца, – старая привычка, наработанная ещё в Чечне на длинных ожиданиях, – и пошёл в голове по тому единственному маршруту, который имел право пройти у себя сейчас.

Маршрут был такой.

Японцы знают про правый фланг, потому что он логичен. Он логичен по карте, по дорогам, по железнодорожной сети, по расстояниям от Мукдена до тыловых баз. Они знают про него как знают сами генералы. Они подтянули резервы – не наобум, а к ожидаемой точке удара. По всем сведениям, какие до Волкова доходили в эти дни, эти резервы стояли не в центре, а правее центра, уплотнялись, и обозы шли с севера на юг по дорогам параллельно линии, в обход. В реальной истории, той, которую Волков знал по статьям, по карте на стене кухни в Петербурге и по двум вечерам у одного человека в Артиллерийском музее, апрельская операция Каульбарса не произошла так, как готовили; японцы вязали её отбитыми атаками, потери были тяжёлые, и стратегический результат – нулевой.

В этой истории, в этой апрельской неделе пятого года, наступление готовится. Операция готовится. Волков не имеет права сказать командующему: «Я знаю, что вы проиграете эту операцию». Он не имеет права на это даже в собственном кабинете, наедине с самим собой, потому что слово «проиграете» – это слово пророка, о которых Якубович сказал то самое, что и должен был сказать.

Но он имеет право сказать другое.

Он имеет право сказать: японская разведка не дура. Они работают с теми же дорогами и с теми же расстояниями, что и мы; и если из всех точек по карте мы выбираем правофланговый удар, потому что это удобно нам, – то и японцы выбирают встречать его там же, потому что это удобно им. Из этого следует, что эффект внезапности на правом фланге сегодня – не наш ресурс. Он чужой. На центре – он наш. Маршрут «продемонстрировать справа, ударить в центре» – это не пророчество. Это обычная логика, перекладываемая на карту.

И есть данные. Не все, но есть. Сведения о смещении японских резервов вправо по карте. Сведения о порядке шевелений по железной дороге Хайчэн – Ляоян – фронт. Сведения о составе обозов, фуража, сухарей. Эти сведения Волков знал по старой памяти как из учебника, проверенные потом и историками, и японцами в их собственных мемуарах. Сегодня их нужно подать так, как будто бы они выведены сейчас из текущих наблюдений: казачьи разъезды, пленные, телеграфные перехваты, опытный глаз. Якубович при проверке найдёт большую часть, и от этого совпадения будет польза не Волкову, а самой проверке: командующий поверит проверке, не Волкову.

Это и нужно.

Волков потёр переносицу – не как Ржевский, у Ржевского это «о неприятном», у Волкова это просто протёртое от сосредоточения место – и приоткрыл глаза. Заславский писал, не глядя. За стеклом, на галерее, никого больше не было.

Он подумал, что ему сегодня ни в чём нельзя выглядеть умнее присутствующих. Не потому, что они дураки – никого из присутствующих он, Волков, дураком не считал, – а потому, что в зале, где сходятся командующий, командарм правого фланга, командарм левого фланга, конник Ренненкампф и подполковник Генерального штаба, человек чином капитан умнее всех быть не может. Это не закон правды. Это закон зала. Если он покажется в этом зале умнее всех, он окажется не прав, даже если прав. Это, кажется, и было то, что Якубович имел в виду под «не пророк».

Тогда задача была обратная: показать, что в этой логике нет ничего, чего не мог бы заметить любой из присутствующих, если бы у него было время и желание заметить. И этим самым освободить присутствующих от необходимости видеть в нём – Волкове – что-то особенное.

Он закрыл глаза до конца и просидел так минут пять.

– Тринадцать тридцать пять, ваше благородие, – сказал Заславский негромко.

– Пора?

– Через пять минут.

Волков встал, надел шинель, поправил шашку. Планшет он оставил у Заславского – «Заславский, до возвращения», – взял пакет с приказом по батальону, не его планшет, а сам пакет, вложил его в боковой карман шинели. Два раза провёл ладонью по сюртуку – не для вида, а проверяя, что под левой ключицей лежит как надо. Жестянка лежала плотно. Иконка не выпирала. Тепло под ключицей было то же, что и третьего апреля поздним вечером, не сильнее, не слабее. Третьей ноты не было. Третьей ноты сегодня и не должно было быть.

– Пошли, поручик, – сказал он.

Заславский встал, надел перчатки, открыл дверь.

III

Большая зала совещаний была когда-то парадной комнатой китайского сановника, а теперь – штабной. Высокие окна выходили на южную сторону. Деревянные панели по стенам были перекрашены в светло-серый. В торце стояло возвышение со столом, накрытым тёмно-зелёным сукном. На столе лежала большая карта Маньчжурии, развёрнутая до рамки; по углам – четыре чугунных пресс-папье в виде наковален. Стулья – двенадцать, по шесть по сторонам, с прямой спинкой. Над столом, на высокой стене, висел портрет государя, новый, недавно повешенный – это было видно по тому, что обои за рамой были чуть темнее, чем по сторонам.

Когда Заславский ввёл Волкова, в зале уже сидели трое. Ещё двое стояли у карты. Якубович стоял у конца стола, по правую руку от свободного места председателя.

– Капитан Волков, – сказал Заславский в воздух залы, не обращаясь ни к кому конкретно, и сделал шаг назад.

Сидящие повернули головы. Стоящие у карты повернулись тоже.

Командующего не было.

– Капитан, – сказал Якубович сухо. – Ваше место – вон там.

Он движением подбородка указал на крайний стул слева, ближе к двери, дальше от стола председателя. Волков подошёл, стал рядом со стулом, не садясь, как и положено младшему. Никого из сидящих он раньше не видел, но всех узнал.

Слева от центра, через одного от председательского, сидел полный, рыжеватый, с короткой бородой; шинель снята, на сюртуке – крест и звезда; держался прямо, чуть опираясь на стол всеми четырьмя пальцами. Это был Каульбарс. Каульбарс смотрел на Волкова не дольше двух секунд, отметил Георгии и шинель, и снова повернулся к карте.

Справа от центра, через одного с другой стороны, сидел старик. Старик – седая клиновидная борода, длинное усталое лицо, тёмные тени под глазами; сюртук висел на нём чуть свободно, как висит на человеке, у которого зимой убыло мяса. Это был Линевич. Линевич глядел на Волкова дольше – секунды четыре, без выражения, как смотрят на человека, чьё имя где-то слышали. Потом отвёл глаза.

Третий, у дальнего конца, у окна, стоял, заложив руки за спину; чёрная аккуратная стрижка, аккуратные усы, прямой кавалерийский взгляд. Это был Ренненкампф. Ренненкампф скользнул по Волкову коротким взглядом, без приветствия, без выражения, и снова отвернулся к окну. У него было такое же лицо, как у людей, которые в принципе не любят залы совещаний и считают залы совещаний бесполезной частью военного дела.

У карты стоял начальник разведотдела полковник Михеев – высокий, с худым, сухим лицом, в очках без оправы, – и второй, незнакомый Волкову, штабной поручик. Михеев держал в руке указку.

Часы пробили два.

В коридоре послышались шаги. Якубович отступил от стола на полшага. Каульбарс встал. Линевич встал. Ренненкампф повернулся от окна и тоже встал, не торопясь. Волков стоял. Заславский у двери выпрямился по-уставному.

В залу вошёл Куропаткин.

Куропаткин был ниже, чем Волкову помнилось по портретам. Серая, коротко стриженая борода с проседью, лицо сухое, длинное, глаза светлые – не серые, не голубые, а светлые без определённой ноты, как бывают глаза очень усталых людей. На сюртуке – два креста и звезда. Перчатки в левой руке, как у Якубовича; правая – у бортовой пуговицы, тоже как у Якубовича, и Волков отметил, что это, видимо, общая штабная манера. Куропаткин шёл медленно. Не от слабости, а от привычки выигрывать секунды у каждого собственного движения.

– Господа, – сказал Куропаткин, сел на председательское место, положил перчатки слева от карты. – Прошу.

Все сели. Волков сел последним – на стул у двери, тот, на который указал Якубович. Сидеть на нём было удобно: оттуда видна была карта, виден был стол, виден был профиль Каульбарса слева и три четверти лица Линевича справа. Ренненкампфа было видно в три четверти со спины.

– Михеев, – сказал Куропаткин негромко, не поднимая глаз. – Начнём с противника.

Михеев поднял указку.

Совещание длилось час двадцать минут.

Михеев докладывал по карте: расположение японских корпусов – Ноги, Оку, Куроки, Нодзу; известные склады; узлы железной дороги; дороги; выявленные работы по устройству рубежей; данные казачьих разъездов за последние десять дней; данные двух пленных, взятых в ночь на четвёртое апреля у разъезда Дашичао; данные перехваченных депеш – двух за неделю – расшифрованных частично. Михеев докладывал так, как докладывают люди, которые сами знают, где у них в данных тонко, и обозначают это в самих формулировках: «по донесению – однократному», «по совпадающим донесениям», «по неподтверждённым сведениям». Это была хорошая работа.

Волков слушал и считал. Из всего доклада Михеева две цифры совпадали в точности с тем, что он, Волков, помнил по старым работам: количество батальонов в одной из дивизий японского правого крыла и расстояние от тыловой базы до первой линии. Ещё три цифры расходились – у Михеева они были занижены, что означало, что японцы пока не показались всеми силами, и это совпадало с логикой засады: показывают не всё.

Каульбарс слушал Михеева, опираясь на стол всеми четырьмя пальцами правой руки и иногда коротко проводя по карте – не для аудитории, а для себя. Когда Михеев замолк, Каульбарс сказал – не громко, плотно:

– Хорошо. Спасибо, полковник.

– Михеев, – сказал Куропаткин. – Останьтесь у карты. Александр Васильевич, прошу.

Каульбарс встал. Он говорил без указки, рукой, и Волков заметил, что у Каульбарса по-настоящему хорошая, командная рука: он показывал на карту так, что собственные слова шли за рукой, а не наоборот. Это была привычка, которую нельзя было приобрести в кабинете.

Замысел Каульбарса был не нов. Ударить правым флангом из района восточнее Сыфантай по японскому правому крылу, охватом с севера, при поддержке двух дивизий второго эшелона; цель ближайшая – Сандепу, дальняя – выход на Хайчэн с севера, отсечение правого крыла. Сроки начала – 18 апреля, при готовности на 17-е. Линевич – обеспечивает левый фланг, держит фронт без переноса войск. Ренненкампф – конница на правое крыло, рейд в тыл – прикрытие охвата. Резервы – под Мукденом, по одной бригаде в трёх точках на оси железной дороги, выход – четыре часа.

Каульбарс докладывал двадцать минут. Он не предлагал, он излагал. Куропаткин не перебивал ни разу. Линевич сидел с прикрытыми глазами – Волков понял через минуту, что Линевич не дремлет, а просто слушает с прикрытыми, как делают пожилые люди, у которых утомляет лишний свет. Ренненкампф отметил какие-то цифры карандашом на маленьком листе у себя на колене.

Якубович сидел у конца стола прямо, без записей. Он слушал, как слушают свидетели на суде: не двигаясь.

Когда Каульбарс закончил, Куропаткин ещё несколько секунд молчал. Потом сказал:

– Замечания, господа.

– Прошу, ваше высокопревосходительство, – сказал Линевич, не открывая глаз шире, чем были. – Я хочу сказать осторожно.

– Прошу.

– Александр Васильевич изложил план хорошо. План чистый. Я его не разбираю. Я разбираю одну деталь. – Линевич поднял правую руку и пальцем показал на карту, на правое крыло. – Мне кажется, что японцы нас здесь ждут.

В зале на секунду стало тихо. Каульбарс не пошевелился.

– Почему? – сказал Куропаткин.

– Потому что мы ударим оттуда, где удар по карте удобнее всего, – сказал Линевич медленно. – А они, японцы, по карте читают не хуже нашего. По их донесениям, какие у нас есть, – он движением подбородка показал на Михеева, – у них на этом крыле уже не два корпуса, как было в марте. Сколько, полковник?

– По совпадающим донесениям – два с половиной, – сказал Михеев. – По одиночным – три.

– Три, – сказал Линевич. – Это Александр Васильевич знает. Я говорю это для себя вслух. Я не говорю «отказаться». Я говорю – «обеспечить демонстрацией».

Каульбарс кивнул – медленно, не уступая. Он, видимо, ждал этого замечания и заранее держал ответ.

– Николай Петрович, – сказал он. – Демонстрация у меня предусмотрена. Конница Павла Карловича обеспечивает охват от тыла. На пехотном направлении демонстраций я не предлагал, потому что в эту операцию не верится без массы на самом главном направлении.

– Я слышу.

– Что нового мы предлагаем сверх плана? – сказал Каульбарс уже ко всем.