Текст книги ""Фантастика 2026-176". Компиляия. Книги 1-30 (СИ)"

Автор книги: Михаил Баковец

Степные орды – вечная головная боль. Печенеги, хазары, половцы – их можно бить бесконечно, и на место одной разбитой орды придут три новых. Как гидра – одну голову срубил, вырастают две. Единственный способ – выжечь степь дотла. Но на это уйдут годы.

Норманны? Пока они далеко, но слухи о богатстве Новороссийска уже идут по Средиземноморью. Рано или поздно и их драккары появятся на горизонте. Они не испугаются пушек – они захотят их захватить.

За столом, где-то в конце, завязалась драка. Для пира – дело обычное. Подерутся, помирятся и снова подерутся. Сергей не обращал внимания, привычно пропуская мимо ушей шум возни и звон опрокидываемой посуды. Он слишком хорошо знал эти особенности местного пирования, чтобы отвлекаться на пустяки.

Но вдруг закричали.

Сергей обернулся на звук. Это была уже не драка.

Молодой дружинник, светлобородый, в дорогой варяжской кольчуге с серебряной насечкой по вороту, стоял над телом. Кольчуга его была залита вином, оно ещё капало с железных колец, смешиваясь на полу с другой жидкостью, более тёмной и густой. В правой руке дружинник сжимал длинный нож.

На полу, в быстро растущей луже, лежал человек. Грек, судя по тонкой льняной тунике, расшитой по вороту золотой нитью. На пальцах – три перстня с каменьями, на шее – массивная золотая цепь, которую, видно, и пытались сорвать. Лицо его, ещё минуту назад, наверное, живое и, возможно, испуганное, теперь застыло маской удивления, словно он так и не понял, за что. Рот приоткрыт, глаза смотрят в потолок. Он был безоружен. Из горла, чуть ниже кадыка, всё ещё толчками выходила кровь, хотя сердце уже остановилось.

Сергей всё понял мгновенно. Ему хватило одного взгляда на эту картину – на нож, на цепь, на пьяное, но уже бледнеющее лицо дружинника. Тот, кажется, только сейчас осознавал, что натворил. Пальцы его разжались, нож со стуком упал на каменный пол, дружинник попятился, но наткнулся на лавку и замер, переводя взгляд с убитого на свои руки. Они дрожали.

Пьяный гул смолк мгновенно. Сначала затихли ближние столы – те, кто сидел рядом и видел всё от начала до конца. Потом, как круги по воде, тишина разошлась по всему залу, и через несколько секунд не было слышно ничего, кроме потрескивания масляных ламп и всё ещё капающей с кольчуги жидкости. Десятки глаз смотрели на убийцу. Кто-то из местных слуг, стоявших у стены, в ужасе зажал рот ладонью. Где-то в углу всхлипнула женщина.

Владимир поднялся.

Кубок, который он держал, глухо стукнул о дерево – великий князь поставил его, не глядя, и вино выплеснулось на скатерть, расплываясь тёмным пятном. Он обвёл зал взглядом – медленно, от одного лица к другому, – и под этим взглядом даже самые пьяные трезвели.

– Я обещал этим людям мир, – произнёс он.

Голос его был негромким, но в наступившей тишине его слышали все.

– Я обещал им защиту. Я сказал: никто не тронет ваших жён и детей. Никто не посягнёт на ваше добро. Я дал слово. Слово князя.

Он шагнул к дружиннику – тот попятился, споткнулся о лавку и рухнул на колени, выставив перед собой трясущиеся руки, словно пытаясь отгородиться от неизбежного.

– А ты, – Владимир остановился над ним, глядя сверху вниз, – ты сделал меня клятвопреступником. Перед всем городом. Перед Богом. Перед этими людьми, которые теперь думают: можно ли верить князю, если его же гридень режет купца прямо на пиру?

Дружинник, захлёбываясь слезами и слюной, попытался что-то сказать – не то «виноват», не то «прости», не то «бес попутал». Но Владимир уже не слушал. Он повернулся к вставшему рядом Бабке.

– Взять его. Суд на рассвете, перед всеми. На той же площади, где я говорил о мире. Пусть каждый видит: закон один для всех. Для гридня, для купца, для смерда. Кровь, пролитая без вины, взыщется кровью.

Бабка коротко кивнул. Ни слова не говоря, он сделал знак, и двое из «Волчьего» полка, стоявшие у входа, шагнули вперёд, подхватив дружинника под руки. Тот не сопротивлялся.

По залу прокатился ропот – кто-то из гридей попытался что-то возразить, но осёкся под взглядом Владимира. Ропот стих так же быстро, как и возник. Слишком уж сурово глядел великий князь. Слишком уж ясно все понимали: он прав. Иного выхода нет.

Сергей перевёл взгляд на генерала. Он был согласен. Иного выхода действительно не было. Только так – кровью за кровь, справедливостью за преступление – можно удержать город, который только что сдался. Иначе завтра на улицах начнётся резня, и тогда её уже не остановить.

Владимир опустился на место, взял кубок, но пить не стал. Просто держал его в руке, глядя перед собой. Пир был окончен.

Глава 3
Табак

Рассвет был серым и холодным. С моря тянул влажный ветер, шевелил полотнища знамён, забирался под плащи, и вообще был крайне неприятен. На центральной площади, там где ещё вчера Владимир обещал мир, собралась толпа.

На каменном помосте возвышался грубо сколоченный деревянный эшафот. Рядом, прямой как палка, стоял осуждённый дружинник. За ночь хмель вышел, и теперь, перед лицом смерти, вчерашний мальчишка, поддавшийся пьяной злобе, превратился в мужчину, готового принять кару.

Владимир шагнул вперёд. На нём был тот же доспех, что и вчера, но лицо осунулось – видно было, что ночь он провёл без сна. Он встал рядом с осуждённым, положил руку ему на плечо и обвёл взглядом площадь. Толпа замерла.

– Вчера, – произнёс он, и голос его, усиленный колонками, разнёсся над головами, – я обещал вам мир. Я обещал вам справедливость. Сегодня вы увидите: моё слово крепко.

Он помолчал, и в этой паузе было слышно, как ветер шелестит знамёнами.

– Этот человек был моим воином. Он сражался за меня. Он делил со мной хлеб и кров. Но вчера, опьянённый вином и злобой, он пролил кровь безоружного, и нарушил не только мой закон. Он нарушил закон Божий.

Владимир повернулся к осуждённому, и тот, встретив его взгляд, опустил глаза.

– Один мудрый человек, – продолжил Владимир, – сказал мне недавно слова, которые я запомнил. Он сказал: «Есть только небо надо мной и мораль во мне». Это значит: нет над нами судьи, кроме Бога. Нет над нами закона, кроме того, что в нашей душе. Если ты украл, если ты убил – то даже если никто не видел, ты уже осуждён. Не мной. Не этими людьми. А самим собой. Потому что совесть – это голос Бога в человеке. И от него не спрячешься.

Он обвёл площадь взглядом, и голос его зазвучал громче:

– Запомните это все. И мои воины, и мои подданные. Нет такого князя, который может разрешить убийство. Нет такого закона, который оправдает грабёж. Потому что над князем есть небо. А в каждом из вас – мораль, которую вложил туда Господь. И если вы заглушите этот голос – вы перестанете быть людьми.

Он шагнул назад и коротко кивнул палачу.

Удар меча был быстр и точен. Тело дружинника рухнуло на доски эшафота, и по площади прокатился единый вздох. Закон свершился. Справедливость восторжествовала.

Сергей, стоявший у края помоста, посмотрел на генерала. Максимов, как и вчера, был неподвижен, но в его глазах читалось удовлетворение. Фраза из Канта, которую он бросил в разговоре с Владимиром, – легла в основу этой речи. И великий князь, никогда не слышавший имени кёнигсбергского философа, произнёс её так, будто она была его собственной.

Задерживаться в Херсонесе девятиэтажники не стали – для удержания города хватало и княжеских дружин. Началась погрузка. Полки, отряды, обозы – всё это втягивалось на корабли методично и без спешки, как хорошо отлаженный механизм. Владимир, прощаясь, намекнул, что неплохо бы оставить в городе хотя бы несколько пушек с расчётами – для усиления гарнизона. Генерал выслушал, покивал, сделал вид, что не понял намёка. Потом так же вежливо объяснил, что пушки все на счету и каждый ствол нужен дома. В итоге, конечно, все всё поняли – и эти неловкие паузы, и эти двусмысленные улыбки, – но князья обиды не держали. Взятие казавшейся неприступной крепости наполняло их таким воодушевлением, что мелкие дипломатические трения отступали на задний план.

Сергей стоял на борту дромона, опершись о фальшборт, и смотрел на берег. Древние стены, сложенные из желтоватого известняка, уходили в море и, казалось, вырастали прямо из скалы. Квадратные башни, крытые красной черепицей, всё так же равнодушно взирали на мир, словно не было ни осады, ни сдачи. Им было всё равно.

Он смотрел на эти стены и чувствовал странную смесь удовлетворения и тревоги. Удовлетворения – потому что дело было сделано. Быстро, чисто, без лишней крови. Тревоги – потому что он знал: это только начало. Падение Херсонеса всколыхнёт всё Причерноморье. Весть о нём уже летит в Константинополь, и василевс, получив её, придёт в ярость. И ответит. Может, не завтра. Может, через год. Но ответит обязательно.

Он подумал о Канте, о той фразе, которую генерал бросил Владимиру, а тот превратил в речь. «Звёздное небо надо мной и моральный закон во мне». Здесь, в десятом веке, эти слова звучали иначе – грубее, проще, но суть оставалась той же. И, стоя на палубе дромона, глядя, как удаляется берег, Сергей вдруг подумал, что Кант, наверное, никогда не видел ничего подобного. Ни этих стен, ни этого моря, ни этого неба. А если бы увидел – может, написал бы что-то ещё. Что-то про людей, которые, оказавшись на краю мира, всё равно пытаются жить по совести. Даже когда это чертовски трудно.

Шаги за спиной вывели его из раздумий. Подошёл Колян. Он не принимал участия в «походе» – не так давно упал с лошади, вывихнул ногу, и передвигался еле-еле, прихрамывая и опираясь на костыль. Но на борт поднялся сам, и теперь стоял рядом, щурясь на солнце. Достал кисет, трубку.

– Будешь?

Сергей кивнул, вытащил свою. Табак у них был в достатке – тот, с Колянова балкона, разросшийся до небольшой плантации. И это очень помогало. Да, Сергей понимал: вредно, рак, и так далее. Но так же понимал, что шансов поймать стрелу или напороться на клинок куда больше, чем умереть в своей постели, пусть и от болячки, связанной с куревом.

Они набили трубки, закурили. Дым был густым, сладковатым, с лёгкой горчинкой. Сергей затянулся глубоко, чувствуя, как тепло разливается по груди, как отпускает напряжение последних дней. Рядом закашлялся Колян – видимо сильно вдохнул, неумело, хоть трубку курил уже не первый месяц.

– Хорошо-то как, – откашлявшись, выдохнул он, откидываясь на фальшборт.

Сергей кивнул. Кроме девятиэтажников, табак-траву – так называли её местные – покуривали и князья. Сначала кашляли, плевались, морщились, не понимая, в чём смысл. А потом распробовали. И теперь Владимир с Мстиславом, сидя на советах, нет-нет да и доставали трубки, пуская дым к потолку.

Корабль качнуло, и берег начал медленно отдаляться. Сергей курил, глядя, как уменьшаются башни Херсонеса, и думал о том, что впереди – дом. Жена, сын, родная девятиэтажка. А потом – снова война. Но это будет завтра. А сегодня можно было просто стоять на палубе, курить и смотреть на море.

* * *

Попутным ветром морской бог их не баловал. Едва отошли от Херсонеса, как паруса обвисли. Пришлось идти на вёслах. Гребцы менялись каждые два часа, и дромон, тяжело зарываясь носом в волну, упрямо полз на восток. Благо ночь выдалась лунной, и при свете полной луны, заливавшей море серебром, они шли без остановок, меняя гребцов и надеясь, что ветер всё же проснётся. Но проснулся он только под утро, хоть и слабый, зато попутный, и паруса наконец надулись.

Сергей спал в углу кормовой надстройки, закутавшись в плащ и подложив под голову походный рюкзак. Спал крепко, без снов – сказалась усталость последних дней. Разбудил его толчок в плечо. Он открыл глаза и увидел Коляна, который стоял над ним, опираясь на костыль.

– Вставай, Серег. Приплыли.

Сергей сел, потёр лицо ладонями. Сборы, как и всегда, были недолги. Он слегка размялся, разгоняя кровь, и достал из рюкзака бинокль.

Дромон уже подходил к устью. Утренний туман, стелившийся над водой, начал рассеиваться, и впереди, на высоком обрыве, проступила белая коробка девятиэтажки. Сергей поднёс бинокль к глазам.

Вдоль берега, от восточного склона до западного, тянулась линия укреплений – бетонные доты, приземистые, с узкими амбразурами. Кое-где ещё белели деревянные участки стен – старый частокол, который ещё не успели заменить, – но уже сейчас было видно, что строительство идёт полным ходом. Бастионы, крытые платформы для пушек, выдвинутые вперёд, контролировали подходы с моря и суши.

За стенами, на склоне и дальше, вырос целый посад. Бревенчатые дома – десятки, нет, уже, наверное, сотни, – жались друг к другу, образуя улицы. Кое-где поднимались двухэтажные срубы, и над их крышами вились дымки. В центре посада, над серыми тесовыми кровлями, сиял медный купол небольшой церкви – той что заложили ещё в прошлом году. Сейчас она была уже достроена, и крест на куполе ловил первые лучи солнца. Чуть поодаль, ближе к обрыву, темнели корпуса мастерских и складов, сложенные из кирпича и бетона. Над ними поднимались трубы – домна, кузницы, обжиговые печи. Дым стелился над крышами, смешиваясь с утренним туманом.

Пристань тоже разрослась. Деревянные дебаркадеры, усиленные бетонными опорами, уходили далеко в воду. У причалов покачивались несколько плоскодонок, пара драккаров и один дромон.

На крыше девятиэтажки, над знакомыми очертаниями камнемётов и пушек, поднималась высокая мачта. На её верхушке горел фонарь – маяк, который зажигали каждую ночь, чтобы корабли могли найти дорогу домой.

А вообще, флот был хорош. Для этой эпохи – что-то с чем-то. Но Сергей знал: если ничего непредвиденного не случится, через год-два всё изменится совсем, кардинально. Не будучи специалистом, но являясь одним из ключевых игроков, он досконально вник в планы постройки новых кораблей.

Первым в списке шёл универсальный шлюп – быстроходный разведчик и патрульный корабль. Не апгрейд старого драккара, а полностью новая конструкция. Корпус наборный: сначала каркас, потом обшивка – так быстрее и технологичнее. Обводы оптимизированы под скорость, плоская транцевая корма, фальшкиль для остойчивости. Две мачты с гафельными парусами и кливерами на бушприте – такое вооружение позволяло управляться малым экипажем и ходить круто к ветру. Лёгкий, вёрткий, с парой пушек на вертлюгах – идеальный разведчик.

Вторым – мореходная галера-бригантина, основной боевой корабль. Гибрид парусника и гребного судна. Обшивка встык, для минимального сопротивления воды, мощный кильсон, удлинённый корпус с таранным форштевнем. Два ряда вёсел с улучшенной эргономикой – упоры для ног, подшипники в уключинах. Три мачты с латинскими парусами. На носу – платформа для четырёх пушек крупного калибра, вдоль бортов – вертлюжные орудия и ракетные установки. Экипаж – до сотни человек. Под парусами – до десяти узлов, на вёслах – до пяти. Универсальный солдат.

Третьим – плавучая батарея. Медлительная, но предельно устойчивая и мощная. Широкий корпус почти катамаранного типа, способный вести огонь всем бортом без крена. Тяжёлый дубовый набор, толстая обшивка, защита из сыромятной кожи от греческого огня. Шесть-восемь пушек по бортам, одна-две тяжёлые мортиры в центре для навесной стрельбы. Экипаж защищён брустверами. Эту посудину не поведёшь в дальний поход – её будут буксировать к месту боя. Но уж там она покажет себя.

Четвёртым – транспортный когг, снабженец. Высокий надводный борт, одна большая мачта с прямым парусом, небольшая бизань для манёвра. Ключевое улучшение – водяной балласт в дубовых бочках, заполняемых забортной водой насосом. В грузу – остойчивость в шторм, порожнем – малая осадка для захода в реки. Грузоподъёмность до ста тонн. Две-четыре вертлюжные пушки для самообороны.

И пятым – десантный бот. Простая плоскодонная лодка с носовой аппарелью, способная высадить тридцать-сорок пехотинцев или лёгкую пушку прямо на необорудованный берег. Такие будут строить десятками.

Сергей представлял, как эти корабли, построенные по современным лекалам, с наборными корпусами, стандартизированными деталями и продуманной гидродинамикой, встанут в строй. Они будут быстрее, прочнее и смертоноснее всего, что есть у ромеев. Они смогут не просто оборонять Новороссийск, а доминировать в Причерноморье. Сделать византийскую морскую блокаду бессмысленной. Открыть прямую дорогу к Константинополю.

Он усмехнулся про себя. Пока это были только чертежи. Но Бородин уже заложил первые кили. И через год-два эти корабли выйдут в море. И тогда всё изменится. Совсем.

А пока… Пока придётся воевать тем, что есть. И есть не так чтобы и мало. Не разгуляешься, конечно, но и в обиду себя не дашь.

Выгружаясь на берег, Сергей заметил генерала. Флагманский дромон причалил первым, и встречая остальных, Максимов стоял у края причала, разглядывая что-то вдали. Выглядел он, прямо скажем, не очень. Даже очень не очень. Весь черный, под глазами круги, сам горбится. Видно что поход этот дался ему тяжело – сказывался возраст.

Ещё когда собирались, и Сергей, и остальные офицеры были против того, чтобы генерал участвовал лично. И тут без всяких прикрас: прошедшие полтора года показали, что не будь у них Максимова, их давно бы раскатали в порошок. Глубокий аналитический ум генерала помогал им выходить из казалось бы безвыходных ситуаций, которых после Тмутаракани – особенно после Тмутаракани – было хоть отбавляй. Поэтому рисковать своим «стратегическим преимуществом» никто не хотел.

Но генерал говорил, что так нельзя. Мол, время такое: лидер, который не ведёт своё войско в бой, теряет уважение на раз. А без уважения как? Куда? И да, он понимал, что уже стар для подобных прогулок, поэтому обещал ограничиться этой. «Потом, – сказал он тогда, – вы меня из моей квартирки на буксире не вытащите. Даже не надейтесь».

Пользуясь тем, что на него пока не обращали внимания – все были заняты выгрузкой, задерживаться на берегу Сергей не стал.

И поднявшись по знакомой тропе, уже у самого подъезда он на секунду остановился, зажмурился, – вызывая в себе «ощущение» – то, которое иногда приходило к нему во сне. Ощущение «нормальности». Без ромеев, князей, драккаров и самодельных пушек.

Подъездная дверь с облупившейся краской и присохшим к косяку объявлением, которое никто не читал. Ступени, запах сырости, старой извёстки, вездесущих котов. Бетонная лестница. Ключ в замке, открывающуюся дверь. И сейчас, вот сейчас, из кухни выйдет Анна, вытирая руки полотенцем, и скажет: «Ну наконец-то, я уже волновалась…»

Но вместо этого – микротрещина на потолке и культя. Левая нога, вернее, то, что от неё осталось – обрубок, который он каждое утро нащупывал рукой, ещё не веря, что ноги больше нет.

Черт. Опять этот сон.

Сергей резко открыл глаза.

Ну точно сон. Но снилось так детально, что он засомневался.

Рядом, в кроватке, стоявшей у изголовья, возился Мирослав. Сын гулил, пускал пузыри и сосредоточенно пытался поймать рукой солнечного зайчика, плясавшего на стене. С кухни тянуло запахом пшеничного кофе и жареной рыбы.

Приплыли они на рассвете, а сейчас, судя по красноватому закатному солнцу, заливавшему комнату, вечерело.

Сергей встал, прошлёпал босиком в ванную, умылся. Вода была теплой, и не принесла ожидаемой бодрости. Он поплескался в тазу, и закончив умывание, опрокинул его в ванну, радуясь что хоть что-то остается прежним. В смысле – канализация. Её трубы были чугунные, поэтому для пушек не годились. Чугун хрупок, при выстреле его разорвёт, как стеклянную бутылку. Единственное применение – толочь на картечь. Но это лишнее, пускать такие вещи на слом никто не осмелился, тем более что альтернатив было предостаточно. Поэтому канализационные стояки оставили в покое.

А вот отопление уже всё. И водопровод всё. Стальные трубы – вот что являлось настоящим сокровищем. Из магистральных, толстых, в два-два с половиной дюйма, сделали почти два десятка 100-миллиметровых пушек. Так сказать оружие тотального превосходства. Из стояков и соединений, нарезали стволы для 60-миллиметровок и пищалей. Из тонких труб, в полдюйма и три четверти – квартирная разводка, полотенцесушители, – вышли мушкеты, ракетные направляющие, стволы для картечниц. Сотни единиц оружия.

Сергей прикинул в уме. Всего в двух подъездах было около полтора тысяч погонных метров труб и две трети уже ушли в дело. Оставшаяся треть – примерно пятьсот метров – ещё лежала в запасе, ждала своего часа. Это был резерв для орудий нового, пока еще только проектируемого флота. Флота, который, как надеялся Сергей, станет еще одним козырным тузом в их рукаве.

– Ты там уснул? – прокричала из кухни Анна.

– Иду уже, иду… – буркнул Сергей, «выныривая» из размышлений.