Текст книги ""Фантастика 2026-176". Компиляия. Книги 1-30 (СИ)"

Автор книги: Михаил Баковец

Соавторы: Юрий Уленгов,Мария Эмет,Екатерина Полянская,Клим Ветров,Мария Эмви,,Арсений Громов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 278 (всего у книги 344 страниц)

Глава 7
ПРАВЫЙ ФЛАНГ

Дождь начался ещё в Лаояне и до Янтая дошёл с ним вместе.

Соломатин остался в Лаояне до утра; Волкова, Аскинадзе и Огнева отправили обратно тем же ездовым, что вечером привёз Григорьева. Поезд был интендантский – четыре теплушки и платформа с парусиной поверх ящиков. Огнев устроился у двери, шашку зажал между колен, кофейник без ручки сунул за пазуху и сидел, как сидят люди, у которых в кармане лежит чужая вещь. Кофейник в Лаояне Берсенева ему не отдала и не задержала: посмотрела на него один раз, кивнула, ничего не сказала. Огнев понял это как «несите обратно» и понёс.

Дождь шёл по крыше теплушки одной нотой, без перебоев.

К станции Янтай подошли в начале третьего ночи. Часовой у шлагбаума был не Долгушин – рябой, в широком капюшоне поверх фуражки; подобрался, отдал честь. Сапоги у него были в свежей грязи. Прошли молча.

У штабной палатки горел фонарь, плотно, без подскока. На столе, под журналом батальона, у самого края, лежал пакет: серая бумага, синий шнурок, две печати – крупная штаба указанной дивизии и поменьше, тонкого воска, личная.

– Привезли с поездом четырнадцать тридцать, – сказал Аскинадзе. – Я расписался. Курьер был обозный, под расписку с двумя печатями. Я в лагерь его не пустил, перебил у шлагбаума. Уехал в шестнадцать обратно.

– Хорошо.

– Я его не открывал.

– Я понял.

Лист был короткий – шесть пунктов плотным канцелярским почерком. Волков прочёл его подряд, взглядом артиллерийского командира; потом – медленно, глазами пехотного офицера, у которого батальон.

Первый пункт – координаты и стыки. Семнадцатого апреля, к шестнадцати, занять район отметки двадцать четыре и три, Сяомяоцзы, в трёх верстах северо-восточнее Кудяйцзы; за обратным скатом высоты, по фронту полтора версты, в глубину триста саженей. Справа – стык с третьим батальоном восемнадцатого полка указанной дивизии; слева – конно-сапёрный взвод первой армии. Полевой телефон – на наблюдательный пункт командира дивизии генерал-лейтенанта N через узел связи; фамилия стояла в самой бумаге, твёрдой штабной рукой.

Второй пункт – задача на восемнадцатое. Оставаться во втором эшелоне ударной группы центрального направления; в случае выхода частей первого эшелона к рубежу ручья южнее Кудяйцзы – выдвинуться в их поддержку по вспомогательной оси.

И – третий пункт. Ради которого был приложен тонкий лист «П-1».

«В зависимости от развития обстановки на правом крыле армий – задача батальона может быть переменена с центральной оси на содействие частям правого крыла, по особому распоряжению командующего, в направлении на север от исходного, через мост у деревни Сяохэ, с приданием на день предположительно одного эскадрона из конницы Ренненкампфа. Об этом – отдельным приложением П-1; до исполнения распоряжения – не доводить ниже офицеров батальона.»

В «П-1» были координаты моста, расчётное время прохода – четыре часа усиленным маршем – и условные слова: одно приходящее, одно ответное.

Волков прочёл «П-1» сухо, не задерживаясь. Положил оба листа рядом.

Постоял.

Это была та же мысль, что в поезде восьмого. Только сказанная другим человеком – на этот раз бумагой. На бумаге было написано «может быть переменена»; и формула «может быть переменена» в штабной бумаге означала не «возможно, но маловероятно», а – «по-всякому возможно, и в это уже работают». Иначе – приложений не пишут.

Демонстрация на правом крыле была сокращена. Тут штаб не лгал. Но генерал-лейтенант N держал отметку двадцать четыре и три не как центральный батальон второго эшелона, а как петлю: одной ногой в центре, другой – повёрнутую к мосту у Сяохэ. Туда шла северная дорога.

Двойной замах. Разом по обоим направлениям. И батальон в центре – это батальон, который с исходного снимут на правый, как только там что-то откроется.

– Огнев.

Огнев у полога поднялся.

– Вели Ржевскому быть у меня к шести. Аскинадзе – с пяти тридцати. Курапову – после Аскинадзе. Дебогорию – после Курапова. Свиридову – после Дебогория. Калачёву – последним; в семь.

– Слушаюсь, ваше благородие.

– И спать иди.

Огнев вышел, по дороге расправил один ус, не другой.

Аскинадзе ждал в проёме.

– Аскинадзе. В этом пакете два листа. Один – лицевой, с шапкой и подписью. Второй – приложение, без шапки. Лицевой утром на разводе: пункты с первого по четвёртый; пятый и шестой – для офицеров рот, тихо. Приложение – никому. Оно у меня.

– Понял.

– Завтра, после развода, до выхода в исходное – со мной отдельно полчаса. Без чая.

– Слушаюсь.

– И ещё. – Волков отложил оба листа. – Если нас завтра в шестнадцать поднимут с центральной оси, это будет не неожиданность. Я вам это говорю сегодня, чтобы завтра вы не оборачивались с вопросом в глазах. У вас в глазах в этот момент должны быть только направления.

Аскинадзе помолчал секунду. Это была не пауза непонимания.

– Я знаю, какой строй пойдёт куда надо. Я ваш строй знаю.

– Хорошо.

Аскинадзе вышел.

Волков потушил лампу не сразу. Достал из тонкой папки без надписи личный лист – на нём с пятнадцатого числа стояло семь строк. Прошёлся по строчкам глазами; не для того, чтобы дописать. Восьмая строка не пишется в день, когда штабная бумага только что подтвердила подозрение. Она пишется, когда приходит за ней материал, – а материала ещё не было. Был только лист, который ещё ничего не знал.

Положил лист обратно.

Потушил лампу.

Под левой ключицей было ровно. Не тёплая нота, не холодный участок: тихо. Он отметил это и не стал удерживать.

Светало в шестом часу с минутой. Дождь к рассвету унялся; по плацу стояли мелкие лужи, чёрные от прибитой грязи. Кухни дымили низко.

Аскинадзе пришёл без двух минут пять тридцать; правый сапог в свежей глине – был на полосе.

– Все четыре захода стоят. Свиридов вчера на третьем подтянул нижний ряд; от дождя просел, выправил. Прохоров ночью не ходил.

– Хорошо.

Волков отошёл к карте. Карта лежала придавленная по углам тремя камешками и отвёрткой Ерёмина. Кудяйцзы был обведён карандашом с ночи; от него – Сяомяоцзы; кольцом – полоса в полторы версты по фронту, в триста саженей в глубину. К северу – овраг; за ним пунктир северной дороги; на пунктире, ещё севернее, – мост у Сяохэ.

– Маршрут до исходного – от полудня до пятнадцати тридцати. Идём в одну колонну до развилки за пакгаузом; на развилке вторая рота с пулемётной командой Воронина уходит вправо, обратным скатом, выходит в исходное с северо-востока. Им – десять лишних вёрст. Налегке, с одним «Максимом» на повозке. Остальной батальон – прямо. У Сяомяоцзы развёртывание со стороны юга; Ткачёв на правом фланге, Мещерский в центре, четвёртая рота – во втором эшелоне.

– А Ржевский?

– Выходит за час до нас, без шума. Встанет на обратном скате к северу от Сяомяоцзы; наблюдательный – на гребне в двухстах шагах вперёд. Сегодня он у меня без нас на два часа раньше, и хорошо.

– Понял.

– И ещё. Одна вещь, которой нет в развёртывании на бумаге, но которая будет.

Аскинадзе коротко поднял глаза. Это и был тот взгляд, которого он стоил.

– На правом фланге исходного, за Ткачёвым, – Волков провёл пальцем от Сяомяоцзы к северу, к пунктиру, – должна стоять одна рогожка в кустах, два подносчика, ящик с гранатами, и при них ефрейтор. Без сценического значения. Просто стоит. Это не для развёртывания. Это – на случай, если нас в шестнадцать поднимут не на юг, а на север.

Аскинадзе смотрел на палец. Палец стоял на пунктире. Он ничего не спросил.

– Поставит Кравченко, – сказал Аскинадзе. – Без шума. Из четвёртой роты.

– Из четвёртой. Ефрейтор – Гладких.

– Хорошо.

– Аскинадзе. Сегодня – день, когда у вас и у меня глаза должны быть короткие. Не вперёд далеко. На сапоги, на повозку, на провод, на лицо младшего. До шестнадцати – не дальше шестнадцати.

– Хорошо, Дмитрий Алексеевич.

Это было первое «Дмитрий Алексеевич» с пятницы.

Курапов пришёл с журналом в клеёнке и узкой тетрадкой в зелёной обложке: «обход».

– Ваше благородие. Обход закончил вчера к восемнадцати. Сегодня перепи́сан.

– Цифру.

– По всем шести ротам и команде, плюс пулемётная и сапёры, плюс санитарная – итого шестьсот двадцать. По вечернему освещению или в темноте без фонаря на двадцати шагах не различают пятеро: Прохоров, Аникин из третьей, Чернышёв из пятой, Семихатко из второй, Гнусарёв из санитарной. – Курапов посмотрел в свою тетрадку. – Шестой – есть, но не уверен. Долгушин Иван, четвёртая. Отвёл глаза дольше нужного, когда я ему фонарь над ухом провёл; но когда поставил перед свечкой – увидел.

– Это значит шесть.

– Я в журнал поставил пять. Шестой – без пометки, до повторного. У него в Семипалатинской с детства всё было в порядке; здесь – третья неделя.

– Ставь шесть. Долгушина – на повторный осмотр после семнадцатого. Сегодня он в строю.

– Слушаюсь.

– Анна Игнатьевна?

– Список её ушёл в Харбин шестнадцатого утренним. Старшему фельдшеру санитарного поезда напишет отдельно – про паёк. Для нас.

– Хорошо. Прохоров?

– На первой смене у санитарной повозки, с Глушковым. В строй после семнадцатого, на повозку с ранеными, не самостоятельно.

– Курапов. К восемнадцати у тебя в журнале должны лежать: список «без курицы»; формула пайка – твоей рукой; распоряжение по подносу света на эвакуации. Если в восемнадцать журнал заполнен – я не приду. Это будет лучшее, что у нас сегодня случится.

Курапов поклонился и вышел. Тетрадку с зелёной обложкой держал двумя ладонями, согнув в одной плоскости.

Дебогорий вошёл, бледный с лица. На рукаве – свежий йод; на правом плече гимнастёрки – пятно ружейного масла.

– Два устойчивых, один условно годный. Четвёртый ствол не доведён. Запальник в нём подменил вчера; даёт разнобой. К полудню разберу, к четырнадцати соберу. Если успею – к пятнадцати один из стволов на марше беру. Если не успею – три.

– Бери три. Четвёртый – оставь в мастерской под брезент, в журнале одной строкой: «не доведён, оставлен в Янтае под охраной мастерской». Подпись твоя.

– Слушаюсь.

– На марш – со вторым отделением четвёртой. Кравченко знает.

– Знает.

– Дебогорий.

– Да.

– Спасибо.

Дебогорий поднял глаза. Слово «спасибо» было редкое в речи Волкова, и он услышал его не сегодня впервые, но сегодня – в первый раз в это утро.

– Слушаюсь, – сказал он.

Свиридов пришёл сразу за ним. Гимнастёрка без шинели, ладони в свежем красном от молотка.

– Все четыре захода. Кольев в запас – двенадцать. Молотков – четыре. Проволоки – три бухты, четвёртая початая.

– Свиридов. На марше – с тобой одно отделение из третьей. Перед самым исходным, ты с ним встанешь у поворота северной дороги, в кустах за оврагом. Два колышка, две растяжки метров по двадцать. Не заход. Просто две растяжки. Если кто-то ночью сюда пойдёт – споткнётся и крикнёт.

Свиридов оглядел пустой край стола.

– Это пустой ряд, ваше благородие, или это не пустой ряд?

– Это пустой ряд. Для своих.

– Понял.

– Если кто-то спросит, зачем эти две растяжки на нашей же стороне, – ответ один: «Распоряжение командира. Стоят, потому что стоят».

– Скажу так.

Калачёв пришёл в семь. В журнал по строю он поставил две росписи разом – за пятнадцатое и шестнадцатое; ошибочную санитарную отметку Курапов уже исправил. Численность держалась – шестьсот девять в строю плюс восемнадцать офицеров. Температурящих сегодня не было.

– По строю будет исполнено, ваше благородие.

– Хорошо. Калачёв. Сегодня ты с Аскинадзе, по правую руку. На переправе, на пакгаузе, у Сяомяоцзы – у меня. До шестнадцати ты мои глаза по строю. После – глаза твои.

– Понял.

Ржевский опаздывал. Это случилось в первый раз за восемнадцать дней.

Он вошёл в семь четырнадцать; шинель в дождевых каплях, на левом сапоге свежая глина с обратного ската.

– Прошу прощения, Дмитрий Алексеевич. Провод тянули сапёры дивизии не от того узла; пришлось переразметить от моей крайней разводной; добавилось двести аршин. Оба запасных конца у меня.

– На наблюдательный?

– К девяти. До их узла – к одиннадцати. На исходное идём за час до батальона. Четыре трёхдюймовки, две горные. Погреба пока наполовину; остальное – на повозке, под парусиной.

– Четвёртая трёхдюймовка идёт?

– Идёт. Затвор переменён в среду.

– Ржевский. Если в шестнадцать у меня тут идёт направление не на юг, как написано, а на север, мост у Сяохэ, – у вас сколько времени на перевод направления огня? От моей команды до первой пристрелочной?

Ржевский поглядел на пунктир. Смотрел сухо, без вопроса в глазах.

– Сорок минут. Если у вас на гребне сидит наблюдатель с двумя вешками и провод цел.

– Это много.

– Это так. От обратного ската на новое направление – считай, батарею переразвернуть полностью. Я могу подготовить вторую разметку заранее, к пятнадцати, в темноте. Но это две вешки на гребне в видимости с вашего наблюдательного. Если их кто-то увидит со стороны японцев, мне завтра объясняться.

– Поставьте вешки. Если будут спрашивать, у меня объяснитесь не вы, а я.

Ржевский шевельнул правой бровью – это был его «понял».

– Бумага под это есть?

– Сейчас будет.

Волков взял лист, написал три строки: «Распоряжение по артиллерийскому приданию. Подготовить вторую разметку огня по северному пунктиру в направлении моста у Сяохэ. Срок – пятнадцать ноль-ноль семнадцатого. Подпись – В.»

Ржевский забрал листок. Сложил пополам, пополам ещё, спрятал в нагрудный карман гимнастёрки.

– До исходного, – сказал он, выходя. – В пятнадцать ноль-ноль я у вас на наблюдательном.

Дождь к десяти ушёл. Небо к северо-востоку светлело по полосам, рваным, как штопаный парусиновый край.

Батальон вышел в одиннадцать пятьдесят. Аскинадзе прошёл по ротам с короткой выпиской – пять пунктов, шестой для офицеров рот тихо. Калачёв стоял на левом краю плаца, считал глазами; журнал лежал у него за спиной, в шинели, и при шаге ходил по сукну.

Колонна шла плотно. Шинели на все пуговицы – по сырости, не по параду. Сапоги новые из подарка Берсеневой – на восьмерых.

На переправе через ручей задержались на восемь минут – повозка с горной пушкой села колесом в размытый край. Огнев прошёл вперёд, выдернул колесо вместе с ездовым третьей роты; ездовой взял руку Огнева в обе свои, как берут у старшего, чьи руки знают дело.

Через двенадцать вёрст прошли пакгауз. После пакгауза – развилка. Воронин со второй ротой и одним «Максимом» свернул вправо; Аскинадзе подъехал, передал короткое слово: «выходи северо-восточным». Воронин выслушал, поднял правую руку, опустил.

Колонна разделилась.

К двум пополудни прошли поворот на Кудяйцзы. Деревня стояла на правой стороне дороги – низкие крыши, глиняные стены, во дворах ни души: жителей свели в тыл за неделю.

За Кудяйцзы дорога шла в подъём.

Сяомяоцзы было видно с гребня – невысокая возвышенность, кустарник в южной части, голый склон к северу. Отметка двадцать четыре и три – холм с рваной вершиной, как шапка, с которой стянули один край. За холмом угадывалась северная дорога; за ней, в дымке, – поворот на Сяохэ.

На обратном скате стояли четыре трёхдюймовки. На гребне – землянка с двумя амбразурами и крышей в четыре вершка. От землянки вниз к батарее шёл провод, без петель.

Ржевский опустил трубу, повернулся.

– Я тут с одиннадцати. Связь есть. Пристрелка у меня – две точки у южной кромки. Вторая разметка – там, – он кивнул через плечо на север. – Две вешки в траве. Видны от моего наблюдательного, от японцев – нет. Проверил с трёх точек.

– Хорошо.

К пятнадцати ноль-ноль батальон вышел в исходное.

Ткачёв с пятой развёртывался на правом фланге, Мещерский – в центре, четвёртая, во втором эшелоне, села в полосу неровного кустарника. Кравченко прошёл с третьим отделением четвёртой к северной части исходного; рогожка с двумя подносчиками и Гладких легла так, как ложится короткое слово в большой бумаге – чтобы было видно тому, кто будет читать, и невидимо тому, кому читать не надо. Свиридов с одним отделением третьей роты ушёл к северу, к повороту, на двадцать минут; вернулся без слов, сел рядом с Аскинадзе на корточки, тихо доложил: «Стоят».

Воронин со второй ротой пришёл с северо-востока в пятнадцать сорок две.

Сапёрный офицер дивизии – невысокий, в очках, с круглой сумкой через плечо – явился к Волкову на гребень в шестнадцать тридцать; провод от Ржевского до узла связи дивизии был подключён в шестнадцать тридцать четыре. Расписался у Аскинадзе и ушёл – спокойно, без церемоний.

В шестнадцать ровно – батальон стоял в исходном.

Аскинадзе подошёл, снял фуражку, пригладил волосы у виска ладонью, надел обратно.

– Готовы, ваше благородие.

– Хорошо.

Волков прошёл вдоль строя четвёртой роты не быстро и не медленно. У левого края третьего отделения, в самой глубине кустарника, сидел на корточках Долгушин Иван – в строй вернулся со всеми, на марше прошёл без отметки. Сейчас он стянул с правой ноги новый сапог из второй поставки и щупал пальцем заднник; пятка у нового сапога шла туже, чем у старого. Долгушин поднял голову, увидел Волкова, дёрнулся вставать.

– Сиди.

– Слушаюсь, ваше благородие.

– Жмёт?

– Не жмёт, ваше благородие. Привыкаю.

– Привыкай. До завтра.

Долгушин кивнул, низко, по-мальчишески, и опустил голову обратно к сапогу. Волков пошёл дальше.

К вечеру небо к западу разъяснилось. С гребня стало видно версты на три, четыре: южный край рубежа, низкая полоса кустов вдоль ручья, серебряная нить ручья; за ручьём – голая земля, и дальше – японская сторона, где стояли две, или три, или ничего ещё толком не стояло, и об этом завтра скажет первый день.

Волков спустился к подножию. На исходном дымили низко полевые кухни – гречневая каша с салом; запах шёл тот же, что в Янтае все эти дни. Огнев сходил с кофейником без ручки за кипятком, налил в жестяную кружку.

– Чая, ваше благородие?

– Кружку.

Чая в кружке не было – Соломатин обещал привезти с очередным рейсом, но рейсы шли на Янтай, а батальона в Янтае сегодня уже не было. Кипяток Волков взял такой, как нужно.

Ржевский подошёл к нему на подножии. Снял фуражку, приложил тыльной стороной ладони к гимнастёрке у груди – не по форме, как делают, когда хочется убедиться, что нагрудный карман на месте.

– Дмитрий Алексеевич.

– Да.

– Если можно, одну просьбу.

– Скажите.

– Если у нас сегодня к ночи приедет с штаба дивизии посыльный с какой-нибудь второй бумагой, и в этой бумаге вы найдёте, что разметка моя лишняя и её надо снять, – пусть распоряжение об этом подпишете вы, а не я. Не для меня. Для моей батареи. У меня там два унтера, которые всю войну стоят, и если им их разметку разберут не по моей подписи – это снимется.

– Подпишу я.

– Спасибо.

Ржевский козырнул коротко, на полпальца длиннее обычного.

К восемнадцати раздали ужин – двойную меру; Калачёв распорядился сам, без вопроса.

Аскинадзе подошёл уже в густеющей сумерке.

– Батальон готов. Дозоры выставлены. Связь работает. На правом крыле у нас стоит то, что мы туда поставили. На левом – стык с конно-сапёрами; их офицер был у меня, расписался; человек хороший.

– Хорошо.

– Если завтра к шестнадцати у нас с центральной оси нас поведут не на юг – батальон пойдёт.

– Я знаю.

– И если потребуется не идти – батальон не пойдёт.

– Это сложнее.

– Сложнее, – согласился Аскинадзе. – Но и это – тоже.

Они помолчали столько, сколько надо. Аскинадзе пошёл к своему месту, у западной кромки исходного, где у него была развёрнута маленькая палатка – не для сна, а для бумаги.

Волков остался на подножии.

Восемнадцатое начиналось через шесть часов с минутой.

Под левой ключицей было ровно. Лист с семью строками – в Янтае; он был не из тех, что носят к рубежу первой готовности; он был из тех, что ждут, когда их вернутся дописывать.

К ночи на исходном включили один фонарь – у штабной палатки Аскинадзе; больше – ни одного. Стояла тишина того особого рода, которая бывает на позиции перед первым боем: солдаты говорили вполголоса, и от этого их голоса слышались дальше обычного.

Волков ещё раз поднялся на гребень, один.

Сяохэ в дымке уже не было видно. Пунктир дороги угадывался по светлой полосе грунта – узкой, сужающейся к северу. Где-то там, за поворотом, ничего пока не двигалось – или двигалось так, чтобы из-под Сяомяоцзы этого никто не услышал.

Опасность не была снята.

Это он понял утром, прочтя приложение «П-1» под фонарём. К вечеру это знание только заняло своё место – между ребром, где упиралась отвёртка Ерёмина, и сердцем, где – под медной иконкой – было ровно.

Под камнем у северной стороны палатки Волков сел, не раздеваясь; шинель – на одно плечо, шашку – рядом. Огнев у входа сел на свой стульчик, расправил один ус, не другой, и замолчал.

Дождь не пошёл.

К восемнадцатому над Сяомяоцзы стояло сухо.