Текст книги ""Фантастика 2026-176". Компиляия. Книги 1-30 (СИ)"

Автор книги: Михаил Баковец

Эпилог

ЭПИЛОГ

В какой-то момент автобус нам пришлось оставить. С другой стороны, мы и так забрались в такие дебри, куда нога человеческая целые века не ступала.

– Вы нас только здесь не бросайте, товарищ капитан, – произнесла Береза́. Сказала с лёгкой улыбкой, вроде как в шутку. Но взгляд при этом у неё был донельзя серьёзным. – А то мы назад без ваших ловких трюков в вождении авто отсюда ни за что не выедем. Придётся бросать автобус. А он, всё-таки, за нашим городским отделом закреплен.

– Не брошу, можете не волноваться, – заверил я ей и остальных, внимательно прислушивающихся к нашей беседе. Особенно внимательно слушал нас с ней Поликарпыч. Наверное, его бы сердечный приступ прихватил, услышь о том, что его железная ласточка навсегда останется в рязанских лесах.

Несмотря на то, что дальше нам пришлось идти пешком, я больших неудобств не чувствовал. Не сейчас, так через пяток километров так и так пришлось бы спешиваться, так как до цели оставалось всего ничего.

С машиной остался водитель и милиционер. Я с Катериной и обоими дружинниками двинулся в сторону волховского схрона. До него по моим внутренним ощущениям было чуть больше десяти километров. Через два часа будем на месте. Конечно, если нас по пути что-то или кто-то не притормозит.

Дружинники шли по лесу, как горожанин по знакомому бульвару. ровно, быстро, тихо и цепко смотря по сторонам. Им немного нормальной практики и из этой парочки выйдут отличные партизаны или диверсанты для работы за линией фронта. Несколько раз я ловил их внимательные взгляды и один раз услышал, как они тихо промеж себя переговариваются и оценивают меня. В их глазах я заработал ещё больше уважения за то, как чувствую лес.

Уже совсем рядом с целью нашего похода мы наткнулись на чужие следы. Первым их заметил я. И то только с помощью заговоров.

– Человек десять здесь прошло. Обувь какая-то странная, одни шипы и скобы какие-то на подошве, – сообщил мне дружинник Пантелей после того, как я указал им на чужие следы.

– Егеря, – пояснил я им. – Здесь было семь или восемь человек.

Чужая обувь оставила на лесной земле крайне характерные следы. Такие остаются от ботинок немецких горных егерей. Эти элитные бойцы настолько любят пофорсить, что с большим скрипом меняют свою униформу и обувь несмотря на то, что она не всегда удобна вот в таких условиях, что окружают нас сейчас. И это ботинки именно горных егерей. У воздушных егерей люфтваффе обувь совсем иная. Почему использовали одних, а не других я смогу узнать только от пленных, заполучить которых я рассчитываю в скором времени.

«Сильные вояки, – пронеслась в моей голове мысль. – Нужно будет Березу́с её мужиками оставить в сторонке перед заварушкой. Им даже с одним таким фрицем не справится, если не смогут застать врасплох».

Внезапно в голове всплыли строчки из современной немецкой песенки про фрицевских десантников:

'Он свалился с сотни метров

Из старушки «тети Ю»

С парашютом в сумке в землю

Свой земной закончив путь…'.

Песня в чём-то интересная, забористая, но она всегда у меня будет ассоциироваться с фашистами. Ну, или нацистами. Сейчас после насыщенной жизни в военном СССР что первые, что вторые друг от друга ничем не отличались. Не даром же в послевоенном Союзе всех своих самых ярых врагов дети называли фашистами.

Именно по этой причине данная песня никогда не получит уважения и признания. У меня так уж точно. Ещё стоит упомянуть, что мне показалось при первом её прослушивании, когда скитался по немецким глубоким тылам, она мотивом напоминала песенку про Стеньку Разину. Ту самую, где «из-за острова на стрежень…». То ли так совпало, то ли оккупанты подслушали нашу песню и наложили на неё свои слова.

Дальше мы шли очень осторожно и в тридцати метрах сбоку от тропы, оставленной немцами. Иногда я смещался в сторону, чтобы проверять, что мы идём правильно, что не сбились с пути. Цель я чётко ощущал. Но с новыми вводными в лице немецких егерей теперь ещё дополнительно приходилось осторожничать. Предосторожность оказалась незряшной. Дважды я нашёл минные закладки из запала мгновенного действия, вставленного в маленькую тротиловую шашку и снабжённую растяжкой. Такая убить не убьёт, но прогрохочет на всю округу и сделает калеку – и обузу для остальных – из бойца, которому не повезёт её задеть.

Когда до цели осталось около километра по прямой, я остановил отряд:

– Так, сейчас дальше пойду я один. По выданным мне описаниям схрон где-то рядом. Мне нужно первым убедиться, что нет никакой ошибки.

– Но немцы, товарищ капитан! – воскликнула Береза́.

– Я не собираюсь воевать. Только провести разведку. И именно из-за немцев я сейчас и иду вперед один. У вас такой подготовки нет и будете только обузой, уж простите за прямоту, – ответил ей я. – Вы дожидаетесь меня в этом месте. Выставь наблюдателя, сами замаскируйтесь и ждите. Приказ ясен?

– Да, товарищ капитан государственной безопасности, – полностью служебным тоном ответила мне милиционер.

«Надеюсь, что так оно и есть. И в тебе не взыграет бабье любопытство или не пойдёшь исполнять тайное поручение своего начальника, если он такое дал», – подумал я про неё.

Отойдя на сотню метров, убедившись, что меня скрыли деревья, я наложил заговор невидимости и перешёл на лёгкий бег. С моей внимательностью, подкреплённой магией, и магической защитой можно было не бояться никаких ловушек.

Вскоре я оказался рядом с небольшим холмом, окружённом двумя кольцами старых кряжистых дубов. На внушительном лесном участке ничего больше не росло кроме них и жиденькой травы. Здесь не было ни вездесущих муравьёв, ни мошкары, ни паутины.

Взгляд упал на следы раскопов. У основания холма зияла широкая и глубокая яма. На глубине двух с половиной или трёх метров она заканчивалась. Ещё один раскоп обнаружился чуть дальше и немного выше по склону. А третий я нашёл на противоположной стороне. Этот последний оказался самым удачным. Через него те, кто копал землю попали на подземный коридор в недрах кургана. Впрочем, удача оказалась сомнительной. Уже через несколько метров я обнаружил три трупа во вражеской форме, увешанные оружием с ног до головы. На всех не было ни единой раны. Но вот лица у мужчин были перекошены в гримасе ужаса, а волосы под кепи белее снега.

– А вот нечего лезть туда, куда вас не просили, – вслух сказал я, обращаясь к мертвецам. – И сюда конкретно и в нашу страну в общем.

Старые защитные заговоры разрядились, уничтожив трёх врагов. Прочим повезло. Им бы развернуться и теряя тапки бежать обратно. Может быть даже в наш плен. Но видимо на миссию отрядили настоящих фанатиков, которые исповедуют лозунг: или выполним приказ, или умрём. Вот они и умирали.

Несколько раз я ощущал, как меня словно касалась невидимая паутинка. Это проверяла меня древняя магическая защита кургана, оставленная волхвами в далекие времена. Уничтожив вторженцев, большая часть энергии в чарах ушла. И теперь понемногу восстанавливалась. Через какое-то время заговоры вновь станут смертельно опасны для посторонних.

Коридор привёл меня в просторный подземный зал с низким потолком из плах из морёного дуба. Они сходились концами в центре, где поддерживались одним центральным столбом в два обхвата из того же материала. Стены и пол были сложены из речного камня почти что одинакового размера и формы. Здесь я нашёл ещё пятерых немцев. Четверо были мертвы. Выглядели столетними высушенными мумиями. Пятый оказался жив. Вот только на вид ему любой дал бы лет семьдесят. Он стоял на коленях перед столбом, на котором висел с виду ничем не примечательный не слишком длинный прямой меч славянского типа. На мое появление фриц никак не прореагировал. И даже когда я пинком свалил его на землю с колен на живот и стал крутить руки за спиной верёвкой, он молчал и не сопротивлялся.

Обезопасив себя, я направился к древней реликвии.

– Вот значит каков ты, меч-кладенец, – сказал я, встав в метре от клинка. Оружие выглядело простым и целым. Клинок с широким долом, рукоять с обмоткой из кожаных ремешков, короткая и массивная гарда, увесистое навершие. С лёгким волнением я протянул руку и провёл кончиками пальцев по рукояти. В ответ пришло… узнавание. От меча пришли яркие эмоции. Радость и надежда, что его длительное ожидание закончилось. – Да, да, я пришёл забрать тебя из этого места. А вот что решат другие волхвы, увы, мне не ведомо, – сказал я ему.

Кроме меча я не взял ничего. Все вещи мёртвых немцев остались с их владельцами. Последнего выжившего я принёс в жертву, отдав его энергию древним защитным заговорам. Стоило мне выбраться из кургана, как земля с тихим шорохом пришла в движение. На моих глазах подкоп затянулся. Не осталось и следа. Тоже самое случилось и с остальными ямами. Но это было не всё. Стоило мне выйти за второе кольцо из старых дубов, как пришло ощущение заработавших в полную силу чар сокрытия. Теперь сюда многие годы не ступит нога человека. Никто даже не увидит кургана и дубов.

Вернувшись к своим товарищам, я усыпил их массовыми чарами. А потом брал каждого по отдельности под контроль и буквально вбивал в их сознание нужную мне версию. Теперь милиционерша с дружинниками будет клясться партбилетом, что лично видела, как удирающие от нас фрицы один за другим канули в незамеченную никем топь.

Через некоторое время, возможно, у них появятся какие-то сомнения, когда разум слегка очистится от моей ментальной закладки. Но я тогда буду уже далеко. Да и не факт, что эта троица решит поделиться ими, сомнениями, с кем-то ещё.

На меч никто из моего сопровождения не обратил внимания. Повторилась ситуация с посохом из дубовой ветви.

Едва только сойдя с поезда в Москве, я использовал заговор невидимости и отправился в подземелье. Некое внутреннее чувство толкало меня на встречу с волхвами. Предстоящий разговор должен очень сильно изменить мою жизнь. Волхвы-кураторы обещали исполнение моей сокровенной мечты и исправление ошибки с переносом после того, как я достану им вторую реликвию.

Как только я вошёл в знакомый грот в катакомбах под Москвой, где когда-то получил книгу Волхвов, как он превратился в не менее знакомую поляну под кроной гигантского дуба.

– Приветствую тебя, собрат, – сказал Волх.

– Приветствую, собрат…

Один за другим со мной здоровались волхвы. Все. Здесь была не только четвёрка, что взяла надо мной шефство. Ко мне вышли все те, кто ещё в другом мире вынес вердикт, что я достоин прикоснуться к Книге.

– Приветствую, собратья, – сказал я самым последним. – Я принёс меч.

– Ты покарал чужаков? – хмуро посмотрел на меня волхв.

– Да. Жизнью одного из них напитал охранные чары. Теперь курган закрыт от любого взгляда на десятилетия вперед.

– Это хорошо, – морщинистый лоб собеседника слегка разгладился.

– Ты заслужил достойную награду, – следом за ним взял слово другой.

Мои ожидания и догадки подтвердились. За принесённые в грот древние волховские реликвии их владельцы предложили мне путь во времени и пространстве. Я мог вернуться обратно в своё время с небольшой паузой. Буквально в минуты или часы, чтобы не поколебать переносом основы мира. Или переместиться в тот век, куда я изначально стремился. Либо выбрать какой-нибудь иной параллельный мир с временными отличиями. Буквально от дохристианской Руси и примерно на сутки позже того часа, когда я провёл ритуал с принесением в жертву бандитских авторитетов.

– А здесь мне остаться нельзя? – поинтересовался я у волхвов.

– Можно, – коротко ответил мне один из толпы чародеев в звериных шкурах и с посохами в руках.

Остаться? Следовать первоначальному плану? Выбрать что-то новое, где страна застряла на распутье?

Сейчас СССР сломал спину Германии во время южной операции. Пусть у безумного фюрера ещё хватает ресурсов, но он уже со своей кликой обречён. Ситуация сложилась примерно такая же, как в моём времени после Курской битвы, ставшей причиной разгрома вражеского плана «Цитадель». При том, что у моей страны ресурсов только прибавилось. Но лично мне сейчас останется роль простого головореза. Плюс, участие в затеянной Берией игре, в которой он решил приоткрыть посторонним мои способности. Наградами и вниманием меня настолько усыпали, что порой тревожно становится за последствия. Не привык я к такому. И в принципе, исчезни я из этого мира, то последствия будут минимальными.

А если переместиться в одна тысяча девятисотый год с обретенными способностями? Там я окажусь на распутье. Или помочь революции пройти более бескровно. Или укрепить старый режим, при этом заставив прямо либо исподволь власть улучшить жизнь простого народа.

Можно вернуться в своё время и усилить борьбу с криминальной нечистью. Способности волхва окажутся огромным подспорьем в моей профессии. Можно будет подняться выше и перейти в новый отдел, где фронт работ шире.

«Или…», – вдруг в голову мне пришла новая мысль.

Я вдруг подумал, что обретенная магия поможет на СВО. Только имеющаяся мощь пригодится не в поле, а в местах «повыше». Например, в штабной палатке положительно показавших себя генералов.

«Или у Пригожина», – вновь подумал я.

Командир «Вагнера» в окопах пользовался огромным авторитетом. Если бы его не ликвидировали во время того нелепого показательного вооруженного выступления, то ход войны на Украине мог бы пойти совсем иначе. Увы, но выходка чэвэкашников очень сильно напугала властные структуры. В первую очередь тем, как народ принял марш «Вагнера». А приняли простые люди случившееся очень положительно. Да и не только они. Ни в полиции, ни в армии за исключением небольшого количества злости к «частникам» не было.

Кто-то даже сравнивал Пригожина с Кадыровым. Мол, авторитет и власть у того и другого почти одинаковая. Но при этом имелось одно серьёзное различие. Кадыров авторитетен на Кавказе. За его пределами его власть сильна только при поддержке верховной властью. Такой вот каламбур. Если чисто гипотетически предположить, что бессменный президент горной республики решится на путч, то его поддержат даже не все из земляков. А вот с Пригожиным дело могло повернуться иначе. Его имя было на языке у каждого в России. И звучало оно в большинстве случаев с восторгом и уважением. Вот потому и ликвидировали его экстренно, от греха подальше. Августовский путч из далеких девяностых для действующей власти не страничка из учебника истории, а часть личного. И повторения они точно не захотят.

А жаль. Пригожин успел серьёзно взбаламутить армейское застоявшееся тухлое болото, с обитающими в нём чиновниками в погонах и паркетными генералами. Ему бы побольше поддержки в верхах, ещё несколько серьёзных побед и значительно больше полномочий. И тогда СВО могла так и остаться операцией, а не вылиться в полноценную войну. Этот факт признали даже в Кремле, когда кто-то из тамошних обитателей высказался, мол, сейчас уже и речи нет про спецоперацию, страна полноценно вступила в войну.

Были и другие слухи, оправдывающие странный поступок командира ЧВК. Вроде бы у Пригожина выявили серьёзную неизлечимую болезнь, с которой ему жить оставалось от нескольких месяцев до нескольких лет. Она и стала причиной импульсивности вагнеровского командира. Он поставил всё. И в итоге проиграл в попытке расшевелить вышеупомянутое болото. Но что если он получит пусть не вторую молодость, но прекрасное здоровье? И знания из ближайшего будущего? А ряд врагов, внешних и внутренних, исчезнет благодаря моей помощи?

«Так что, пора прощаться с СССР, где я сделал уже всё, что мог и начать помогать своей стране в ином времени?», – спросил я сам себя… до конца так и не определившись с решением, которое способно изменить жизнь целого государства.

Арсений Громов
Последний шанс Империи. Том первый

Глава 1
ЧУЖОЕ ТЕЛО

В Артиллерийском музее на Кронверке после полуночи было не пусто, как обыкновенно полагают экскурсанты, расходящиеся по домам в шесть, а наоборот – слишком людно: по перекрытиям ходили чужие шаги, отопление разговаривало само с собой за двумя закрытыми дверьми, по высокому окну в коридоре длинно шла гроза, и каждый из этих звуков ложился на правое колено подполковника запаса Волкова, на старую чеченскую контузию, на пустой карман с одиннадцатью тысячами пенсии, на сорокадвухлетнее тело, у которого по всем документам, кроме разве что свидетельства о разводе, ничего важного впереди уже не предполагалось.

Гроза над Невой шла второй час. Свет за высокими окнами вспыхивал коротким лиловым, потом задерживался на неприлично долгую долю секунды, потом уходил совсем, оставляя Волкова в коридоре наедине с тёмными стёклами витрин, в которых он, против воли, отражался каждые десять метров и видел одно и то же: широкие плечи, всё ещё не сдавшие военную осанку; седые виски, отросшие сильнее, чем хотелось бы признаться; глубокие морщины у рта, добытые не возрастом, а тем особым родом упрямства, с каким бывшие командиры разведбатальонов донашивают разводы и пенсии; глаза, в которых уже несколько лет не было вопроса «что дальше», ибо дальше, если по-честному, ничего особенного не предполагалось.

Зал с холодным оружием Волков обходил последним. Не из суеверия – маршрут такой: первый этаж, гардероб, лестница, второй этаж по часовой стрелке, потом обратно мимо артиллерии Тотлебена и фарфора генеральского обихода, и только тогда сюда, к шашкам. Витрины ставили лет пять назад, ещё при его прежнем, до-сторожевом, статусе внештатного консультанта; он ходил между ними с папкой и спорил с реставратором, на каком расстоянии разнести образцы, чтобы посетитель видел разницу между драгунской и казачьей; теперь обходил их без папки и без слов, с одной только связкой ключей на поясе и с пенсионной усталостью, к которой ещё не привык.

Драгунская шашка восемьдесят первого года лежала под стеклом ровно так, как ей и полагалось: косо, лезвием от зрителя, латунный эфес чуть в сторону, ножны рядом, в правом нижнем углу – аккуратная табличка: «Шашка драгунская образца 1881 г. Златоустовская оружейная фабрика, последняя четверть XIX века». В отражении, кроме шашки, опять стоял Волков – и опять выходило что-то не вполне его, оттого что человек, отражающийся ночью в музейном стекле и за плечом которого идёт гроза, обычно не похож сам на себя.

Молния ударила, кажется, прямо над крышей.

Свет погас, потом мигнул, потом погас совсем; сигнализация пискнула один раз – короткое, жалкое, недоумённое «бип» – и захлебнулась. По уставу полагалось сейчас же отойти от витрины, дойти до пульта, доложить дежурному электрику и не делать ничего, чего нельзя было записать в журнал спокойной строкой. Поза «сторож подполковник Волков, заметив отключение электричества, удалился к посту, доложил, ожидал»: он знал её наизусть, исполнял её последние полтора года, и ни разу из неё не сорвался.

В этот раз он почему-то – и почему именно в этот раз, он потом ещё долго будет пытаться понять – поднял стекло.

Поднял аккуратно, как поднимают крышку чужого пианино. Положил на соседнюю витрину, придержал ладонью. Шашка лежала на тёмной ткани, между бирок и табличек. Он не стал брать её по-настоящему: не поднял за рукоять, не перехватил, как держат обнажённое оружие, – только коснулся эфеса голой ладонью, там, где у драгунской шашки делается утолщённая дужка под кольцо.

Эфес был тёплый.

Не должен был быть тёплым ночью, в неотапливаемом зале, при отключённом свете, под захлебнувшейся вентиляцией; он успел подумать ровно эту фразу – «не должен быть тёплым», – и в зале стало бело.

Не светло. Бело. Без стен, без витрины, без своей руки на эфесе, без правого колена, без ноющей боли в пояснице, без шума за окном; и где-то очень далеко, как из соседней квартиры через панель и кафель, кто-то сказал его собственным голосом, тихо и без интонации, одно слово.

– Дурак.

Когда он пришёл в себя, первая мысль была спокойная и почти утешительная: инсульт. Кровоизлияние. Больница. Не дёргаться, проверить речь, проверить пальцы, проверить лицо; если язык слушается – это уже не худший исход, и можно ждать врача, который придёт и что-нибудь сделает. Под ладонью была не больничная простыня, а грубое домотканое бельё, пахнущее чужим мылом, табаком и чем-то ещё, что он не сразу опознал, кажется, мокрой шерстью; за окном кричал человек на языке, которого он не знал, но интонацию которого его голова почему-то почти разбирала; и собственная правая нога, его старая знакомая нога, отслужившая под Грозным и потом в Артиллерийском музее, лежала под одеялом совсем не его – молодая, лёгкая, без ноющего колена, с другим узлом сухожилий, с другой плотностью мышцы в голени.

Версия инсульта посыпалась на втором вдохе, ибо инсульт не превращает старое тело в молодое; инсульт, наоборот, делает тело старее самого себя, и Волков знал это по соседям по подъезду и по двум знакомым из штаба округа.

Версия сна посыпалась на третьем, оттого что сон не пахнет.

Он лежал, не открывая глаз, минуты три или четыре – не из храбрости и не из страха, а из старой привычки сначала собрать обстановку, а потом уже подниматься; так делали в ночь перед колонной, так делали после контузии. Звуки: за окном – улица, не петербургская, не московская, не та, что он знал бы; чьи-то деревянные колёса по мощёной мостовой; человек, прокричавший что-то по-китайски и сразу замолчавший. Запахи: грубое бельё, дешёвый табак, пыль, керосиновая лампа, которая, кажется, тут и не нужна была сегодня, ибо в комнате стоял дневной свет; ещё – чужое мужское тело, не очень старательно вымытое перед сном, без современного дезодоранта, без шампуня, без следа того привычного набора мыла, одеколона и аптечной дряни, к которому человек привыкает за сорок лет, не замечая. Он открыл глаза.

Потолок был выбелен извёсткой. Не побелка девяностых, не натяжная плёнка, не плитка позднесоветского ремонта – сплошная, чуть неровная, с одной серой подтёкой в углу извёстка по дранке, какую он последний раз видел в деревенском доме у бабушки в семидесятых. Слева стояла железная кровать с шарами на спинке. На стене висел портрет – литография, тёмная, в простой раме: государь Николай Александрович, в мундире, с бородой, с орденом Андрея, с двумя строчками подписи внизу. На комоде поодаль лежали офицерская фуражка с тёмно-зелёной тульей, кобура, портупея, аккуратно разложенная по форме, и шашка – не та драгунская, а другая, с другим эфесом и другим темляком.

Стоп. Не гони.

Он приподнялся на локте. Локоть слушался. Запястья работали. Пальцы все десять. Молодое тело отзывалось на каждое движение со звонкостью, какой его собственное не отзывалось уже лет пятнадцать. Он сел, спустил ноги на пол. Пол был дощатый, холодный. Он медленно встал, прошёл два шага к окну. Колено – то самое, в которое он последние десять лет вставлял эспандеры, мази, утреннюю гимнастику и вечный полудиалог «терпеть или не терпеть», – колено было просто колено. Без боли. Без воспоминания о боли.

В стекле он увидел не себя – точнее, не того себя. Лицо, которое отразилось ему навстречу, было моложе его лет на четырнадцать или пятнадцать, бритое до синевы, с пшеничными бровями, тёмными глазами, скулой, какой он никогда у себя не видел; на верхней губе пробивалась короткая щётка усов, как у молодого офицера, ещё не решившего, отращивать их или нет. Он поднёс ладонь – чужую, без шрама на тыльной стороне, оставшегося у него после грозненской больницы, – и провёл по щеке. Кожа была своя, в том простом, бытовом смысле, в каком лицо принадлежит тому, кто его сейчас носит; но это было не то лицо, которое по всем документам Волков обязан был утром показать дежурному смены.

На комоде, рядом с фуражкой, лежал помятый листок отрывного календаря.

Календарь был не привычный, с воскресеньем красным; дни шли в столбик, мелким шрифтом, с указанием святых; сверху стояло «Сентябрь, 1903». В отрывной части – число «12», пятница, день мученика Автонома.

Он постоял ещё секунду – может быть, три; в любом случае дольше, чем имел право, ведь человек, у которого в зеркале не его собственное лицо, не должен стоять долго. Потом тихо проговорил вслух, чтобы услышать, какой у него теперь голос:

– Двенадцатое сентября третьего года.

Голос был молодой, ровный, чуть выше его, без той прокуренной хрипотцы, какую он последние лет двадцать донашивал по будним. Голос знал слово «третьего года» так, как его знают только в полку, где год называют без сотен.

Он успел ещё подумать: если сейчас за дверью спросят «барин не изволили вставать?», то это уже не сон.

За дверью негромко спросили:

– Ваше благородие, к чаю прикажете подавать сейчас?

– Сейчас, – ответил он; ответил, кажется, правильно.

По крайней мере, шагов за дверью не прибавилось, не проявилось ни тревоги, ни недоумения, какие появились бы, если бы он выдал интонацией что-то совсем чужое. Денщик – а это, очевидно, был денщик, ведь иной мужской голос в офицерской квартире начала века в этот час и в такой формуле не появлялся, – отошёл; негромко скрипнула половица, дальше скрипнула вторая, и через минуту в коридоре глухо звякнула посуда.

Волков постоял посреди комнаты ещё столько, сколько ему нужно было, чтобы перестать думать о теле, и начал думать о деле.

Думать о деле на бабушкиной кухне, ставшей после смерти деда вдруг чужой и непонятной, он научился в семь лет; в Чечне в девяносто шестом – ещё лучше; здесь это умение понадобилось ему в полном объёме впервые за десять лет.

Первое: одеться. Мундир висел на стуле – не парадный, повседневный, тёмно-зелёный, с двумя просветами и с одной звёздочкой; одна звёздочка на двух просветах нашей старой системы означала штабс-капитана, и Волков, разглядывая чужой китель с близкого расстояния как разглядывают карту, удерживал на лице ровно то выражение, какое имел бы любой утренний человек, обнаруживший на стуле собственную одежду. Сапоги – высокие, с потёртой кожей, сменённые подмётки. Портупея. Шашка на тонком ремне. Бумаги, аккуратно сложенные на комоде поверх другой, потолще, бумажной пачки. Оделся он медленно, без суеты, застёгивал сапоги так, как когда-то его в училище учил один тверской майор, пока в голове по второму разу складывалась простая фраза: «Двенадцатое сентября тысяча девятьсот третьего года, Порт-Артур».

Двенадцатое сентября тысяча девятьсот третьего года – это четыре с половиной месяца до той ночи, когда японские миноносцы атакуют рейд.

Он знал это так же твёрдо, как знал свой домашний адрес в Купчино, и от этого знания внутри стало холодно, как ни в Чечне, ни в музее, ни на разводе никогда не бывало.

Чай он пил быстро, не садясь. Денщик – пожилой уже, лет за пятьдесят, с круглым лицом и аккуратно подстриженной бородкой, в серой форменной рубахе и с полотенцем через плечо – поставил перед ним стакан, отступил на шаг, сложил руки за спиной и выжидал. Звали его, насколько Волков успел разобрать по короткой подписи в одной из бумаг, Семёном. Он кивнул в ту сторону, где должно было быть лицо денщика, и сказал:

– Я выйду на полчаса.

– Слушаюсь, ваше благородие.

«Ваше благородие». Произнесено было так, как произносят давно привычное слово в семье, где никто ему уже не удивляется. Волков услышал в нём не игру, а ткань.

Улица за дверью оказалась короткой, кривой, утоптанной до глины – одна из боковых улочек Тигрового хвоста, в пяти минутах ходу от плаца 25-го полка; справа, в просвете между двумя одноэтажными мазанками, виднелся склон сопки и за ним – синий, очень яркий, какой-то неправильно южный воздух, в котором плавал лёгкий запах моря, угля и пряной восточной кухни. Слева – забор из жердей, за забором – крыши рикш. По улице шёл китайский мальчишка с корзиной, в синей куртке, с длинной косичкой; он прошёл мимо Волкова, не подняв глаз, ибо выходящий из офицерской квартиры русский офицер в это утро его не интересовал.

Волков смотрел в уходящую спину мальчишки и ловил себя на том, что считает.

Считал даты. Считал расстояние до Цзиньчжоу. Считал время до первого штурма и до того дня, когда крепость потеряет единственного человека, без которого у неё уже не будет обороны.

Не гони.

На углу, где улица упиралась в более широкую – мощёную, по правой стороне с китайской лавкой, по левой с офицерским собранием, – стоял фонарь. Старый, уличный, на чугунном столбе. У фонаря возился фонарщик: ничего не зажигал, протирал стекло. День был ясный, ветреный, чуть прохладный для Маньчжурии в сентябре. По мостовой проехала рикша, потом другая. У собрания скучал часовой – солдат низкого роста, в фуражке с белым чехлом, с винтовкой Мосина у ноги. Волков прошёл мимо него, и часовой отдал ему честь. Он ответил – рука сделала это раньше него, раньше, чем он успел подумать «я не имею права отвечать на воинское приветствие чужой рукой», раньше, чем он успел сообразить, что вообще-то он подполковник запаса и в своём теле шестьдесят третьего года последний раз приветствие отдавал в две тысячи третьем. Тело было не его. Но оно знало, как отдают честь в строю, как держат локоть, как смотрят при этом мимо лица, в воротник; и тот, кто сидел внутри этого тела, мог только удивиться, насколько чужая мышечная память совпадает с его собственной.

Он дошёл до угла, остановился у витрины китайской лавки, оглядел отражение. В витрине стоял молодой штабс-капитан 25-го Восточно-Сибирского стрелкового полка – Волков узнал петлицы и шифровку, видел такие на старых фотографиях – с прямой спиной, с короткой светлой щётиной над губой, с тёмными глазами усталого, но ещё не сломленного человека. Постоял ещё минуту. Потом повернулся и пошёл обратно.

Двенадцатое сентября третьего года, четыре с половиной месяца до войны.

Семён унёс стакан, бросил через плечо короткое «не угодно ли ещё», без звука удалился на кухню. Волков закрыл за собой дверь комнаты.

Бумаг на комоде было больше, чем казалось из постели. Он разложил их по столу, по простой методе, какой его в девяносто пятом обучил один очень тщательный начальник штаба: справа – служебное, слева – личное, посередине – то, что нужно перечитать дважды.

Послужной список лежал сверху. Лист плотной голубоватой бумаги, фиолетовые чернила, подписи: «Волков Дмитрий Алексеевич, штабс-капитан, тысяча восемьсот семьдесят пятого года рождения, дворянин Тверской губернии, сын мирового судьи; в службу вступил тысяча восемьсот девяносто третьего, окончил Павловское военное училище по первому разряду тысяча восемьсот девяносто пятого, в полку с тысяча восемьсот девяносто шестого; в командировках, в особых поручениях не состоял; в делах против неприятеля не был. Холост. Вдов. Имел дочь…»

Волков остановил палец на этой строчке.

Дальше шла запись более короткая, чем хотелось бы любому человеку, читающему её про другого человека: цифра, тире, цифра, формула «умерла», без подробностей. Он не стал читать дальше. Не из деликатности – на это право у него в чужом теле уже было, ведь чужое горе во вверенном ему теле всё равно становилось теперь его собственным, – а просто оттого, что подробности он добудет, когда будет время.