Текст книги ""Фантастика 2026-176". Компиляия. Книги 1-30 (СИ)"

Автор книги: Михаил Баковец

Глава 9
Абордажа не будет

Так пролежал он почти неделю. В бреду, в горячке, то проваливаясь в темноту, то выныривая на поверхность. Анна почти не отходила. Меняла компрессы, поила с ложки, делала уколы – антибиотики кололи дважды в день, и они, вместе с её упрямством, вытащили его с того света. На пятый день жар спал. На шестой он уже сидел в постели. А на седьмой – вышел на балкон.

Внизу всё жило привычной жизнью. Дымили трубы мастерских, на плацу маршировали бойцы, у причалов покачивались лодки. И кое-что новое: на стапелях, заложенный у самой воды, темнел остов будущего корабля. Судя по размерам – самый маленький, разведчик. Первый из тех, что должны были стать новым флотом.

А новостей было много. Анна рассказывала ему что-то, пока он лежал в бреду, но всё это воспринималось как через мутную призму – искажённо, обрывочно, неинтересно. Теперь же, сидя на табуретке и подставив лицо солнцу, он с удовольствием слушал всё заново. Анна сидела рядом, чинила его рубаху и говорила.

Первое и основное – пленный римский офицер. Тот с которым Сергей дрался на ножах. Он оказался не просто командиром кавалерии. Это был стратиг фемы Климата – военный губернатор всех византийских владений в Крыму. Второй человек после наместника Херсонеса, а по военной линии – и первый. Имперская аристократия в третьем поколении, дальний родственник семьи Фок, лично знакомый с василевсом.

Наученные опытом игры в дипломатию – как старым миром, так уже и здесь, – с ним не церемонились. Иглы под ногти, пакет на голову – зашли как здрасьте. Стратиг держался недолго. Рассказал всё и даже больше чем всё. Под конец даже начал придумывать – лишь бы не пытали. Его слова проверили, перепроверили через других пленных, и картина вырисовывалась безрадостная. Империя готовила большую войну. И то, что случилось под городком, было лишь пробным ударом. Попыткой выведать секрет гремящего оружия, или хотя бы научиться ему противодействовать.

Новость номер два. К ним на службу прибыли ещё два варяжских ярла, тоже сбежавшие от нападок римлян. Вместе с семьями, кораблями и скарбом. Потрёпанные, потерявшие земли, но воинов, готовых встать под ружьё, у них было гораздо больше, чем у первого Ульфа, – почти три сотни отъявленных головорезов, прошедших через десятки и сотни битв. Их приодели, выдав трофеи из последних, и распределили между всеми тремя полками, не только заместив потери, но даже с небольшим приростом. Теперь «Волчий», «Новороссийский» и «Владимировский» снова были укомплектованы до штатной численности.

Из Киева Владимир прислал три десятка сирот вперемешку с детьми своего окружения. Все они хотели знаний, ведь девятиэтажка стала чем-то вроде МГУ или МГИМО в старом мире. Тем, что ребёнок обучается в каменной крепости, гордились, хвастались и боролись за место в учебном классе. Это было престижно. Это давало будущее.

В-третьих, а может, и во-первых, поправлялся Володя. Ранение его было серьёзнее, чем у Сергея, но организм молодой, справился, хоть и не без помощи современных лекарств. О том, что будет, когда закончатся антибиотики, Сергей старался не думать, и на то что они смогут сами что-то синтезировать, надежд не питал. У них был микробиолог – один из гражданских из второго подъезда. Когда его спросили про пенициллин, он прямо, без обиняков, зарезал их мечты. Теоретически, сказал тот, технология выглядит просто: дать хлебу заплесневеть, выделить сине-зелёную плесень, вырастить её в питательном бульоне. На практике – кошмар.

Нужен правильный штамм – из сотен видов плесени только некоторые производят пенициллин в ощутимых количествах. Просто хлебная плесень может быть бесполезной или даже токсичной. Нужна стерильность – весь процесс, от глиняных плошек до ферментации, должен быть стерильным, иначе вместо пенициллина вырастет что угодно, включая смертельно опасные грибки. В десятом веке это почти недостижимо. Нужна ферментация – жидкий питательный бульон, аэрация, насосы, фильтры. Нужно выделение – пенициллин очень нестабилен, его нужно экстрагировать органическими растворителями при низкой температуре, а холодильников у них нет. И, наконец, дозировка и безопасность: неочищенный бульон содержит кучу токсинов, инъекция вызовет анафилактический шок, а приём внутрь бесполезен – пенициллин разрушается кислотой желудка.

Так что вердикт был неутешительным. Можно попытаться получить несколько доз неочищенного препарата для спасения одного умирающего, но для массового лечения раненых это не годится. Даже в полевых условиях двадцатого века это было сложной задачей. Здесь – почти невозможной.

Так что Сергей понимал – те лекарства что пошли на него, не достанутся кому-то другому, возможно его сыну.

Позже, когда они сидели с Анной вечером на кухне и разговаривали, речь зашла о мироустройстве. Сергей посетовал, что с такой интенсивностью боевых действий нормальный мир они построят очень не скоро, а нормальной жизнью – вообще непонятно, заживут или нет.

– А что для тебя нормальная жизнь? – спросила Анна.

Сергей задумался. Потом сказал:

– Такая, чтобы не переживать за детей. За их будущее.

Анна улыбнулась – мягко, понимающе.

– А там, в том, прошлом, думаешь, нормальная, отличная от этой, жизнь?

Сергей пожал плечами. Анна продолжила:

– Да, за счёт технологий может показаться, что отличная. Но на самом деле – не так. Не совсем так. Люди не меняются, что в десятом веке, что в двадцать первом. Вот что ты можешь сказать про здешних князей? Какие они как люди? Смог бы ты подружиться хоть с кем-то из них?

Сергей задумался, потом ответил:

– Вряд ли.

– А там, там мог бы? С мэром, депутатом?

Тут Сергей ответил уверенно:

– Нет.

– Ну вот ты и ответил на свой вопрос. Все войны развязывают те, кто у кормушек, борясь за эти самые кормушки. Третьего не дано. Да и вообще, если человек реально тянется во власть, значит он дозрел, в нём выгорело всё то, что мы называем совестью. Да, они говорят красивые слова, могут вести за собой народ, но сами по себе они уже не нормальные – власть, и даже просто стремление к ней, кардинально изменили их.

Сергей перебил:

– Но не все же такие?

Анна согласилась.

– Да, не все. Только исключения подтверждают правила, сам же знаешь. Здесь, в этом времени, всё даже честнее в каком-то смысле. Здесь никто не притворяется. Здесь война – это война, а мир – это мир. И те, кто рвётся к власти, не скрывают, зачем они это делают. Это там, в будущем, всё завуалировано красивыми словами про демократию и права человека. А здесь – проще. Здесь всё видно. И поэтому, может быть, даже легче. Потому что знаешь, чего ждать.

Сергей долго молчал, глядя на огонёк свечи. Потом вдруг нахмурился и спросил:

– Но как тогда быть с генералом? Он ведь тоже власть?

Анна покачала головой.

– Нет, Серёж. Он – лидер. Тот, кого выбрали мы сами. Власть и лидерство – это разные понятия, в самой своей сути. Власть берут, лидерство – отдают. Власть держится на страхе и подчинении. Лидерство – на доверии. Генерал не рвался командовать, не расчищал себе место локтями. Его выбрали мы, потому что поняли: он справится. Он не властвует над нами – он ведёт. И пока он чувствует эту грань, пока не переступает её – он остаётся лидером. Как только переступит – станет властью. Со всеми вытекающими.

Сергей снова замолчал, глядя на огонёк свечи. Потом усмехнулся.

– Значит, мы просто строим ту же самую систему, только на тысячу лет раньше?

– Может быть. А может, и нет. Может, у нас получится иначе. Мы же помним, как было там. Может, это нам поможет не повторить ошибок.

– Хотелось бы верить.

А утром пришло известие, что у берегов Херсонеса собирается римский флот. Владимир, чьи дозорные ладьи заметили скопление вражеских вымпелов, очень жаждал получить поддержку от союзников. Гонец, молодой парень с княжеским стягом за спиной, загнал коня и чуть не погиб сам, неся эту весть. Сергей, сидевший на своей балконной табуретке с кружкой пшеничного кофе, услышал новость от Анны и выругался. Что им, неймется, что ли? Только-только разобрались с одной засадой, только-только похоронили пацанов – и вот опять. Римляне словно не знали усталости.

Но, выругавшись, он вдруг поймал себя на мысли, что злость эта какая-то неполная. Что под ней, на самом дне, шевелится что-то похожее на азарт. Он устал. Устал от лежания на диване, от балконной табуретки, от вынужденного безделья. Плечо ещё ныло, рука слушалась плохо, но в целом он чувствовал себя уже вполне боеспособным. Хотелось пожить по-человечески. Чтобы свобода, ветер, грохот пушек.

Да и морской бой – это совсем не то, что сухопутный. На земле римляне ещё могли что-то противопоставить – те же широкие щиты, конницу, дисциплину. На море же преимущество девятиэтажников было фатальным для противника. Скорость, манёвренность и главное – огневая мощь. Драккары и дромоны Новороссийска были вооружены пушками, которых не имел ни один флот этого времени. Это как на танке против трактора – примерно такое соотношение. Один залп картечью мог смести с палубы половину экипажа, а ядро – пробить борт. Римские корабли, даже самые большие, не были рассчитаны на такой удар.

Поэтому, не дожидаясь, пока его позовут, Сергей поднялся, натянул чистую рубаху, поплевал на торчащие дыбом волосы, и поднялся к генералу.

Максимов не возражал. Поинтересовался только здоровьем – так, для проформы, потому что видел: перед ним стоит не больной, а человек, который уже всё для себя решил. И сказал, что выходят через четыре часа тремя дромонами и парой экспериментальных драккаров, почти без десанта, но с упором на огневую мощь: носовые и кормовые стомиллиметровки, бортовые шестидесятки, вертлюжные пищали и ракетные установки. Дромоны же обычные, несущие и приличное количество бойцов, и максимально вооруженные огнестрелом.

Сергей понимал такую тактику. Драккары быстрее, маневреннее, они должны были первыми ворваться в строй врага, расстрелять самые опасные цели и связать противника боем. Дромоны, более вместительные, но медлительные, подойдут следом, и высадят десант – если дело дойдёт до абордажа. А если нет – добьют уцелевших с дистанции. Всё просто. Всё, как они уже делали не раз.

А то, что ромеев надо окоротить, – тут и речи нет. Надо обязательно. Иначе они, почувствовав слабину, попрут снова. И тогда уже не отобьёшься.

Так что получив от генерала «благословение», Сергей вышел и направился к себе.

Собирался долго. Анна всё переживала, как он со своим плечом – рана ещё не зажила толком, рука слушалась плохо, и каждое резкое движение отдавалось болью. Она не спорила, не уговаривала остаться – понимала, что надо, да и не удержишь его. Он упрямый: если что в голову вбил – не разубедишь. Только вздыхала, глядя, как он затягивает ремни, и молча проверяла, хорошо ли перевязана рана под кольчугой.

Когда всё было готово, он поцеловал её в лоб, задержал губы на секунду дольше обычного, и вышел.

До причала шёл пешком, почти не обращая внимания на окружающее. Все было обычно, привычно, не интересно.

И тут, у самого трапа флагманского дромона, он увидел генерала.

Максимов стоял на корме и смотрел в море.

Сергей подошёл, Максимов повернулся, поймал его удивлённый взгляд и усмехнулся.

– А что, капитан? Я тоже засиделся. Проветрюсь.

Сергей хотел что-то сказать – про возраст, про риск, про то, что генералу нечего делать в морском бою, когда есть Бородин, Дронов и он сам, – но осёкся. В конце концов, Максимов имел право. Он их лидер. Он провёл их через всё. И если старый генерал хотел лично увидеть, как горят римские корабли, – кто мог ему запретить?

Ветер был попутный. Свежий, ровный норд-ост, какие часто дуют в этих краях осенью и зимой, но сейчас, в разгар сезона, он словно специально подгадал для них. Паруса трёх дромонов и двух драккаров надулись тугими, белыми пузырями, и эскадра, разрезая форштевнями воду, помчалась на запад. Расстояние до Херсонеса по морю составляло около двухсот пятидесяти километров. При попутном ветре, дающем скорость в восемь-девять узлов, на переход требовалось около пятнадцати-семнадцати часов чистого хода. Вышли они в полдень, и уже к рассвету следующего дня, когда небо на востоке только начало сереть, впереди показался знакомый берег.

Сергей, успевший подремать прямо на палубе, уже привычно завернувшись в плащ, проснулся от перемены в гуле корабля – паруса заполоскали, меняя галс. Он встал, потрогал плечо – рана ныла, но уже не так сильно, – и поднялся на нос. Там, у самого форштевня, Максимов и Бородин, как два каменных изваяния, замерли, прильнув к биноклям.

– Что видно? – спросил Сергей, подходя.

Бородин, не оборачиваясь, молча протянул ему свой бинокль. Сергей взял, поднёс к глазам, подкрутил резкость. Утренняя дымка ещё стелилась над водой, но видимость уже была хорошей. Он увидел лес мачт. Куча парусов, белых, полосатых, красных – целый город на воде, растянувшийся вдоль берега от самой гавани Херсонеса до мыса. Он начал считать: десяток, два, три… На четвёртом десятке сбился, понимая что это даже не эскадра, а целый флот. Похоже византийцы собрали всё что только можно было найти в этих водах.

– Это что, всё римляне? – спросил он, опуская бинокль.

Генерал кивнул, не оборачиваясь.

– Скорее всего. Наш Севастополь пришли отбивать.

Сергей перевёл взгляд на берег, где над древними стенами Херсонеса развевался княжеский стяг. Город, взятый без единого выстрела, теперь должен был стать полем боя. Он посмотрел на эту армаду, на десятки кораблей, накапливающихся у входа в бухту, и спросил, не дождавшись продолжения:

– И что?

Генерал выпрямился, передал бинокль обратно Бородину, хмыкнул и сунул в рот пустую трубку.

– Ничего. Хрен им, а не город русских моряков. Бородин, спустить флаги, командуй боевую готовность. Играем по плану «Альфа».

На счет флагов Сергей понял, это чтобы не пугать раньше времени, а вот про альфу переспросил:

– Альфа?

Генерал кивнул:

– Ага.

Сергей мысленно посетовал на свою недалекость. Мог бы и догадаться, что без чёткого плана Максимов в море не выйдет. На всякий случай уточнил:

– Альфа – это как?

Ответил Бородин, не отрываясь от бинокля. Голос его прозвучал буднично, словно речь шла о погоде:

– Не как, а кто. Мы – Альфа в этих водах. Акулы. Альфа-самцы, если так понятнее.

Сергей моргнул, переваривая услышанное. Потом махнул биноклем в сторону римского флота, темневшего на горизонте:

– А они?

Генерал вынул изо рта пустую трубку, посмотрел на Сергея и с абсолютно серьёзным лицом, хотя в глазах вовсю плясали смешинки, ответил:

– А они – нет.

Повисла короткая пауза. Сергей перевёл взгляд с генерала на Бородина, потом обратно. Хмыкнул. Напряжение, копившееся с самого утра, вдруг ослабло, отпустило. Он покачал головой и снова поднёс бинокль к глазам.

Биноклей у римлян не было. Их наблюдатели на мачтах полагались на собственные глаза, а глаза в утренней дымке видели плохо. Поэтому заметили они приближающуюся угрозу гораздо позже, чем следовало бы. Когда же заметили – на палубах засуетились, забегали. Начали передавать сигналы рогами и флагами. От общего строя отделились несколько кораблей – пять, нет, уже семь – и начали разворачиваться навстречу. Дозорный отряд. Легкие, быстрые галеры, вооруженные таранами и лучниками. Они выстраивались в линию, готовясь к атаке.

Девятиэтажники не отвечали. Ни сигналов, ни флагов – только размеренный, тяжелый гул, который разносился над водой. Это, для психологического давления, забили барабаны.

На всех пяти судах – на трех дромонах, грузно осевших под тяжестью десанта, и на двух стремительных драккарах – барабанщики задавали один и тот же ритм. Они били синхронно, словно соединенные невидимыми нитями, и их дробь, точная как метроном, отражалась от воды и неслась к врагу. Драккары чуть выдвинулись вперед, как два клыка перед прыжком, дромоны держались позади, образуя полумесяц.

Без лишней суеты, без криков. Только барабаны, вой ветра и плеск воды.

Пушкари стояли у орудий. Ядра уже были забиты в стволы, картечь лежала в зарядных ящиках. Расчеты ждали. Стрелки с мушкетами заняли позиции вдоль бортов. Абордажные команды – отборные дружинники – проверяли мечи и топоры.

Римские галеры приближались. Уже было видно, как на их носах лучники натягивают тетивы, как офицеры в блестящих шлемах выкрикивают команды. Они ещё не знали, с кем имеют дело. Они видели пять кораблей против своих сорока и, наверное, уже праздновали победу.

Сергей стоял на носу флагманского дромона и смотрел, как сокращается дистанция. Триста метров. Двести пятьдесят. Двести. Он знал, что римляне ждут абордажа – это их тактика, их школа. Но сегодня абордажа не будет. Сегодня будут пушки.

Глава 10
Морской бой

Галеры передового отряда в количестве семи штук шли красиво. Что-что, а подать себя римляне умели. Обитые медью форштевни рассекали воду, оставляя пенные буруны. Гребцы налегали на вёсла, и длинные, узкие корпуса кораблей летели вперёд, словно гончие, спущенные с поводка.

Сергей стоял на носу флагманского дромона, рядом с орудиями, возле которых замерли пушкари, ожидая приказа. Бородин, опуская бинокль, бросил отрывисто:

– Дистанция двести пятьдесят. Огонь по готовности.

Два носовых орудия ударили почти одновременно. Дромон вздрогнул, палуба дернулась, и Сергей, вцепившись в поручень, увидел несущиеся к цели ядра.

Первое, выпущенное из стомиллиметровки, вошло в борт головной галеры чуть ниже ватерлинии, на самой кромке. Доски лопнули с таким треском, что перекрыли пушечный грохот, и в открывшуюся пробоину тут же хлынула вода. Галера сразу осела на правый борт, теряя ход. Гребцы, прикованные к банкам, закричали от ужаса. Второе ядро, шестидесятка, ударило чуть выше, снесло край фальшборта и разворотило корму. Перебитое у основания рулевое весло, беспомощно закачалось на волне.

– Хорошо, – выдохнул кто-то из пушкарей, но Сергей уже перевёл взгляд на драккары, которые вырвались вперед словно два морских хищника, почуявших кровь. На носу первого, прильнув к ракетным направляющим, орудовал Дронов. Его рослая фигура была видна даже отсюда – он что-то кричал, размахивая руками, и в следующую секунду с направляющих сорвались две ракеты. Огненные дуги прочертили небо и врезались в свернутые паруса второй и третьей галер. Сухая парусина вспыхнула мгновенно – пламя, подхваченное ветром, рванулось вверх, кидаясь на мачты, снасти, реи. Люди на палубах заметались, превращаясь в живые факелы. Кто-то прыгал за борт, кто-то катался по доскам, пытаясь сбить огонь, но смесь, прилипавшая ко всему чего касалась, не гасилась водой.

Второй драккар, тот, что шёл правее, под командованием капитана третьего ранга Гаврилова, дал залп картечью с полусотни метров. Три орудия правого борта выплюнули рубленое железо, и четвёртая галера, пытавшаяся развернуться, получила весь заряд в борт. Щиты, которыми прикрывались лучники, мгновенно превратились в труху. Передние ряды гребцов посекло до состояния безымянных туш. Галера потеряла управление, её развернуло, и следующая ракета довершила дело: парус вспыхнул, и через минуту корабль превратился в пылающий остов.

– Пятая уходит, – негромко сказал Бородин, и Сергей, поднеся бинокль, увидел: да, пятая галера, единственная из всего отряда, развернулась и пыталась бежать. Её капитан, видимо, сообразил, что дело плохо, и решил спасать корабль. Но не успел. Флагманский дромон, перезарядив орудия, дал ещё один залп, и оба ядра легли точно в корму. Разнесло рулевое весло, и навылет пробило борт. Галера, клюнув носом, начала заваливаться на бок, и люди посыпались с неё в воду, как горох.

Шестая и седьмая галеры, оказавшиеся ближе всех к драккарам, попытались принять бой. Лучники на их носах дали залп – стрелы взмыли в небо и застучали по палубе. Одна вонзилась в планширь в двух шагах от Сергея, другая пробила плечо пушкарю – тот, вскрикнув, отшатнулся, но устоял.

Дронов, выругавшись, скомандовал зарядить картечь, и уже через минуту рявкнули орудия левого борта. Шестая галера, та, что шла ближе, получила весь заряд в носовую часть, одним махом лишившись бронзового орла – его просто срезало под корень. Мачта, перебитая у основания, рухнула на палубу, ломая вёсла. Седьмую добивали мушкетёры, в первую очередь выбивая офицеров и рулевых. Последний офицер, в шлеме с алым плюмажем, пытался что-то кричать, размахивая мечом, но пуля попала ему в горло, и он рухнул на палубу, заливая доски кровью. Галера, потеряв управление, по инерции врезалась в уже горящую третью, и пламя перекинулось на неё.

Через четверть часа всё было кончено. Семь галер – семь кораблей, ещё недавно бывших гордостью империи, – превратились в горящие обломки, дрейфующие по волнам. Крики тонущих смешивались с треском пламени, и ветер нёс этот звук к основному флоту, где уже начинали понимать: что-то пошло не так. Сергей опустил бинокль и посмотрел на генерала, тот, не отрываясь от бинокля, коротко бросил:

– Поднять флаги.

И на всех пяти кораблях, на мачты, до того голые, поползли вверх белые полотнища с синими косыми крестами.

Реакция последовала незамедлительно. Девятиэтажники, опьяненные легкой победой и жаждой еще большей крови, встретили флаг дружным рёвом. Римляне же засуетились, – косой Андреевский крест они уже знали, и догадывались что теперь будет. Сергей не мог читать мысли, но предполагал что римские командиры, да и все остальные, глядя на их пятерку, возможно, впервые усомнились в своей победе.

Барабаны забили громче. Дробь разнеслась над водой, и эскадра, повинуясь единому ритму и сигналам флажками, начала разворот. Драккары так и шли на флангах, чуть обгоняя. Дромоны, более тяжёлые и медленные, держались в центре, прикрывая друг друга.

Римляне опешили. Их флот, сначала дрогнув, вроде как замешкавшись, начал смыкать строй. Три десятка кораблей – дромоны, хеландии, несколько тяжёлых грузовых судов, переполненных десантом, – двинулись вперёд, выстраиваясь в неровную, но должную выглядеть грозно стену. Сергей подумал что командующий, наверняка опытный морской волк, видимо, решил, что единственный способ справиться с этими безумцами – задавить массой. Подойти вплотную, взять на абордаж, смять числом.

Примерно как те элитные воины что сидели в городке ловушке.

Но он не учёл одного. У него не было ни бинокля, ни радио. Приказы передавались рогами и флагами, и пока сигнальщики на мачтах выкрикивали команды, пока капитаны на местах их разбирали, проходили минуты. Связь запаздывала. Строй плыл. Корабли сталкивались, цеплялись вёслами, ломали друг другу борта. Задние напирали на передних, передние пытались развернуться, и в этой мешанине хаос нарастал с каждым мгновением.

А эскадра Сергея, наоборот, действовала как единый организм. Драккары и дромоны, сохраняя строй полумесяца, убрали паруса, и начали отходить, не позволяя римлянам приблизиться на дистанцию абордажа. И с каждой минутой этого манёвра расстояние между ними и врагом сокращалось ровно настолько, насколько было нужно пушкарям.

Первым ударил драккар Дронова. Стомиллиметровка на его носу изрыгнула столб белого дыма, и тяжёлое ядро понеслось к флагманскому дромону римлян. Сергей, прильнув к биноклю, увидел, как оно врезалось в кормовую надстройку – туда, где на высоком помосте беспечно стоял какой-то расфуфыренный тип в окружении офицеров. Фигуры людей разметало в стороны, и надстройка, накренившись, рухнула в море, увлекая за собой и расфуфыренного, и рулевые вёсла. Флагманский дромон, оставшись без управления, начал разворачиваться лагом к волне, и его тут же накрыл второй залп – уже с дромона Бородина. Ядро пробило борт ниже ватерлинии, и корабль начал крениться на бок.

– Есть! – выкрикнул кто-то за спиной, но Сергей уже перевёл взгляд на второй драккар.

Гаврилов, командовавший им, подвёл свой корабль почти на триста метров к гуще римского строя и дал залп зажигательными ракетами. Три огненные дуги прочертили небо и врезались в паруса сразу двух хеландий. Ткань загорелась, пламя, подхваченное ветром, рванулось вверх, пожирая мачты, снасти, реи. Горящие обрывки парусов падали на палубы, поджигая просмолённые канаты, деревянные надстройки, приготовленные для штурма лестницы. Команды бросались тушить огонь, но вода, которую они лили из вёдер, только разносила горящую смесь, распространяя огонь дальше.

А дальше начался тир. Преимущество было настолько значительным, что Серегй подумал будь здесь не сорок кораблей, а сто сорок, итог получился бы таким же.

Пушки били без остановки. Шестидесятки, более скорострельные, работали по готовности. Их ядра пробивали борта, ломали шпангоуты, калечили гребцов, сидевших на банках. Стомиллиметровки, перезаряжавшиеся медленнее, били реже, но каждый их выстрел был смертелен. Одно ядро, пущенное с флагманского дромона, попало в носовую часть римского корабля, таранившего соседа, и снесло форштевень. Второе, ударившее с драккара Дронова, разворотило борт ещё одного дромона, и тот, накренившись, начал зачерпывать воду.

Ракеты уходили в небо одна за другой. Дронов, стоя на носу своего драккара, орал что-то, размахивая фитилём, и его ракетчики, мокрые от пота, работали как заведённые. Дым от запусков окутывал корабль, и в этом дыму, как призраки, мелькали фигуры людей. Каждая ракета находила цель – промахнуться по такой массе кораблей было почти невозможно. Пожары возникали сразу в нескольких местах, и теперь уже не отдельные суда, а целые группы кораблей превращались в огненные острова. Дым, чёрный и жирный, застилал горизонт.

Сергей смотрел на это и радовался что не проспал, и принял участие в «параде». Если бы он пропустил такое зрелище, век бы себе не простил. Колян, встав чуть с краю, увлечённо снимал на телефон. Держа его двумя руками, он водил объективом, стараясь захватить всю панораму: дымы, горящие остовы, тонущие обломки.

– Ты чего это? – спросил Сергей, покосившись на него.

Колян, не отрываясь от экрана, ответил:

– Для потомков снимаю, чтобы знали, как мы тут ромеев в бараний рог скрутили. А то вырастут наши дети, скажут: «Батя, а как вы там воевали?» А я им – вот, кино. Наслаждайтесь, даже в цвете.

Сергей хмыкнул:

– Думаешь, доживёт твой телефон до потомков?

– А что ему будет?

Сергей покачал головой, но про себя подумал, что Колян, пожалуй, прав. Про потомков он не думал, но вот показать Анне, почему бы и нет? А то она переживает, а тут глянет на эту эпичную битву, убедится как всё просто, и успокоится.

Хотя, конечно, на эпичную битву это совсем не походило. По сути – тупо избиение. Римляне, как стадо баранов на забое, мечущееся среди огня и грохота. Их флот, собранный для реванша в Херсонесе, погибал в огне, и с ним гибла их уверенность в своём превосходстве. А пять кораблей под Андреевским флагом, не потеряв ни одного вымпела, спокойно работали веслами, оставляя за кормой догорающие остовы.

Несмотря на выбранный путь военного, человеком Сергей был сердобольным. И когда в первый раз видел сгорающих на кораблях заживо, по-человечески жалел. Страшная смерть. Сейчас же, после всего пережитого – особенно гибели мальчишек в каре, смотрел на догорающий флот не то что без жалости, а еще и с чувством глубокого удовлетворения.

Можно сказать злорадствовал даже. Причем искренне так, от души.

В итоге всё закончилось через час. Большая часть римского флота пылала, тонула или беспомощно дрейфовала к берегу. Уцелевшие корабли – не более десятка – в панике бежали в открытое море, даже не пытаясь спасти тонущих. Барабаны смолкли. Сергей стоял на носу флагмана, глядя на догорающие остовы. К нему подошёл Максимов, вынул изо рта пустую трубку и, обведя взглядом горизонт, произнёс:

– Вот теперь они знают, кто здесь альфа.

* * *

Возвращение в Херсонес пошло не по плану. Нет, ветер по-прежнему был попутным, и эскадра, оставив за кормой дымы римского флота, неторопливо втянулась в гавань, где их уже ждали. Но ждали не так, как Сергей ожидал. Он готовился к обычным приветствиям, благодарности от князей, братанием с дружиной. Но то, что он увидел, никак не походило на предполагаемое.

Казалось что весь город высыпал на набережную.

Людей было столько, что они не помещались, оккупировав даже крыши домов. Женщины махали платками, мужики подбрасывали в воздух шапки, дети свистели и кричали что-то восторженное. И каждый из тех кто стоял на берегу, смотрел на причаливавшие корабли с выражением, которое Сергей меньше всего ожидал увидеть на лицах людей, ещё недавно готовых драться с ними насмерть.

Они были рады и, похоже что вполне искренне.

Он переглянулся с Коляном. Удивленный не меньше, присвистнул:

– Ничего себе приём. Их что, заставили?

Сергей не ответил. Он не знал, сам пытаясь понять что происходит. Всего несколько дней назад эти же люди, эти же греки и хазары, с ужасом глядели на русские дружины, входящие в их город. Они боялись, прятали детей, ждали грабежа и насилия. А теперь – высыпали на набережную, кричат, машут, радуются. Как такое может быть? Неужели за эти несколько дней им так полюбились русы? Или дело в чём-то другом?

Ответа не было. И Сергей, поставив в уме галочку – спросить у Анны, пусть растолкует, – сошёл на берег.

Генерал, шагавший впереди, был встречен оглушительным рёвом. Ему что-то кричали, тянули руки, а тот же старик что несколько дней назад вручал ключ от города Владимиру, вышел вперёд и, поклонившись, произнёс короткую речь на греческом. Сергей не понял ни слова, но догадаться было не трудно, благодарит.

Максимов выслушал, кивнул, что-то ответил, и толпа снова взревела. А Сергей, пробираясь сквозь неё, думал о том, что народная любовь – странная штука. Сегодня тебя носят на руках, а завтра могут растерзать. Но пока – несли. И это было приятно.

Расталкивая добродушную толпу, их снова провели в акрополь, в тот же пиршественный зал, в котором они сидели после сдачи города. Сергей, честно сказать, проголодался. Последний раз он ел давно, всухомятку, и теперь, при виде накрытых столов, был весьма рад этому обстоятельству.

Еды на этот раз было больше, и она была разнообразней. Жареная рыба, запечённые перепела, горы свежего хлеба, оливки, сыр, виноград, инжир – всё это громоздилось на серебряных блюдах вперемешку с кувшинами вина и мёда. Пахло так, что голова кружилась.

Но пока он не наобнимался со всеми, кого знал и не знал, за стол его не пустили. Владимир, сияющий, хлопал его по плечу, называл братом и героем. Мстислав, раскрасневшийся от возбуждения, тряс руку и что-то говорил про великую победу. Подходили дружинники, воеводы, какие-то незнакомые бояре, греческие и хазарские купцы. Сергей кивал, улыбался, отвечал на приветствия и чувствовал, как от голода сводит желудок. Наконец его отпустили.