Текст книги ""Фантастика 2026-176". Компиляия. Книги 1-30 (СИ)"

Автор книги: Михаил Баковец

Соавторы: Юрий Уленгов,Мария Эмет,Екатерина Полянская,Клим Ветров,Мария Эмви,,Арсений Громов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 275 (всего у книги 344 страниц)

Глава 4
ПРОВЕРКА

Девятого апреля светало в шестом часу.

Волков вышел из палатки за десять минут до того и стоял у тлеющих кухонных углей в дальнем конце лагеря, без шинели, в одной гимнастёрке, сложив руки за спину. Утро было сырое, с тонкой дымкой над лощиной, и дым кухонь стоял в этой дымке белой полосой, не уходя ни вверх, ни в сторону. Артурские привычки помнят утро не по часу. Утро узнаётся по тому, как пахнет ветер: если несёт хлеб – день будет длинный.

Сегодня нёс хлеб.

– Ваше благородие.

Голос Огнева пришёл сзади, вполоборота, и Огнев, не дожидаясь ответа, поставил у его ноги жестяную кружку с кипятком. От кружки шёл пар, поднимался в светлеющий воздух и таял к третьему уровню крыши палатки.

– Чая Семёна не довезли?

– Чая нет, ваше благородие. С прошлой пятницы. По интендантской последняя сорокаведёрная ушла в Лаоян, а оттуда никто не вернулся. Кипятку – сколько угодно.

– Кипятку хватит.

Огнев расправил один ус, другой – нет, и встал в полушаге сзади, как умеет: будто бы здесь, но и отдельно от взгляда командира на лощину.

– Поручик к шести подойдёт, ваше благородие.

– Знаю.

Огнев помолчал, как умел, и ушёл к ефрейторам обоза. Шаг у него был ровный, не торопясь, с привычной экономией усилия. Огнев не торопится никогда. Это – отдельная мерка года, выдержавшая войну.

В лагере уже двинулись. У коновязи раздались голоса – короткое, неразборчивое, ругательное на лошадь по-тамбовски. У учебной полосы кто-то – Волков узнал по торопливому шагу – пробежал к проволочному заходу с молотком в руке. Свиридов начинал свой день рано.

Тонкая дымка поднялась с лощины в полную высоту и обнаружила за собой плац, кухни, перевязочный пункт с белыми крестами и третий – самый дальний – ряд палаток, где жили офицеры. Лагерь был на месте. Лагерь работал.

Волков допил кипяток и вернулся в палатку.

Аскинадзе явился без минуты в шесть.

Он остановился у входа, не входя, и доложился из проёма: «Поручик Аскинадзе, ваше благородие». Лица его в полумраке палатки Волков не разобрал – только аккуратные плечи под шинелью и слабый блеск пуговиц.

– Поручик. Заходите.

Аскинадзе вошёл, расправил шинель на крюке, подошёл к столу и встал. Не сел: ждал.

– Ночь?

– Без замечаний, ваше благородие. Часовой у шлагбаума сменился в четыре. Перед рассветом по западной дороге прошёл казачий разъезд – четверо, с подъесаулом во главе, не из наших. Подъесаул отдал честь часовому и пошёл дальше, на Вафангоу. Часовой записал, как полагается.

– На Вафангоу.

– Так точно. Через линию батальона, в обход.

Волков отметил про себя, как Аскинадзе отметил это «в обход» – без ударения, но и без пропуска.

– Что про учебный режим?

– До десятого без изменений, ваше благородие. По вашему указанию.

– До десятого без изменений. Десятого вечером – общее построение. Распоряжения о построении я отдам сам.

– Слушаюсь.

– И ещё: по сегодняшнему дню. К шести тридцати – Калачёв с журналом. К семи – поручик Ржевский с заявкой на провод. К восьми – фельдшер Курапов со списком второй поставки. К девяти – старший унтер Свиридов на учебной полосе.

– Записываю, ваше благородие.

Аскинадзе вынул из бокового кармана записную книжку с серым корешком – тоненькую, не штабную – и в полутьме палатки занёс туда несколько строк короткими, прямыми движениями. Перо у него было привязано к корешку шнурком.

– И последнее, поручик. Если в течение дня в лагере появятся посторонние офицеры – штабные, разведотдел, кто угодно – встречайте их вы. Не я. Вопросы – по существу, ответы – по существу. Без подробностей, не запрошенных. Если потребуется моё присутствие – пришлёте Огнева.

Аскинадзе на секунду поднял глаза:

– Есть основания ожидать?

– Есть основания не удивляться.

– Слушаюсь, ваше благородие.

Он коротко поклонился – не кивок, отметил Волков про себя; манера у Аскинадзе всегда была чуть более штабной, чем у его сверстников по батальону, – и вышел.

Волков остался у стола. Лампу он не зажёг: входной свет понемногу прибавлялся через входной полог. На углу стола лежал журнал батальона, подле него – тонкая папка без надписи, под журналом. В папке был лист с шестью строками; лист никуда не делся со вчерашнего вечера.

Шестой строки он сегодня ещё не читал. Прочтёт позже.

Калачёв вошёл к шести тридцати. Шинель на нём была по уставу, без замечаний, но фуражка слегка набекрень – не от лихости, а от того, что Калачёв пришёл прямо со строевого осмотра рот, не успев себя проверить в зеркало. Под мышкой у него был журнал батальона – настоящий, рабочий, не тот, что на углу стола Волкова.

– Ваше благородие. По строю – без замечаний. Шесть рот в строю, пулемётная команда в строю, артиллерийское придание на позициях. На перевязочном – одиннадцать, как вчера. Температурящих – двое, на двое меньше, чем в субботу. Сапоги второй поставки – двенадцать пар по списку, замены пока нет.

– Двое температурящих – кто.

– Ефрейтор Гладких, второй роты; рядовой Минаев, третьей.

– Курапов сегодня доложит отдельно.

– Доложит, ваше благородие.

– Замечания по ночному наряду?

– По строю будет исполнено, ваше благородие.

Это была формула, которой Калачёв ставил точку в любом разговоре, выходившем за пределы нынешней секунды. Волков знал её ещё с Артура, по Бочарову, и Бочаров получил её ещё от своего командира, и так далее, до какой-то батареи в шестидесятые годы, может быть, ещё крымской. По строю будет исполнено. По строю – это значит, что всё, чего не уловил сейчас, я узнаю по строю, и тогда исправим. Удобная формула. Честная.

– До десятого работаем по обычному распорядку. Десятого вечером – общее построение. Распоряжение на построение – завтра утром.

– Слушаюсь.

– Журнал.

Волков взял журнал, перелистнул две страницы назад и посмотрел отметки. Калачёв вёл записи теми же короткими прямыми штрихами, какими делал всё остальное: дата, рота, выход, возврат, замечание, подпись. Без украшений. Без пропусков. Журнал у Калачёва был один из самых чистых, какие Волков держал в руках за пятнадцать лет своей и не своей службы.

Он расписался под отметкой 8.04 – за вчерашний день – короткой подписью «В.», как делал всегда в журнале роты, ещё на форту, и вернул журнал.

– Принимай, фельдфебель.

– Принимаю, ваше благородие.

Поручик Ржевский Фёдор Семёнович пришёл к семи без двух минут.

Ржевский в палатку не входил – он входил в палатку так, как входил в свою артиллерийскую палатку: остановился у крюка, сначала повесил шинель, поправил рукав так, чтобы он висел без перекоса, и только после этого повернулся к столу. Под мышкой у него была картонная папка, перевязанная серой тесьмой.

– Дмитрий Алексеевич.

– Фёдор Семёнович.

Ржевский положил папку на стол, развязал тесьму, отложил её в сторону на сложенный край полотенца – у Ржевского во всём, что он делал руками, прослеживался артиллерийский расчёт: каждое движение под определённый последующий шаг, без лишних усилий, – и достал лист.

Лист был писан тонким почерком писаря, по форме, с подписью Ржевского у нижней правой кромки.

– Заявка на триста пятьдесят аршин полевого телефонного провода. По ставке оперативного отдела штаба Маньчжурских армий. На имя подполковника Якубовича, по форме номер семь.

– Форма номер семь?

– Я узнал в субботу у Заславского. В оперативном отделе у них своя нумерация. Заявки от приданных частей, не штатных, идут по седьмой – отдельным реестром, через личного адъютанта подполковника. Минуя общую канцелярию.

– И это значит?

– Это значит, Дмитрий Алексеевич, что подполковник её увидит. Не обязательно завтра. Но – он, лично, и без посредников.

– А с посредниками – могла бы и не дойти?

– Могла бы и не дойти, – подтвердил Ржевский без выражения. – В общей канцелярии у штаба – два полковника, четыре подполковника и шесть капитанов. Все они люди занятые. У всех у них есть свои части, свои заявки, свои приоритеты. Триста пятьдесят аршин полевого провода для какой-то экспериментальной ерунды в Янтае – это не приоритет. Это раздражение.

– А по форме семь?

– По форме семь – это раздражение Якубовича. Что не одно и то же.

Волков посмотрел на лист. Заявка была составлена так, как составил бы её человек, который двадцать лет писал артиллерийские заявки и не написал ни одной лишней строки. Числа стояли там, где должны стоять числа; обоснование занимало три строки и не больше; в графе «к сроку» Ржевский поставил «к 15.04.», что было поздно для Волкова и вовремя для штаба. Это было хорошо.

– Подписываю.

Он подписал.

Ржевский собрал лист, завязал тесьму с тем же артиллерийским расчётом, что и развязывал, и положил папку под мышку.

– Сегодня же отправлю с попутным.

– С попутным?

– На Мукден сегодня в одиннадцать ноль пять идёт поезд снабжения. У меня есть знакомый поручик в команде сопровождения – он передаст в адъютантскую подполковника лично. Бумага дойдёт.

Это «бумага дойдёт» Ржевский уже произносил – в начале апреля, на батарее, под навесом наблюдательной землянки, когда речь шла о другой бумаге. Тогда он сказал то же самое и тогда оно вышло. Волков отметил про себя, что у Ржевского эта формула – рабочая, не ритуальная.

– Фёдор Семёнович.

– Да.

– Если завтра или послезавтра придёт ответный пакет от Якубовича, я хочу, чтобы вы его открыли первым. До меня.

Ржевский на секунду остановил руку с папкой и посмотрел Волкову в лицо. Глаза у него были серые, с краснотой по нижнему веку – артиллерийская профессиональная мерка от пристального глядения в трубу.

– Это просьба или распоряжение?

– Это просьба.

– Тогда я выполню. Я предполагаю – вы хотите, чтобы я прочёл пакет глазами артиллерийского придания, не штурмового командира.

– Именно.

– Прочту так. Если понадобится – изложу вам по факту. Без оценок.

– Без оценок и без пророчеств.

Ржевский отметил эту вторую формулу одним движением головы – без улыбки, но с пониманием – и вышел.

К восьми часам утра в лагере стояло то, что Волков про себя называл «рабочим воздухом»: батальон работал, не зная, что его проверяют.

Над плацем шёл строевой осмотр четвёртой роты. У учебной полосы Свиридов с двумя сапёрами разматывал моток новой проволоки – третий ряд для четвёртого захода. На батарее Ржевского молодой бомбардир протирал маслянистой тряпкой замок второй трёхдюймовки. У перевязочного пункта Курапов раскладывал на брезенте бинты, пересчитывая по описи.

В этой картине было одно тонкое смещение, и Волков знал, какое.

На западной дороге – той, по которой утром прошёл казачий разъезд – стояли двое в шинелях без знаков артурского полка. Оба курили, оба смотрели в сторону учебной полосы. Лиц с такого расстояния было не разобрать. Один курил, держа папиросу двумя пальцами, как держат шомпол – неудобно, странно. Второй – обыкновенно.

Никого с такого расстояния узнать было нельзя. И тем более не нужно. Аскинадзе встретит их сам, спросит, чего они хотят, и проводит – в зависимости от ответа – либо к учебной полосе, либо к шлагбауму на выход. Это его утренняя работа.

Волков перевёл глаза с западной дороги на восточный край лагеря, где над крышами палаток уже понемногу проступило солнце. Левая ладонь сегодня была холоднее правой, как обычно по утрам. Это была обычная ладонь. Обычное утро.

К восьми пятнадцати к штабной палатке подошёл фельдшер Курапов.

Курапов был из тех людей, которых нельзя было представить себе с пышной речью или с неуместной паузой. Курапов входил в палатку, кланялся в ту меру, в какую полагалось, и говорил по делу.

– Ваше благородие. По второй поставке – двенадцать пар, как в субботу. По расширенному списку, который вы поручали в субботу же, – теперь восемнадцать.

– Восемнадцать.

– Шесть прибавилось за трое суток. Все шесть – третья рота. Стельки рвутся изнутри, по линии шва. Если ходить по сапёрной полосе по три захода в день – будет двадцать к субботе.

– На какую санитарную линию пойдёт список?

– Если позволите – на линию подъесаула Соломатина, через интендантскую станцию. Подъесаул Соломатин ходит на Лаоян раз в три дня, забирает санитарных и возвращается. У него в Лаояне – знакомая в перевязочном пункте Третьей армии.

Курапов произнёс «знакомая» так, как произносят слово, под которое подложен другой смысл, но не тот, который вкладывает читатель плохой книги. У Курапова знакомых в Лаояне было ровно две: одна была старшая сестра милосердия в санитарном поезде, другая – Анна Игнатьевна.

– На линию Анны Игнатьевны.

– Так точно. Я не назвал – простите. Мы её здесь не упоминаем без вашего слова.

– Можете упоминать. Расширенный список – на её имя, копия – на имя сестры Берсеневой.

– Слушаюсь.

– В копии – приписка моей рукой: «по одобрению, для ускоренной замены через интендантскую линию третьей армии».

– Запишу.

Курапов записал – на обороте описи, серым огрызком карандаша, без поднятых глаз.

– Ваше благородие. Ещё одно.

– Слушаю.

– Двое температурящих сегодня. Ефрейтор Гладких и рядовой Минаев. Гладких я снимаю с учебной полосы на трое суток, в палатку с теплом. Минаева – на сутки. Если к завтрашнему утру жар не упадёт – доложу ещё раз.

– Снимаешь – снимай. Если жар у Минаева к утру не упадёт – снимай и его на трое суток. Учебный режим без них продержится. Без Минаева в строю ему хуже, чем нам.

– Слушаюсь.

Курапов поклонился – короткой, рабочей мерой – и вышел.

К девяти часам Волков был на учебной полосе.

Свиридов стоял у первого захода, в шинели, расстёгнутой на верхнюю и две средние пуговицы – рабоче, не по строю, – и наматывал на железный кол колючую проволоку. Делал он это голыми руками, без рукавиц; кожа у него на ладонях была старая, уже несколько лет привыкшая к проволоке, и пальцы двигались, как двигаются пальцы плотника по дереву: точно, без раздумий, без лишнего касания.

– Сколько на сегодня?

Свиридов разогнулся не сразу, проложил последний оборот, защёлкнул заусенец и только потом распрямил спину.

– Третий заход, ваше благородие. К субботе будет четвёртый, как и обещано. Если только провод не подведёт.

– Провод?

– У меня к третьему заходу вышло пятнадцать аршин лишнего. Хорошо. К четвёртому – посчитал – если буду ставить три ряда на разной высоте, как до этого, мне не хватит трёх с половиной аршин. Малая беда. Но я не люблю пустого ряда в сапёрной работе. Пустой ряд – это место, куда заходят.

– Где возьмёшь четыре аршина?

– Возьму у запасной коновязи. Там провод старый, рваный, на лошадях держится в один ряд – лошади и так не пойдут. Я заменю старым на коновязи, а новый поставлю в заход. Так правильно будет.

Волков посмотрел на захваты, на узлы, на то, как Свиридов аккуратно – без декоративности, но и без небрежности – расположил кольца. Заход был сделан не для показа. Заход был сделан так, как делают для боя.

– На утреннем разводе доложишь, как идёт четвёртый заход. Если успеешь к пятнице – хорошо. Если не успеешь – скажи на ближайшем разводе, не в субботу к вечеру.

– Скажу на ближайшем разводе, ваше благородие. Не в субботу.

Свиридов отметил это «скажу на ближайшем» так, как отмечал всё, что нужно было повторить за ним вернее чем самому себе: без выражения, тихо, с некоторой внутренней благодарностью к человеку, который ему это место в рабочем дне очертил.

Свиридов был артурский, у бомбардира Бочарова на батарее, и он помнил Бочарова. Эта память была у него на руках, под ладонями: руки ставили провод так, как Бочаров когда-то поставил бы.

– Старший унтер.

– Я, ваше благородие.

– Если кто-нибудь – кто угодно – попросит вас показать сапёрную полосу, когда меня не будет рядом, – показывайте всё. Без скрытности. Что есть – то есть. Все три ряда, все четыре захода, всё, что вы уложили своей рукой.

Свиридов поднял на него глаза. Глаза у Свиридова были светлые, без той водянистой светлоты, что бывает у пожилых, – светлые из деревенских, степные.

– Без скрытности, ваше благородие?

– Без скрытности. Эта работа – наша. Прятать её – значит, не верить в неё.

– Я понял, ваше благородие.

Он отвернулся к колу и продолжил наматывать. Волков пошёл по проволочной полосе вглубь, осматривая третий заход своими глазами, и за полминуты увидел всё, что хотел увидеть. Заходы Свиридова были сделаны точно. Шире, чем по уставу. Ниже на одном ряду, выше на другом. Всё так, как Волков и хотел, и так, как Свиридов умел не по уставу.

К полудню в лагере стало известно, что с утра по западной дороге прошли два казачьих разъезда: первый – на Вафангоу, второй – за час до полудня – на Дашичао. Оба прошли через линию батальона и оба отдали честь часовому у шлагбаума. О втором доложил Огнев, об обоих – Аскинадзе.

К полудню же на западной дороге исчезли двое в шинелях без знаков. Куда они ушли, Аскинадзе не доложил. Он сказал короче: «Их там больше нет, ваше благородие».

К часу пополудни в палатку к Волкову зашёл один из офицеров, которых Волков пока знал только по строю и списку. Зашёл он без вызова – не нарушение, а инициатива, – и доложил у входа:

– Подпоручик Дебогорий-Мокриевич, ваше благородие.

Волков отложил перо.

– Заходите, подпоручик.

Дебогорий-Мокриевич вошёл – невысокий, узкоплечий, с лицом, на котором не сразу определялся возраст: можно было дать двадцать три, можно было двадцать восемь. Светлые брови, аккуратно подстриженные усы, тонкая линия рта, упрямые глаза – Волков помнил его по Артуру, по тесному вагону на выходе, и помнил ещё раньше, по эшелону на Мукден; но в новом батальонном строю Дебогорий пока проходил у него как фамилия в списке, без личной отметки. До сегодняшнего дня.

– Я по поводу гранатомётов, ваше благородие.

– Слушаю.

– Я в субботу взял на себя смелость без вашего распоряжения проверить два из четырёх в мастерской артиллерийского придания. Поручик Ржевский разрешил. Два из четырёх при пробном запальнике дают разнобой в усилии – секторный, с правым уклоном. Один – даёт устойчиво, три раза подряд, с допустимой погрешностью. Один – отказал. По моей записи – это не четыре боевые единицы, это полторы.

– Записку давали Ржевскому?

– Дал в субботу же, ваше благородие. Он отметил «к работе после пятнадцатого» и положил к себе. Отдельной бумагой к подполковнику Якубовичу – пока не выносили.

– И не вынесем. До пятнадцатого.

– Слушаюсь.

Подпоручик постоял у стола секунду, не зная, продолжать ли.

– Ваше благородие, разрешите вопрос.

– Спрашивайте.

– Если до пятнадцатого мы не выносим бумагу о гранатомётах в штаб – что тогда мы, в практическом смысле, имеем в батальоне на этот срок?

Волков посмотрел на него – внимательно, как смотрят на человека, у которого вопрос не из пустого любопытства.

– На этот срок мы имеем, подпоручик, четыре единицы экспериментального оружия, по записи – четыре, по факту – полторы. И мы имеем ваше отчётливое знание о том, какие именно из них полторы. Это не мало.

– Это не четыре.

– Это не четыре. Но и подкрашивать до четырёх мы не будем. Если в день боя у нас под рукой будет полторы – мы будем работать с полторы. И не больше.

Дебогорий помолчал.

– Я понял, ваше благородие.

– Подпоручик. С сегодняшнего числа вы при батальоне ответственный за экспериментальное вооружение. По мере и счёту. Подчинение – по линии Ржевского. Распоряжения – от меня через поручика Аскинадзе. Запись веду я.

– Слушаюсь.

– Идите.

Дебогорий вышел. Волков взял перо и в журнале батальона, под отметкой 9.04, тонкой строкой записал: «Подпоручик Дебогорий-Мокриевич – экспериментальное вооружение». Подписал – короткой «В.». Закрыл журнал.

К вечеру 9 апреля по линии западной дороги прошёл третий разъезд – за два часа до заката, тяжёлый, с двумя заводными лошадьми, в составе шести казаков и есаула, не из тех, кого Волков узнавал по плечам. Этот разъезд не отдал чести часовому: казаки ехали скоро, наклонившись к шеям лошадей, и часовой с ними не успел.

Через четверть часа после третьего разъезда у шлагбаума остановился вестовой – в форме штабного писаря оперативного отдела, с пакетом в холщовой сумке через плечо.

Огнев пришёл с пакетом в палатку и положил его на угол стола.

– Из Мукдена, ваше благородие. Адъютант подполковника. По расписке.

– Расписку – Калачёву.

– Слушаюсь.

Пакет был тонкий, с одной печатью – оперативного отдела штаба Маньчжурских армий – и подпись на лицевой стороне рукой Заславского, аккуратной нитью, без украшений: «Капитану Д. А. Волкову, в собственные руки».

Волков сломал печать, развернул лист.

Лист был один. На нём стояло шесть строк, написанных рукой Заславского.

Капитан.

Сообщаю по поручению господина подполковника. Заявка на 350 аршин полевого провода – принята к рассмотрению по форме семь. Ответ – не позже четырнадцатого.

Расширенный список санитарных потерь – принят к сведению. Замена через интендантскую станцию третьей армии – в работе.

Дополнительных распоряжений по батальону на десятое – нет.

По итогам работы оперативного отдела за период 9–10 апреля – вы получите отдельное извещение десятого, во вторую половину дня, через посыльного.

Поручик Заславский.

Волков прочёл лист дважды.

«Дополнительных распоряжений по батальону на десятое – нет.» – это был, в переводе с языка Якубовича на язык людей, простой и сильный знак: к десятому решение по проверке готово не будет, а если будет – он, Волков, узнает не раньше посыльного.

«Через посыльного» – это было важнее.

В нормальной штабной практике результат проверки доводили либо распорядительной телеграммой, либо приказом по штабу с прохождением через канцелярию батальона. Якубович выбирал ни то, ни другое. Якубович выбирал посыльного – то есть человека, который привозит лист в собственные руки, без копий, без следа в общей канцелярии. Это означало одну из двух вещей. Либо результат не годился для общей канцелярии. Либо результат был такой, который Якубович хотел вручить лично и без свидетелей.

Волков сложил лист в тонкую папку под журналом – на сегодняшний день, до утра.

Огнев у входа держал шинель. Волков отметил это движением головы.

– Тихон Савельич. Сегодня вечером – по обычному. Поздно не сидеть.

– Слушаюсь, ваше благородие.

После того как Огнев ушёл, в палатке стало по-настоящему тихо. Лагерь снаружи ещё гудел – шаги, голоса, лошади у коновязи, удары молотка от учебной полосы, – но эту наружную тишину Волков давно уже воспринимал как одну единую плотную поверхность, по которой ничто не проникало внутрь без его разрешения.

Он достал из тонкой папки лист с шестью строками.

Лист был в его руках уже не раз и не два. Бумага слегка обмякла по сгибу; правый нижний угол загнут – Волков прикасался к нему пальцем, не оставляя следа. Шесть строк смотрели с листа собственным простым взглядом:

тройки.артиллерия с закрытых.связь.сапёрная полоса. – проволока, заходы, ночью.бумага.удобное место. – японцы видят его так же, как и мы.

всё, что ниже – через бумагу. без бумаги – ничего.

Он не стал ничего дописывать. Шестая строка была не про сегодня. Она была про то, что начнётся восемнадцатого. Сегодня была работа, а работа на лист «не для штаба и не для приказа» не выносится – на этот лист выносится то, что в работу не помещается.

Он сложил лист, положил его обратно в тонкую папку, папку – под журнал.

Потом он погасил лампу.

Утро 10 апреля началось, как и предыдущее, до света.

Девятого Аскинадзе пришёл вовремя; десятого – на минуту раньше. На столе уже лежал журнал; на крюке висела шинель Волкова; кипяток в жестяной кружке стоял у ноги.

– По строю – без замечаний.

– Слушаю.

– Часовой ночью отметил один разъезд по западной дороге, около двух часов пополуночи. Не наш. Шёл на восток, к Дашичао. Часовой записал. Пятый за сутки, ваше благородие.

Пятый.

Двое утром, два днём, один ночью. По уставу боевого охранения – разъезд раз в шесть часов; пять за сутки – это не охранение. Это или дополнительная разведка, или проверка готовности, или ускоренный переход тех, кто проверяет, на новый порядок донесения. Все три варианта Волкову не нравились по очереди.

– Аскинадзе.

– Я, ваше благородие.

– Сегодня вечером построение. Восемнадцать часов. Полный состав. С оружием, с патронами, с сапёрным взводом в строю отдельно. Артиллерийское придание – расчёты при орудиях, орудия закрыты.

– Восемнадцать часов. Слушаюсь.

– Калачёва – ко мне в восемь.

– Слушаюсь.

– И ещё. Сегодня – если пакет от подполковника придёт – пакет принимать через вас, не через Огнева. С распиской.

– Через меня. Слушаюсь.

В половине восьмого утра в палатку Волкова постучал – постучал, что было редкостью, потому что в палатке стучать было не во что, – фельдфебель.

Не Калачёв. Другой – широкоплечий, тяжёлый, с лицом, на котором война уже оставила одну тонкую вертикальную складку у правой брови. На правой стороне груди у него была колодка с двумя крестами, и одну из них Волков узнал бы, наверное, и в тёмной комнате.

– Ваше благородие. Старший унтер-офицер Кравченко Степан Игнатьевич. По прибытии в распоряжение батальона – с восьмого числа.

– С восьмого.

– Так точно. С восьмого. Вечером доложился поручику Аскинадзе. Поручик восьмого вечером был ещё в рабочем порядке, я не стал докладываться выше до утра.

– Правильно.

Волков посмотрел на него.

Кравченко он помнил. Кравченко был фельдфебель пятой роты на форту № 3, и Кравченко был один из тех, кто сидел в общем вагоне эшелона на выходе из Артура – в феврале, по той ещё, артурской, ниточке. Кравченко пережил декабрь на форту № 3, пережил выход, пережил Харбин и пришёл сюда – на Янтай, в чужую часть, на новое место.

В Артуре он называл Волкова «Дмитрий Алексеевич» при близких, «ваше благородие» при чужих. Здесь – при чужих, потому что батальон Волкову был чужой.

– Степан Игнатьевич.

– Я, ваше благородие.

– Какова роль?

– Назначен из приёмного по штабу второй стрелковой дивизии в распоряжение батальона. Без определения – куда. Бумага у меня вот.

Он подал листок – короткий, штабной, без украшений, со штампом приёмного. Волков прочитал.

– Пойдёте к Калачёву. По строю – пока без определения. С завтрашнего дня – старший унтер-офицер четвёртой роты. У меня в четвёртой – фельдфебель Кочнев, человек тяжёлый, но честный. С ним – сработаетесь.

– Сработаемся, ваше благородие.

Кравченко на секунду отметил движением головы – не кивком, отметил – и добавил, тихо, чтобы за палаткой не было слышно:

– Дмитрий Алексеевич. Я знал, что вы здесь. Я не у первого попавшегося адъютанта по штабу спрашивал. Я ехал сюда.

– Ехал сюда – и доехал. Это и есть служба.

– Так точно.

– До построения.

– До построения.

Кравченко вышел. Волков закрыл за ним полотняный полог и постоял у входа секунду.

Артур шёл за ним, как тень, по этим Янтайским дорогам. Кравченко был артурский. Свиридов был артурский. Огнев был артурский. Аскинадзе – нет, но Аскинадзе был свой по работе. Ржевский – отдельным счётом, но и он был связан с этими шинелями памятью на год. Это не была случайность. Это была вода, текущая в одну сторону: артурские собирались туда, где был кто-то из своих.

И – это была одна из причин, по которым Волков знал заранее: восемнадцатого ляжет половина их.

В одиннадцать утра Волков вышел на учебную полосу и провёл около часа со Свиридовым и его сапёрами, проверяя четвёртый заход. Заход шёл хорошо – как и надо. В половине первого Свиридов выпрямился у последнего кола и сказал, не поднимая глаз:

– К субботе будет, ваше благородие. Если не подведёт провод. А вечером – провод и не нужен. Я работаю с тем, что есть.

– Хорошо.

К двум часам пополудни Волков был на батарее у Ржевского. Артиллерийское придание было в порядке: четыре трёхдюймовки, две горные, четыре дворика – вчера достроенные, погреба пока в работе, завтра должны быть готовы наполовину. Связь – двести аршин провода, тот же, что и неделю назад. Триста пятьдесят – обещаны к пятнадцатому, по форме семь.

– Если придёт раньше четырнадцатого – я узнаю первым, как обещал, – сказал Ржевский.

– Знаю.

– А если не придёт.

– Если не придёт – будем работать с двумя сотнями. Связи будет меньше, чем хотелось. Но то, что у нас есть, мы используем хорошо.

Ржевский посмотрел на него – не проверяя, а отмечая.

– Дмитрий Алексеевич.

– Да.

– У меня сегодня странное чувство по штабу. По этим разъездам. Если я скажу, что таких разъездов у нас по западной дороге не было ни разу за две недели – а сегодня уже пять – это будет отдельная мерка?

– Это будет та же мерка, Фёдор Семёнович. Только сказанная другим человеком.

Ржевский усмехнулся коротко, без насмешки – артиллерийской усмешкой, которой он уже один раз в апреле улыбался, под навесом наблюдательного пункта, когда речь шла о том, чтобы прикрыть нововведения бумагой.

– Тогда вечером я в строю.

– В строю.

В пять часов вечера лагерь начал собираться к построению.

Волков прошёл с Аскинадзе по третьему ряду палаток, проверил линию роты Ткачёва, заглянул на перевязочный пункт – Курапов уже выставил санитарную повозку у выхода, как полагалось при общем построении, – обошёл правое крыло артпозиции и вернулся к плацу. Аскинадзе шёл слева, на полшага позади, и докладывал короткими прямыми штрихами, как доложил бы Калачёв.

К без четверти шесть лагерь стоял.

Шесть рот в строю. Пулемётная команда – отдельно, у правого фланга, восемь «Максимов» закрыты чехлами, расчёты в строю по своим орудиям. Артиллерийское придание – на батарее, расчёты у орудий, орудия закрыты, как было приказано. Сапёрный взвод Свиридова – отдельным малым строем у левого фланга, шинели застёгнуты не по параду, а по работе. Перевязочный пункт – две санитарные повозки на правом крыле, фельдшер Курапов рядом.

Шестьсот двенадцать человек. Восемнадцать офицеров. Один батальон.

Волков встал перед строем без слова.

В этот самый момент, без видимой причины, под левой ключицей под медной иконкой Николая Чудотворца проступило тёплое – не как жар, не как боль, а как тёплая ровная нота, новая, не повторяющая ни вечера двадцать восьмого марта, ни вечера третьего апреля. Это было третье. Третья нота.

Волков отметил её – отдельным внутренним движением, без выражения наружу – и не удержал.

– Господа.

Он сделал шаг вперёд.

– С сегодняшнего числа батальон считается готовым к выходу из учебного режима по первой готовности.

Тишина в строю не дрогнула. Тишина в строю весной 1905 года в Янтае не дрогнула – это была тишина людей, которые уже знали, что значит «по первой готовности», даже те из них, кто слышал эту фразу впервые.

– До распоряжения штаба – продолжаем учебный режим. Каждый день, каждый час. Без послаблений. Без расхолаживания. Артурские – не показывать молодым своей бывалости. Молодые – не торопиться. Все вопросы – до построения, не во время.

Он помолчал секунду, и в этой секунде было больше слов, чем в десяти речах подряд.

– И последнее.

Он посмотрел в строй. В третьем ряду четвёртой роты он увидел крепкие плечи Кравченко – не в форме нового унтера, а в шинели с двумя крестами. Дальше, в пятом ряду – узкое лицо Долгушина: рядовой смотрел перед собой, как смотрят те, кому неудобно стоять впервые в большом строю и кто не хочет показать неудобства.