Текст книги ""Фантастика 2026-176". Компиляия. Книги 1-30 (СИ)"

Автор книги: Михаил Баковец

Соавторы: Юрий Уленгов,Мария Эмет,Екатерина Полянская,Клим Ветров,Мария Эмви,,Арсений Громов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 271 (всего у книги 344 страниц)

– Вот и хорошо.

Кондратенко поднял пенсне со скамьи, посмотрел на стекло, протёр его о платок и опять положил рядом с собой, не надевая.

– Дмитрий Алексеевич.

– Слушаю.

– Вы – капитан. Два Георгия. Командир отдельного батальона. Это много для года службы. Носите тише, чем чувствуется.

– Постараюсь.

– Не выставляйтесь.

Это было то самое слово, которое лежало у него в голове как фоновое правило с самой осени. Кондратенко никогда раньше не произносил его вслух. Сейчас произнёс.

– Слушаюсь, ваше превосходительство.

Короткая пауза.

– Роман Исидорович.

– Идите, капитан, – сказал Кондратенко тихо. – Скоро Мукден.

* * *

Из штабного купе он вышел во второй половине рассвета. В коридоре у окна уже стояли двое: Дебогорий-Мокриевич, наглухо застёгнутый, с тонкой свежей повязкой на правой кисти, которой он не показывал, и Анна Игнатьевна – в форменном пальто сестры милосердия, с полевой сумкой через плечо. Берсеневой рядом не было. Анна Игнатьевна посмотрела на Волкова коротко, по-врачебному – не как женщина смотрит, а как смотрит человек, у которого в голове список и который сверяет тебя по списку.

– Доброе утро, Дмитрий Алексеевич.

– Доброе утро, Анна Игнатьевна.

– Наталья Дмитриевна сейчас выйдет.

– Я понял.

Анна Игнатьевна больше ничего не сказала. Это была её манера – не заполнять паузу там, где пауза работает сама.

Поезд шёл уже медленно, пробираясь от разъезда к разъезду, как всякий тяжёлый эшелон в мукденском узле. По обе стороны полотна стояли китайские фанзы – низкие, серые, без огней, – и поверх их крыш виднелись новые, наскоро сложенные постройки: склады, штабные бараки, казацкие коновязи. Где-то поодаль дымила полевая кухня. Дальше, за рощицей, торчало что-то непонятное, лохмотое, – Волков не сразу узнал в этом пробитую крышу пакгауза, наскоро покрытую парусиной.

– Сколько здесь людей теперь, как вы думаете? – тихо спросил Дебогорий.

– Считать не наше дело, Павел Михайлович.

– Я и не считаю. Я просто… много.

– Много.

Поезд ткнулся, постоял, тронулся снова. Из тамбура шёл холодный воздух с запахом сырой шпалы и дыма. Волков опустил левую ладонь в карман шинели – там лежала отвёртка Ерёмина, и от привычной её тяжести стало чуть теплее. На правом плече тянуло.

В той истории, которую он помнил по книгам своего давнего хобби, к этому числу Мукдена под этим флагом уже не было. Здесь – был. Держался на казацких разъездах, на свежей извести поверх японских прокламаций ноября четвёртого, на упрямстве Куропаткина и на том, что после Артура третья армия Ноги не дошла сюда тем составом, каким должна была. Знание это у Волкова было; называть его вслух он не собирался.

Сзади, за плечом, сказали:

– Я готова.

Он обернулся. Берсенева стояла у двери своего купе – в дорожном тёмном платье, в форменном пальто внакидку, с маленьким баулом у ноги. Лицо у неё было спокойное. Не свежее – этого после Артура и Харбина и нельзя было ждать, – но собранное, как собран человек, который знает, что у него в этот день есть один номер поезда и одно поручение, и больше ничего, что зависит от него.

– Наталья Дмитриевна.

– Дмитрий Алексеевич.

Они стояли в трёх шагах друг от друга и смотрели в окно, не друг на друга. Это вышло так само собой, и это вышло правильно.

– Меня в санитарный, – сказала она негромко. – Под Лаоян. Перевязочные пункты третьей армии, потом, видимо, госпиталь.

– Я знаю. Кондратенко предупредил.

– Хорошо.

Пауза.

– Анна Игнатьевна со мной.

– Это я тоже знаю.

– Ну вот.

Поезд снова прибавил, и за окном пошли уже мукденские пути – много путей, с тёмными цистернами, с короткими маневровыми составами, с длинной серой стенкой пакгауза, на котором ещё держались остатки японских прокламаций ноября четвёртого года. Их забелили, но ленивы были руки или зимнее солнце съело известь – буквы проступали.

– Дмитрий Алексеевич, – сказала Берсенева, не поворачивая головы.

– Слушаю.

– Не загадывай дальше Петербурга.

– Хорошо.

– Я не говорю «не загадывай совсем». Я говорю «не дальше».

– Понял.

Она наконец повернулась к нему. Глаза у неё были усталые и при этом совершенно ровные.

– Если будет что-то нужно – пиши на мой госпиталь. Под Лаоян, третья армия, перевязочный пункт. Дойдёт.

– Дойдёт.

– Береги плечо.

– Постараюсь.

– И руку.

– И руку.

Она кивнула – это был второй кивок за это утро, и он отметил его автоматически, как отмечал давно, не понимая, зачем считает, – и пошла мимо него к тамбуру, где Анна Игнатьевна уже стояла с двумя саквояжами.

Поезд встал.

* * *

Мукденский вокзал на двадцать восьмое марта был не той станцией, которую Волков ожидал увидеть по карте.

Перрон был длинный, каменный, наскоро надстроенный деревянными помостами, и весь покрыт людьми – не толпой, а той сложной военной плотностью, в которой каждый стоит, как ему положено: казачий разъезд у восточного края, санитарные двуколки у западного, носильщики-китайцы посредине. Где-то у второго пути выгружался артиллерийский расчёт; передки сняли с платформы, лошадей подавали по одной, и унтер с папахой, надвинутой по-фельдфебельски на брови, считал за всех. На фронтоне станционного здания висел трёхцветный флаг и под ним – японский, перечёркнутый крест-накрест двумя ровными линиями известью. Известь была свежая.

Воздух пах углём, конским потом и карболкой. Вторая запах – карболка – означал, что санитарные эшелоны идут через эту станцию ежедневно.

Из вагона Волков спустился вторым – после Огнева, который, по неизменному артурскому правилу, всегда выходил первым проверить ступеньку, – и сразу увидел человека, к которому его должны были выпустить.

Подполковник стоял в трёх шагах от вагона, в шинели генерального штаба, прямой, как в кабинете. Не молодой, не старый; немного выше среднего роста; лицо ровное, без той мелкой усталости, которую в эту весну носили все, кто работал на маньчжурском фронте. Перчатки в левой руке. Правая – у бортовой пуговицы шинели. Ни казака, ни адъютанта позади – только ординарец в двух шагах, с папкой.

Волков отдал честь.

– Капитан Волков, прибыл по предписанию.

– Подполковник Якубович. Оперативный отдел штаба Маньчжурских армий. Мне поручено вас встретить.

Голос у Якубовича был ровный – без любезности, без неприязни, без интереса. Это был голос человека, который встречает не вас, а бумагу за вами.

– Пройдёмте, – сказал он. – В стороне.

Они отошли к стене вокзала, подальше от санитарного движения. Ординарец остался с папкой в трёх шагах. Огнев остановился возле вагона, делая вид, что занят шинелью; Ржевский, выйдя на перрон, прошёл мимо, не повернув головы, и встал у телеграфной будки. Кондратенко из вагона ещё не выходил – от платформы донеслось «осторожно, ваше превосходительство», и стало ясно, что Рашевский подаёт ему руку.

Якубович, не оборачиваясь на это движение, открыл правую перчатку и заговорил.

– Капитан. Положение я повторять не стану, оно вам известно. Я скажу о другом. Вы прибыли с фронтовой репутацией, у которой здесь, в штабе, есть и сторонники, и противники. Это, – он сделал короткий жест пальцами, – меня не касается. Меня касается порядок.

– Понимаю.

– Не уверен, что понимаете до конца. Поэтому обозначу.

Он смотрел на Волкова прямо, без отведённых глаз, и говорил так, как будто диктовал писарю.

– Все ваши рапорты – через мой кабинет. Все отношения по линии оперативного отдела – через мой кабинет. Любая бумага, которую вы намерены подать командующему или его помощникам по штабу армии, проходит сначала ко мне. Это не обсуждается, капитан. Это и есть порядок.

– Слушаюсь.

– Далее. У вас отдельный штурмовой батальон в Янтае. Сдаст вам по описи поручик Аскинадзе. Поручик Аскинадзе – добросовестный офицер. У меня к нему по сей день претензий нет, и я бы хотел, чтобы у вас их тоже не было без серьёзного повода.

– Понял.

– Численность, оружие и наличный состав – в этой папке. – Он, не оборачиваясь, дал знак, и ординарец подал папку. – Батальон числится при штабе третьей армии. Оперативное применение – через мой отдел. Это вы для себя пометьте сразу. Вы пройдёте предписание у дежурного по комендатуре, потом обедаете, потом эшелон до Янтая. До Янтая четыре часа, если без задержек. С задержками – пять. Прибудете засветло.

– Так точно.

– Что касается вашего предполагаемого вступления в любые штабные совещания – я вас извещу. Сами не записывайтесь и не просите.

– Слушаюсь.

Он проговорил это уже автоматически. Якубович, кажется, услышал автоматизм, потому что чуть повернул голову.

– Капитан. Ещё одно.

– Слушаю.

– Я знаком с делом капитана Д. А. Волкова. Не лично с вами – с делом. И у меня нет оснований ни не верить ему, ни верить вне меры. Здесь это не принято – действовать вне порядка, опираясь на репутацию. Если вы попробуете действовать вне порядка, я буду действовать против вас. Это, – он коротко и равнодушно усмехнулся, – единственное, в чём я могу сегодня быть для вас вполне ясен.

– Я услышал, господин подполковник.

– Хорошо.

Он сделал короткий поклон головы – это нельзя было даже считать кивком, это была просто отметка конца разговора, – и повернулся в сторону вокзального здания. Через два шага остановился, не поворачиваясь:

– Капитан.

– Слушаю.

– Генерал-майор Кондратенко в Янтае не появится. У него своя дорога.

– Я знаю.

– Это я говорю не вам в укор. Это я говорю на случай, если у вас в голове есть мысль о том, что у вас есть в Маньчжурии прикрытие. У вас здесь прикрытия нет. У вас здесь только порядок.

– Понял.

Якубович больше ничего не сказал и пошёл к вокзалу. Ординарец двинулся за ним, не оглянувшись.

Волков перевёл дыхание – коротко, в один счёт, – и пошёл к Огневу.

* * *

Кондратенко он застал у второго пути, у маленькой штабной двуколки, которая ждала его прямо у вагона. Шинель на генерале сидела свободно – он за зиму осунулся, и Рашевский, стоявший рядом, смотрел не на него, а на ремни укладки, как будто проверяя, не перетянули ли. Это была деликатная форма заботы.

Волков подошёл, отдал честь.

– Ваше превосходительство.

– Дмитрий Алексеевич.

– До штаба – попутчики ещё.

– Нет, – сказал Кондратенко. – Меня здесь перехватывают. Прямо у вагона. Прямо сейчас.

Он улыбнулся одним углом рта.

– Так быстрее. И умнее. Я в Янтае только мешал бы.

– Не мешали бы.

– Дмитрий Алексеевич, – сказал он мягче. – Не мешал бы – это сейчас вам кажется. Через неделю в Янтае, без меня, вам будет лучше работать. Вы мне не верите?

– Верю.

– Ну вот.

Они помолчали. На втором пути забили колокол – длинно, два раза, – и где-то внутри вокзала задудел свисток. Санитарный поезд – Волков уже понял, который, – собирался к отправке.

Кондратенко протянул правую руку. Не для рукопожатия по чину, а просто. Волков – после короткой секунды – пожал.

– Если вам понадобится от меня бумага – пишите, – сказал Кондратенко тихо. – Я не обещаю быстро. Я обещаю – дойдёт. И ещё. – Он не выпустил руки. – Я не отец вам и не духовник. Но когда здесь начнёт давить, помните: давит не Якубович. Давит порядок. На порядок не сердятся. С ним работают.

– Понял, Роман Исидорович.

– Идите.

Волков отдал честь, повернулся через плечо и пошёл вдоль перрона. Сзади Рашевский подавал генералу руку для подножки, а двуколка тонко, по-маньчжурски, скрипнула колесом.

У западного края платформы, у санитарного эшелона, стояла Берсенева. Она увидела его издалека – первой, – и не двинулась навстречу. Анна Игнатьевна была уже в вагоне, в тамбуре, и оттуда раздавался её ровный голос, перечисляющий что-то по списку.

Волков подошёл.

– Наталья Дмитриевна.

– Дмитрий Алексеевич.

– Береги себя.

– Ты тоже.

Он не сказал «приду». Она не сказала «жду». Это было их давнее, артурское – не закрывать словами того, что стояло между ними как работа, а не как обещание.

Она протянула руку – не для рукопожатия, а просто положила пальцы на обшлаг его шинели, у самого предплечья, и подержала там ладонь долю секунды дольше, чем нужно для прикосновения. Это была пауза. Не обещание.

– До Лаояна доедешь – телеграфируй, – сказал он.

– Хорошо.

– И Анне Игнатьевне передай поклон.

– Передам.

Она убрала руку – тыльной стороной ладони поправила прядь у виска, тот самый жест – и пошла к подножке. Анна Игнатьевна, не оглядываясь, протянула ей сверху руку. Берсенева поднялась, обернулась один раз – коротко, без улыбки, – и закрыла за собой дверь.

Свисток прошёл по платформе.

Эшелон тронулся.

Волков стоял ровно, опустив руку, и смотрел, как в окнах третьего и четвёртого вагона мелькают белые повязки на плечах сестёр, серые шинели врачей, потом просто стёкла, потом – пустые рельсы. Когда хвост эшелона ушёл за стрелку, он повернулся и пошёл к Огневу, который уже держал у ноги его дорожный мешок.

* * *

В комендатуру он попал через час. Дежурный поручик – фамилию Волков сразу не запомнил, потому что фамилия была одной из тех, какие у штабных адъютантов как будто заранее стираются, – раскрыл папку, подобрал оттуда два листа, сверил с предписанием, проставил время, поставил печать.

– Капитан Волков. Отдельный штурмовой батальон, расквартирован при штабе третьей Маньчжурской армии, в Янтае. Сдаёт поручик Аскинадзе. Эшелон до Янтая в четырнадцать ноль пять, второй путь.

– Так точно.

– На совещание у командующего вы пока не вызываетесь. Если будет вызов – известит подполковник Якубович.

– Понял.

Дежурный поднял голову – на секунду, – и Волков увидел в этом подъёме то самое узкое любопытство, которое штабные в эти дни всегда пытались спрятать и не всегда умели.

– Вы из Артура, ваше высокоблагородие?

– Из Артура, поручик.

– Да.

Это не было ни вопросом, ни ответом. Это было «да» того сорта, которое штабному скажешь, когда не знаешь, как иначе закрыть фразу. Волков ждать не стал, забрал предписание и вышел.

Огнев был во дворе. Курапов – фельдшер, которого в Янтае ему ещё предстояло увидеть, – и двое из новой пополнения, которых Волков по-настоящему ещё не знал, сидели на саквояжах. Между Огневым и старшим унтер-офицером в общем вагоне эшелона состоялся за время остановки короткий разговор; Волков понял это по тому, как Огнев, увидев его, мотнул головой:

– Кравченко с нами. Степан Игнатьевич.

– В каком вагоне?

– Пятый, общий. Я ему сказал, чтоб без надобности не показывался, пока не дойдём до Янтая.

– Хорошо.

Старший унтер-офицер пятой роты артурского форта номер три, Степан Игнатьевич Кравченко – крупный, квадратный, с лицом, в котором не было ни одной лишней мышцы, – выглянул из-за вагона на одну секунду, увидел Волкова, слегка приподнял подбородок (это и был его поклон), и снова исчез. Это был привет.

Волков ответил так же – углом подбородка, незаметно.

Эшелон до Янтая отошёл в две минуты третьего.

* * *

В Янтае их встретили засветло – как и обещал Якубович. Поезд стал у разгрузочной платформы, заваленной по обочинам тёмными ящиками с маркировкой третьей Маньчжурской армии и стопками обвязанных верёвкой палаток. Пахло мокрой соломой, конским потом и едкой берёзовой смолой от свежесрубленных кольев. На путях стояли две санитарные двуколки и одна штабная, при которой сидел казак с отвернувшейся от ветра щекой.

У платформы Волкова ждал поручик.

Высокий, худощавый, в шинели, перешитой явно по чужой мерке и потому слегка коротковатой в плечах. Лицо у него было умное, аккуратное и заметно усталое – той усталостью, которая бывает у человека, который полтора месяца держит на себе чужое подразделение.

– Поручик Аскинадзе, ваше высокоблагородие.

– Капитан Волков.

– Имею предписание сдать вам отдельный штурмовой батальон при штабе третьей армии. Разрешите доложить состав.

– Доложите.

Аскинадзе доложил. Делал он это коротко, по-штабному: шесть рот стрелковых; пулемётная команда – восемь «Максимов» с расчётами, шесть полностью укомплектованных, два с неполным боекомплектом; артиллерийское придание – четыре трёхдюймовки и две горные пушки, при четырёх упряжках; четыре экспериментальных ручных гранатомёта с приложенной запиской из мастерских – «к работе не доведено, рекомендуется дополнительная проверка»; сапёрный взвод; гранатомётчики при первой и третьей ротах; конная связь – двенадцать человек с лошадьми и трубками сигнальными; перевязочный пункт при батальоне – фельдшер, два санитара, три повозки. Шестьсот двенадцать нижних чинов. Восемнадцать офицеров, считая его самого.

– Списки?

– Полные, ваше высокоблагородие. Списки именные, по ротам, с пометками о боевом опыте – кто откуда. Часть людей – артурские. Часть – пополнение, конец зимы, в большинстве впервые в Маньчжурии.

– Хорошо, поручик. Принимаю. Разрешите при необходимости опираться на вас в первые недели.

– Разрешаю, ваше высокоблагородие. – Аскинадзе на секунду остановился, как будто хотел добавить ещё что-то, но не добавил. – Если позволите – у меня к вам один частный.

– Слушаю.

– Половина части – необстрелянные. – Он сказал это тихо, для одного Волкова, не для записывающего унтера за плечом. – Я делал, что мог. Но я полтора месяца держал на двух дисциплинарных приказах и одной молитве. Вам нужно будет учить.

– Знаю.

– И ещё. – Он посмотрел в сторону. – Подполковник Якубович этой части не любит. Я не знаю – почему. Но надо иметь в виду.

– Спасибо, поручик.

– Не за что, ваше высокоблагородие.

Они тронулись с платформы вверх – по укатанной дороге, мимо крайних фанз, к лагерю, который начинался сразу за невысоким ельником. Шлагбаум был свежий, едва оструганный, и часовой при нём – молодой нижний чин, лицо незнакомое, на скуле тёмная подсохшая ссадина – встал так, как встают новобранцы на первой неделе: чуть на пол-шага дальше, чем нужно, и при этом с лицом, в котором было больше старания, чем умения.

– Кто на посту? – спросил Аскинадзе тихо, уже мимоходом.

– Долгушин, – сказал шедший рядом фельдфебель – кряжистый, седоватый, с мокрой от пара бородой. – Иван. Семипалатинская.

– Калачёв?

– Так точно, ваше высокоблагородие. Фельдфебель батальона. Сегодня в наряде по караулам.

Аскинадзе только повёл плечом – мол, не моё дело, – и больше ничего не сказал.

Долгушин у шлагбаума, увидев процессию, вытянулся как мог и козырнул – не по-уставному ровно, а по-новобранчески старательно, чуть слишком широко взмахнув рукой. Волков ответил легче, чем по строю – не для того, чтобы выделить мальчишку, а для того, чтобы не пугать. Часовой пропустил их и снова стал у шлагбаума, и в этот момент стало видно, как он выдохнул – одним долгим выдохом, подростковым, неуставным.

За шлагбаумом начинался батальон.

Это была не крепость и не полк. Это был лагерь полевого образца, в котором всё стояло так, как ставит человек, у которого есть устав и нет лишних суток: штабная палатка крупнее остальных, на ней уже флажок, плотный и немного отсыревший; две линии ротных шатров, по три на сторону; кухни в дальнем конце, дымы стояли белой полосой; коновязи слева; артиллерийская позиция Ржевского, к которой Аскинадзе только-только начал переводить трёхдюймовки, ещё не была вполне готова, и Волков увидел это с одного взгляда, по тому, как стояли передки. Вдоль ближнего края лагеря шла учебная полоса с земляными брустверами, за которыми ещё горели костерки сапёров – позже стало ясно, что это не костерки, а коптящие свечи в жестянках, расставленные для разметки ночной работы. Перевязочный пункт – две парусиновых палатки с белым крестом – был ближе всего к штабной и явно по требованию того же Аскинадзе, который не хотел, чтобы раненые ходили лагерем дольше, чем нужно.

У штабной палатки их ждали офицеры – построились не широким фронтом, как на смотр, а плотно, в две неровные шеренги, как строятся не для парада, а для дела. Восемнадцать человек. В первой шеренге – Аскинадзе занимал крайнее место, дальше – те, кого Волков ещё не знал по имени; во второй – двое-трое лиц, в которых что-то отзывалось артурское, но он не стал на этом задерживаться. Время для лиц придёт завтра.

Калачёв – фельдфебель батальона – стоял отдельно, чуть в стороне, как и положено фельдфебелю, который сегодня в наряде. Лицо у него было каменное, ровное, такое, какое в строю бывает у человека, который в эту минуту не думает о вас лично, а думает о том, чтобы ни один из его людей не сделал лишнего движения.

– Господа офицеры. – Аскинадзе шагнул в сторону. – Капитан Волков, командир отдельного штурмового батальона.

Они отдали честь – не идеально ровно, но ровно настолько, чтобы было видно: служили. Волков ответил. Огнев за его плечом – Волков почувствовал это, не оборачиваясь, – встал так, как становился всегда: на пол-шага позади и чуть слева, чтобы видеть лица, на которых смотрит командир.

Волков говорил коротко.

– Принимаю батальон. Списки сдаст мне поручик Аскинадзе сегодня вечером, занятия начнём с послезавтра. Сегодня – обход и знакомство; завтра – внутренний осмотр частей; послезавтра – учебный режим. Прошу господ офицеров иметь в виду, что я буду спрашивать строго и за дело. За поспешные суждения – мягко. За людей – иначе.

Маленькая пауза.

– Благодарю.

Они опустили руки.

Аскинадзе провёл его вдоль шеренги – представил по фамилиям и должностям; Волков запоминал не имена, а движения: кто как стоит, кто куда смотрит, у кого левая рука сжата сильнее правой, у кого глаза держатся ровно, у кого сваливаются. Это была другая работа, чем в Артуре, и в то же время – та же. У Калачёва он задержался на одну секунду дольше – ровно настолько, чтобы фельдфебель понял: командир его увидел и заметил, – и пошёл дальше.

Когда обход замкнулся у штабной палатки, было уже совсем темно. На востоке, за ельником, висела узкая, чистая весенняя звезда. Где-то в лагере стучал молоток – последний, поздний, настойчивый: сапёры доколачивали колья на учебной полосе. Со стороны кухонь пахнуло горячей гречневой кашей с салом.

Аскинадзе остановился у входа в палатку.

– Ваше высокоблагородие. Списки на столе. Журнал батальона тоже. Я во второй палатке. Если что – в шаге.

– Спасибо, поручик. Идите. Сегодня – отдыхайте.

– Слушаюсь.

Он отдал честь и ушёл, оставив Волкова у входа одного. Огнев, не дожидаясь приказа, занёс мешок внутрь и почти сразу вышел – он умел уходить так, чтобы в палатке оставалось не его отсутствие, а чужое присутствие.

Волков стоял у входа.

Над лагерем шёл тот неровный, низкий шум, который бывает только в полевой части перед сном: где-то ещё звенело железо, где-то перекидывались голоса, где-то хохотнул кто-то невпопад и тут же был унят сосед. Слева, у коновязей, шагал часовой; справа, у учебной полосы, гасли последние жестянки сапёров. Над штабной палаткой ровно горел флажок.

Он провёл правой рукой по шинели – там, где под левой ключицей лежали четыре предмета, – не для того, чтобы их пощупать, а просто, привычно. Жестянка была на месте. Иконка тоже. И листок, и набросок. И шинель пахла дорогой и углём, как пахла все эти месяцы.

Под левой ключицей, у самой иконки, был тёплый ровный участок – не горячий и не холодный, а как раз ровный, как бывало в Артуре в долгие ночи, когда ничего ещё не решилось и никто не звал. Он отметил это как первую ноту нового счёта и не стал удерживать.

– Тихон Савельич, – сказал он, не оборачиваясь.

– Ваше высокоблагородие.

– До утра – отдыхать. С утра – работа.

– С утра, – сказал Огнев у него за плечом, – и поработаем-с.

Волков не улыбнулся и не ответил. Он стоял у входа в штабную палатку отдельного штурмового батальона при штабе третьей Маньчжурской армии, в Янтае, в ночь на двадцать девятое марта тысяча девятьсот пятого года старого стиля, и думал, что между ним и тем, что в его голове было обозначено как круглая дата, осталось меньше, чем он хотел бы себе позволить, и всё-таки больше нуля.

Он зашел внутрь.