Текст книги ""Фантастика 2026-176". Компиляия. Книги 1-30 (СИ)"

Автор книги: Михаил Баковец

Соавторы: Юрий Уленгов,Мария Эмет,Екатерина Полянская,Клим Ветров,Мария Эмви,,Арсений Громов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 281 (всего у книги 344 страниц)

Прохоров пришёл в себя на двенадцать секунд.

– Сестра.

– Слушаю, Прохоров.

– Сапоги.

– Сапоги хорошие, Прохоров.

– Капитану скажите – спасибо за сапоги.

– Скажу.

Прохоров закрыл глаза.

В одиннадцать сорок он перестал дышать. Берсенева провела тонкую горизонтальную черту в графе «ход», поставила точку сбоку. Глушков стоял у стола, не уходил; Шурупов тоже стоял; Берсенева подняла на них глаза.

– Идите, – сказала она. – Здесь – мы.

Глушков и Шурупов пошли. Глушков по дороге обратно к мосту через каждые двадцать шагов снимал фуражку и снова надевал; Шурупов на это не сказал ничего.

На отметке 18,7 к десяти часам стало совсем светло.

С отметки 18,7 хорошо было видно, что в полутора верстах за гребнем – японская основная линия, и японская основная линия стоит, и её не сдвинешь батальоном; и в трёх верстах за основной линией стоит вторая, и эта вторая не сдвигается дивизией; и в десяти верстах за второй стоит третья; и так далее. Это было место, выбранное японцами правильно – за полгода до сегодняшнего утра. Они стояли на нём за дело. Сегодня утром Волков отнял у них одну точку – отметку 18,7 – на которой они стояли две недели; и это были две недели против их шести месяцев и их шести лет до этого, которые они тоже умели считать.

Аскинадзе вернулся с гребня справа.

– От Засекина – благодарность. Просит держать до приказа.

– Будем держать.

– Подкреплений с правого подножия – не подойдёт. Двадцать четвёртый закрепляется на своём.

– Понятно.

Волков стоял на гребне. Гребень был узкий – четырнадцать шагов в самом широком месте; Дебогорий с шестой ротой уже занялся работой, ставил людей в окопчики, какие у японцев остались; окопчики были неглубокие, под японский рост; Дебогорий командовал «углубить на пол-аршина», и солдаты копали.

Огнев подошёл, нёс кофейник – тот, который шёл с ним в холщовой сумке от Янтая, тот самый, без ручки, тряпкой. В кофейнике была вода с углей: японский маленький костёр в кумирне он успел подобрать раньше, чем Воронин начал считать, есть ли в кумирне ещё кто-то, и вода в кофейнике успела закипеть.

– Ваше благородие. Чай.

– Чай.

– Не настоящий. Кипяток с сухарной крошкой. Настоящий – в Янтае.

– Кипяток – полезный.

Волков взял у Огнева кружку. Кружка была горячая – он подержал, пока ладонь не привыкла; левая ладонь в эту минуту привыкала к горячему обычно, а правая – медленнее, потому что правую всю ночь держал на эфесе шашки.

– Тихон Савельич.

– Слушаю.

– Прохоров умер.

– Знал, – сказал Огнев. – Когда Глушков понёс – я знал. Он Глушкову не дал дорогу. Сам – дорогу.

– Не заметил.

– А я заметил. Я не за вас крестился, ваше благородие. И не за себя. Я за него. Поработаем.

Огнев расправил один ус. Выпил из своей кружки половину, отдал Волкову вторую половину.

Волков не возразил.

Аскинадзе принёс список к одиннадцати.

Список лежал в кожаной папке на углу штабной двуколки, которую Огнев успел пригнать с Янтая по приказу Волкова на седьмой час. На двуколке Огнев натянул кусок брезента – от солнца и от дождя, потому что низкие облака с северо-запада обещали к полудню осадки. Волков сел на ящик у двуколки, открыл папку.

Список был на одном листе, четвёртушкой. По ротам, по фамилиям; внизу – итог.

Убитые на месте: одиннадцать.

Из них:

2-я рота – Минаев Фёдор; подносчик при Минаеве (фамилии нет; шестая рота, запросить у Дебогория).

3-я рота – Соловьёв Григорий, Чащин Никита, Куриленко Степан.

4-я рота – Захаров Иван (сапёры).

6-я рота – Шурышев Григорий (сапёры), Тихонов Илья, и трое – записать после уточнения.

Раненые, отправленные в Лаоян: двадцать два.

Из них тяжёлых – девять. По слову фельдшера Курапова, трое не доедут или умрут на пункте: Прохоров Александр (санитарная часть, носильщик; Тверская губерния, Бежецкий уезд), Сёмин Никита (4-я рота), Лопатин Андрей (2-я рота).

Карпунин Степан и Иванов Семён (3-я рота, оба в живот) – также тяжёлые.

Шесть из тяжёлых пройдут далее санитарным поездом до Харбина.

Тринадцать лёгких – на пункте Курапова до завтра, далее по состоянию.

В строю на одиннадцать часов утра первого мая – пятьсот семьдесят шесть нижних чинов и восемнадцать офицеров.

Волков прочёл, не помечая ничего вслух.

Поднял глаза.

– Аскинадзе.

– Слушаю.

– Подносчик при Минаеве. К Дебогорию – узнать имя сегодня же. Если не узнает – пусть запишет «без фамилии, шестая рота, пятого мая такого-то числа». Без фамилии не оставлять.

– Так точно.

– Отчёт в штаб дивизии – к восемнадцати часам. Копия – в оперативный отдел Маньчжурских армий, как обычно.

– Так точно.

– И ещё. К Берсеневой – отдельным пакетом. От меня – на её имя – лично. На имя Натальи Дмитриевны.

Аскинадзе чуть приподнял бровь – не вопросительно, отметкой.

– Так точно.

– Не сейчас. Позже. Текст напишу сам, к шести часам. Соломатин завтра в Лаояне?

– Завтра понедельник, ваше благородие. По расписанию – да.

– Тогда – с понедельником. Через Соломатина. Без пометки «личное», без «секретно». Обыкновенно.

– Так точно.

Аскинадзе закрыл папку.

Сел рядом, не очень близко.

Помолчал.

Потом сказал, ровным своим аккуратным голосом, в котором, как обычно, было чуть скованности:

– Ваше благородие.

– Что, Аскинадзе.

– Половина батальона – прошла.

Это сказал Аскинадзе, не Волков; и сказал Аскинадзе так, как говорят то, что услышали ночью на плацу и держали в себе восемь часов, потому что не знали, имеют ли право сказать это вслух. Сейчас, после первого боя, после Прохорова, после двадцати двух раненых, сейчас, на гребне отметки 18,7 при низком небе, Аскинадзе имел право; и Волков отметил это.

– Прошла, поручик.

– Что нам говорит – следующий бой?

– Следующий бой нам ничего не скажет. Мы ему скажем – то же, что сказали этому. Тройки, артиллерия с закрытых, связь, проволока, носилки, бумага. Японцы будут стоять там, где удобно им; этого не отменишь. Каждый – свою ночь – по-своему.

– А что – нам?

Волков не ответил сразу. Он смотрел вниз, на повозочную колею, по которой Соломатин увёз двадцать два человека, девять из них тяжёлых, троих из этих девяти – без шанса.

– Нам – вот это, – сказал он наконец. – То, что вы сейчас спросили. То, что Калачёв подошёл и сказал, что у него ко мне ничего. То, что Огнев крестится не за себя и не за меня. Это – нам.

– Понятно.

– Не уверен, что понятно. Я к этому десять лет шёл. Вы – за одну ночь. Это – разное.

– Так точно.

– Аскинадзе.

– Слушаю.

– Никольскому в Лаояне – в записке Берсеневой – упомяните. Иван Денисович. Имя-отчество я ему не сказал, она сама. Доктору Никольскому – отдельная благодарность от меня. Там же.

– Иван Денисович, – повторил Аскинадзе. – Так точно.

Волков встал, пошёл по гребню – медленно, не торопясь. Гребень был узкий, четырнадцать шагов в самом широком месте; на гребне теперь сидели и стояли его люди – те, кто остался; пятьсот семьдесят шесть нижних чинов и восемнадцать офицеров. Шестьсот девять минус двадцать два минус одиннадцать – пятьсот семьдесят шесть. Цифра сошлась. Цифры в эту весну всегда сходились.

Под левой ключицей пятая нота лежала, как лежит на полке предмет, который положили в первый раз.

Волков отметил, что нота не уходит.

И отметил, что не отметает её.

К полудню пошёл мелкий холодный дождь.

Дождь шёл недолго, минут двадцать, и не густо – но успел смочить парусину штабной двуколки, кусок брезента над ящиком, на котором сидел Волков, и серый лист отчёта, который Аскинадзе уже унёс в кожаную папку и поэтому от дождя сберёг. Огнев накрыл кофейник перевёрнутой кружкой; кофейник стоял в отдалении, на углях которые Дебогорий разрешил развести у японской ямки от костра в кумирне, потому что японский костёр уже остыл, а свой – был свежий, и Огнев умел разводить свежий из ничего.

Свиридов с тремя сапёрами обходил гребень – пересчитывал колья и проволоку. Из восемнадцати кольев на проходах остались годными двенадцать; шесть пошли на ремонт, ещё шесть Свиридов попросил у Аскинадзе достать с моста; на мосту было шесть, как Свиридов оставил в три часа ночи. Свиридов ходил без шинели – шинель он снял, потому что у проволоки в шинели работать неудобно; левая рука была перевязана, перевязка от Курапова держалась.

– Свиридов, – сказал Волков, когда тот прошёл мимо двуколки. – К концу дня – донесение по проволоке. Сколько у нас уйдёт – на закрепление гребня.

– Сегодня к концу дня, ваше благородие. Считаю – четыреста аршин. Колья – сорок восемь. Это если в два ряда.

– В два ряда.

– Так точно.

Свиридов пошёл дальше.

Курапов подошёл – с тонкой бумагой в руке, не к Аскинадзе, а к Волкову.

– Ваше благородие. Обход за неделю по куриной слепоте. Закончил вчера. По батальону – четверо.

– Четверо.

– Прохоров – был. Минус один. Митрохин – тоже учитывал, через слово фельдфебеля Калачёва, но Митрохин не наш.

– Сейчас – трое.

– Трое. Двое – старослужащие, с зимы. Один – новенький.

– Кто новенький.

– Долгушин Иван. Семипалатинская.

Волков отметил это про себя – отметил, не удерживая. Долгушин – лицо нового пополнения; Курапов поймал это вовремя; теперь Долгушин – в санитарную часть носильщиком, как Прохоров, или в роту с пометкой «не первой волной», как просил поручик Шестов в третьей; решит он это к вечеру, не сейчас.

– Шестов знает?

– Знает. Я ему сказал. Шестов кивнул, ничего не сказал.

– Хорошо. Ваш отчёт – в журнал, сегодня же.

– В отчёте указал.

Курапов ушёл.

Дождь прекратился.

В половине второго от штаба дивизии прискакал ординарец на сером жеребце – фуражка набок, шинель под распашку. Ординарец подал Аскинадзе пакет – на этот раз не серый, а белый, тонкий, печать дивизии, без личной приписки; Аскинадзе вскрыл его при Волкове, прочёл.

– Особое распоряжение. Держать отметку до семнадцатого часа. В семнадцать – смена, придёт второй батальон шестнадцатого Восточно-Сибирского. Мы возвращаемся в исходное под Кудяйцзы.

– Не в Янтай?

– В исходное под Кудяйцзы. До особого. Дальше – будут указания.

– Понятно.

Волков посмотрел на лист – без подписи Якубовича. Подпись начальника штаба дивизии; в копии – оперативный отдел Маньчжурских армий. Это означало одно из двух: либо Якубович к этому листу не подходил, либо Якубович подходил и предпочёл не подписываться. По нынешней разнице между этими двумя случаями Волков выбора делать не стал – обе работали против и обе работали за, в равной мере; обе он отметил.

– Аскинадзе. К четырём часам – порядок смены. Маршрут отхода – обратный. Раненых – нет, они уже у Берсеневой. Убитых – поимённо в журнал; тела – здесь, до завтра, потому что под дождём вниз нести не успеем; у Калачёва – пост у тел, до утра.

– Так точно.

– Записку для Натальи Дмитриевны я напишу к шести часам, передам вам перед сменой. С Соломатиным в понедельник.

– Так точно.

– Идите.

Аскинадзе ушёл.

В семнадцать часов второй батальон шестнадцатого Восточно-Сибирского сменил Волковский на отметке 18,7.

Это была обычная смена, по уставу: командир второго батальона – подполковник средних лет, фамилию Волков услышал один раз и забыл к ужину, потому что фамилия была обыкновенная и держать её в памяти было незачем, – принял гребень и доложил начальнику штаба дивизии о приёмке. Волков сдал ему гребень, не прибавив ни слова сверх положенного. Калачёв снял свой пост у тел; тела одиннадцати остались на гребне, Шестнадцатый принимал их вместе с гребнем.

Колонна Волкова пошла обратно – по той же дороге, по которой шла ночью; теперь в колонне было меньше людей, и в дороге это было заметно.

В исходный район под Кудяйцзы Волков вернулся к двадцати одному часу.

В исходном Огнев успел поставить штабную палатку – ту же парусиновую, ту же дощатый стол, ту же лампу, ту же тонкую папку под журналом. Папка была без надписи, и под журналом – лист.

Лист Волков достал в начале десятого, после того как все доклады были приняты и распорядок на завтра расписан.

Прочёл его сверху вниз. Закрыл папку. Положил папку обратно под журнал.

Из жестянки достал шестой лист – серой почтовой бумаги, харбинский, оставшийся от двадцать восьмого апреля; черновик из правого кармана сюртука был уже не в правом кармане, а в жестянке, и Волков его сейчас тоже достал и положил рядом. На шестом, чистом, написал – карандашом, не в столбик, в один абзац, обращением сверху и подписью внизу:

Многоуважаемая Наталья Дмитриевна!

Сегодня, 1 мая, батальон вёл первую работу. Подносчиком санитарной части у нас был Прохоров – тот самый, о котором я Вам коротко говорил в шатре 16 апреля. Он прошёл в восемь шагов от меня и не вернулся; жгут – наш; жгут не успел; кость считала по-своему. Он умер в Лаояне у Вас на столе. Прошу принять моё слово благодарности за то, что Вы его приняли последним.

Сапоги, которые Вы прислали Курапову 14 апреля – те самые, за которые я тогда не сумел поблагодарить ничем, кроме согласия принять, – Прохоров пронёс до конца. Перед тем как уйти, он просил передать «капитану» спасибо. Я передаю это «спасибо» Вам – полагаю, оно адресовано Вам не меньше, чем мне.

Доктору Ивану Денисовичу Никольскому – благодарность от меня лично.

Анне Игнатьевне – поклон.

Не задерживаюсь.

С глубочайшим уважением, капитан Волков.

Сложил вдвое. В конверт – самый простой, серой бумагой, без печати. Аскинадзе занёс его перед сменой с моста через Тайцзыхэ; Соломатин в понедельник увезёт.

Волков убрал жестянку под левую ключицу. Иконка лежала в жестянке, как обычно, ничего не давала, ничего не отнимала. Пятая нота под левой ключицей не шла из жестянки – она лежала отдельно, отдельной полкой, отдельным предметом; и Волков понимал: эта полка теперь – на всё то время, пока у него будет батальон.

В палатке было тихо. Огнев на углях у входа подогревал маленький котелок – настоящего чая, как обещал утром в Янтае; настоящий чай был у Огнева в специальной жестянке, спрятанной у него на третий день войны и сохранённой через четырнадцать месяцев. Сегодня – был случай.

– Тихон Савельич.

– Слушаю, ваше благородие.

– Чая мне – половину кружки. Не больше.

– Половину так половину.

– И – Аскинадзе. Когда вернётся с моста.

– Аскинадзе – половину же.

– Половину же.

Огнев налил в две кружки – каждой по половине; оставшийся чай оставил в котелке на углях.

Волков взял кружку правой ладонью – правая в эту ночь привыкала к горячему медленнее левой, но он подержал.

Под левой ключицей пятая нота лежала холодная и тонкая, и так теперь всегда, и это было то новое, что он сегодня узнал.

Лагерь стоял в исходном, в трёх верстах СВ от Кудяйцзы.

Снаружи к ночи опять собирался дождь.

Волков отпил половину половины кружки – по обычаю, как пили чай в этой палатке с конца марта; вторую половину половины оставил для Аскинадзе, на тот случай, если Аскинадзе придёт раньше, чем Огнев успеет долить.

В Янтае – в шести с половиной верстах за гряду – стояли пустые палатки шестой роты, второй половины, оставленной на охране лагеря и обоза. В Лаояне – на пункте Берсеневой – лежали под парусиной с белым крестом девять тяжёлых из двадцати двух, и трое из них не доедут; и одного из этих трёх Берсенева приняла последним, и его сапоги стояли у её стола, и она их не убрала.

В Харбине – на Конной, 17, в маленькой комнате первого этажа, – Кондратенко собирал чемодан в дорогу: завтра – поезд на Петербург; в кармане его сюртука лежала тонкая записка с пометкой «личное»; записка была не Волкова – была своя; и Волков об этом не знал и узнает позже, через неделю.

В море – где-то южнее Формозы, на том самом пути, который Волков уже назвал Григоровичу прямым, – шла на север эскадра под Андреевским флагом; и о ней Волков сегодня вечером не стал думать намеренно, потому что он сказал себе ещё двадцать восьмого апреля: его дело – батальон.

Палатка стояла. Огнев у углей подбрасывал тонкую щепку. Лампа на столе была сегодня на полном фитиле – Волков велел не экономить.

Он положил ладонь на закрытую папку с листом.

Не открыл.

Дождь начинался.

Глава 10
ПОСЛЕ БОЯ

Дождь шёл всю ночь и к шести утра стал реже, потом перестал, потом снова пошёл – мелкий, частый, без шума, как просеивают муку через сито. Когда Волков вышел из палатки, под ногами была не грязь, а размокшее по-весеннему поле: глина с тонкой плёнкой воды поверх, сапог входил мягко и выходил с лёгким хлюпом, не присасываясь.

Часовой у входа в исходный – нижний чин 5-й роты, не Долгушин – отдал честь и переступил с ноги на ногу. Волков отметил: переступил, потому что часов простоял шесть, и это был последний час. Сменят в семь.

Огнев вышел следом, без шинели. Кофейник был у него в правой руке, в холщовой сумке через плечо – пустой. Не звенел. Огнев его подхватил рукой снизу так, чтобы не звенел.

– Воду беру, – сказал Огнев.

– Берите.

Огнев пошёл к дальнему концу лагеря, где у второй кухни стоял казан с кипятком. Шёл прямо, не обходя луж. На правой щеке у него была серая полоса от ладони – спал на ней. Спал, наверное, часа два.

Аскинадзе вернулся с моста в полпятого. Волков слышал, как он расседлывал коня у коновязи, как сказал ездовому два слова, – сам Волков лежал в шинели на раскладной койке и не вставал, потому что Аскинадзе доложит к шести, как полагается, и до шести беспокоить старшего по чину при возвращении из служебной отлучки в темноте – не положено. Они оба это знали.

В шесть Аскинадзе постучал – стук в палатке всё-таки бывает, по жердине, обтянутой парусиной, негромкий, два пальца – и вошёл.

– Ваше благородие. Соломатин принял. Письмо при нём. На воскресный рейс не успело – рейс был днём. На понедельничный возьмёт. Утром, девять.

– Хорошо, поручик. Садитесь.

Аскинадзе не сел.

– Он сказал – ответ, если будет, не раньше четверга. Пятого.

– Хорошо.

– Я доложил Калачёву о возврате. Калачёв на постах.

– Хорошо.

Аскинадзе постоял ещё секунду, не уходил. Под глазами у него за ночь легло так же, как у Волкова – невчерашнее. Аскинадзе не носил очков, и потому усталость на нём всегда видна была раньше, чем на других.

– Тела на гребне, – сказал Аскинадзе. – Шестнадцатый принял вместе с гребнем. Они со своих сегодня снесут вниз и наших с ними. К полудню будут в подножии. Рабочее предпочтение Засекина – общая команда, наряд от обоих полков, поимённо.

– Поимённо у нас одиннадцать. Из них восемь имён. Три – открытых. Шестая рота.

– Дебогорий обещал к девяти.

– Хорошо.

Аскинадзе не уходил.

– Ещё, ваше благородие. Когда я возвращался – у моста с того берега стоял казак не из соломатинских. Один. С Лаояна. Пакета не было. Слов не было. Меня не остановил. Я тоже не остановил. Подумал – на всякий случай вам сказать.

Волков перевёл глаза на Аскинадзе. Аскинадзе сказал это так, как в журнале пишут о замеченной мелочи, которую не понимают, но которую не понимать у себя в кармане лучше, чем не заметить совсем.

– Хорошо, поручик. Спасибо.

– Слушаюсь.

Когда Аскинадзе вышел, Волков взял с табурета шинель, надел, застегнул на четыре пуговицы – пятую, нижнюю, расстегнул обратно, потому что у входа в палатку грязь, нагибаться будет. Шашку взял с крюка. Жестянка под левой ключицей лежала плотно, как всегда. Пятая нота – на отдельной полке, тонкая, холодная, чуть отстранённая. Не звучала. Просто лежала.

Снаружи небо было низкое. Сопки на той стороне, куда отметка 18,7, были не видны: тянулась серая полоса, в ней терялось.

Волков прошёл к перевязочному пункту. Курапов уже был на ногах: расставлял на двуколке йод и корпию, сухие, отдельно от мокрых.

– Ваше благородие.

– Курапов. Что у Глушкова и Шурупова.

– Спят. Я разрешил до семи. Шурупов плакал на дороге обратно. Глушков молча.

– Хорошо. До восьми.

– Слушаюсь.

– Что в Лаояне.

Курапов положил банку с йодом на бок, чтобы вытянуть из-под неё корпию, потом поставил обратно.

– Ничего пока, ваше благородие. Соломатин поехал в воскресенье, вернётся в среду по штатному. Если что – раньше прислать может, если знакомый поедет.

– Я знаю, Курапов. Я не про Соломатина.

– Я про Берсеневу, ваше благородие. У Берсеневой в нашем сейчас девять тяжёлых. Из них прошлой ночью – рабочее предположение моё, не доклад – двое не выдержат. Сёмин и Лопатин. У Сёмина в живот – это проигрыш в первые сутки, у Лопатина шок прошёл, но кровопотеря большая. Карпунин с Ивановым – двое-трое суток. Один из двоих может выжить, который – Никольский скажет на третий день.

– Сёмин – четвёртая рота. Лопатин – вторая.

– Так точно.

– Карпунин и Иванов – третья.

– Так точно. Оба в живот. Третья рота сегодня к вечеру по строю – недосчитаться шестерых. Если карпунинский шанс держится, то пяти.

– Запишите в журнал. Без формул. Цифрами.

– Слушаюсь.

Волков прошёл дальше – мимо коновязи, где двое ездовых тамбовски ругали мокрого мерина, мимо кухонной полосы, где гречневой каши с салом сегодня не было, было только пшено на воде, потому что сало кончилось в субботу и подвоза до среды не будет – мимо плаца, на котором никого, потому что плаца сегодня нет, есть пост Калачёва у тел и работа на гребне у Свиридова. Прошёл к артиллерии. Ржевский был у второй трёхдюймовки.

– Дмитрий Алексеевич.

– Фёдор Семёнович.

Ржевский держал ладонь у казённика, так, как держат, проверяя – не для тепла, а для того, чтобы понять, не сел ли металл за ночь от сырости. Сел или не сел, по руке Ржевского было не видно: лицо было собранное.

– Связь стоит, – сказал Ржевский. – Триста пятьдесят аршин – стоит. Тестировали в шесть. У второй и третьей – флажки. Снова.

– Запросите ещё двести аршин через форму семь.

– Уже. Вчера, через Аскинадзе. Заславский получит сегодня к обеду. Если не задержит – придут к субботе.

– Если задержит?

Ржевский усмехнулся – короткой артиллерийской усмешкой, без насмешки.

– Тогда работаем флажками, Дмитрий Алексеевич. Как работали до пятнадцатого.

– Работаем, – сказал Волков.

Когда он отходил от батареи, Ржевский проводил его глазами. Он умел смотреть так, что было видно: глядел не на спину капитана, а на что-то поверх неё, выше плеч, в направлении сопок, которых в эту погоду не разобрать.

В палатку вернулся к семи. Аскинадзе уже сидел за столом, выправлял список Калачёва. Журнал батальона был открыт на странице за первое мая. Новая страница ждала второе.

– Поручик. Дебогория ко мне в девять. С именем шестой роты. Если не нашёл – скажет.

– Слушаюсь.

– Долгушина – к десяти.

– Слушаюсь.

– Свиридова – после Долгушина. По проволоке.

– Слушаюсь.

Аскинадзе глянул в журнал. Потом – в свою кожаную папку, сложенным вчетверо листом, химическим карандашом отметил три записи. Не словами – отметками.

– Ваше благородие. Шестов вчера к ночи спрашивал, прийти ли ему на обход.

– Сегодня не нужно. Завтра в семь.

– Слушаюсь.

Снаружи дождь стал немного крепче и снова ослабел. Огнев принёс кружку с кипятком, поставил на угол стола – на ту сторону, где не было журнала, – и вышел.

Чая в этой кружке не было.

* * *

Дебогорий пришёл в девять без четверти. Шинель на нём была мокрая до колен, на левой стороне груди – серая полоса от ремня сумки, а под сумкой – другая, потоньше, от той же сумки, носимой в другую сторону. Шинель тяжелее обычной на полпуда от воды.

– Ваше благородие.

– Павел Михайлович. Имя.

Дебогорий достал из сумки клеёнчатую тетрадь, открыл ровно посередине – в той половине, где у него люди шестой роты, не работа.

– Тимошкин. Семён. Из Тверской губернии, Бежецкий уезд.

Волков задержал глаза на Дебогории. Дебогорий не отвёл своих.

– Тверская губерния, Бежецкий уезд, – повторил Волков, чтобы услышать самому.

– Так точно. Деревня Овсянниково. Призыв девятьсот третьего года. В батальоне с одиннадцатого апреля, пополнением из лазарета – был у нас на пункте две недели в марте, лёгкое отравление, не наш пункт, артурский ещё. Я его выписал из артурского журнала, переснял в наш. Шестая рота, второе отделение. Носильщиком к Перегуду – с двадцать пятого апреля, по моему распоряжению, не Калачёва. Я попросил. Перегуд согласился.

– Кто из шестой это знал.

– Я, Перегуд, Глушков. Глушков – потому что в прошлую среду обходил нас с продуктами и стал с Тимошкиным разговаривать. Был ему земляк.

– Прохоров знал.

– Прохоров знал. Он сказал мне в субботу – «у меня теперь подноски двое тверских, ваше благородие. И один из них – у Перегуда». Я ему ответил, что знаю.

– Спасибо, Павел Михайлович.

Дебогорий не ответил. Он держал тетрадь раскрытой.

– Запишите в журнал, – сказал Волков Аскинадзе. – Подносчик батальонной санитарной части, рядовой шестой роты Тимошкин Семён, Тверская губерния, Бежецкий уезд, деревня Овсянниково. Погиб первого мая в шесть с минутами утра у проволоки на отметке 18,7. Выпутал из проволоки рядового Минаева Фёдора, второй роты. Через секунду сел на землю и не встал.

Аскинадзе записал. Не поднял глаз от листа.

– Без формулы «отдал жизнь», – сказал Волков. – Без формулы «исполнил долг». Просто, как было.

– Слушаюсь, ваше благородие.

Дебогорий закрыл тетрадь. Сумку поправил так, чтобы серая полоса от ремня легла на старую – сухим к мокрому.

– Павел Михайлович.

– Ваше благородие.

– У вас в шестой роте на сегодняшнее утро по строю – сколько.

– Шестьдесят восемь. Из старого состава – сорок. Из апрельского пополнения – двадцать восемь. Шурышев и Тихонов и трое не разобранных вчера – пятеро. Тимошкин – шестой. Раненых тяжёлых – двое в живот в третьей, не у меня; у меня лёгких четверо.

– Шестая рота двенадцатого числа стояла в строю восемьдесят шестью.

– Восемьдесят шестью. Сегодня – шестьдесят восьмью. Восемнадцать.

– Хорошо, Павел Михайлович. Идите.

Дебогорий вышел. Через минуту, когда в палатку начал тянуть холодом от незакрытого полога, Аскинадзе встал, поправил полог так, чтобы тянуло меньше, и сел обратно.

– Восемнадцать у Дебогория, – сказал Волков, не Аскинадзе, а просто как считают вслух. – Минаев у Перегуда. Захаров у Свиридова. Соловьёв, Чащин, Куриленко у Шестова. Семеро в шестой. Это – двенадцать. И один в санитарной – Прохоров. Это – тринадцать. Раненые – отдельная цифра.

Аскинадзе записал в свою кожаную папку короткой отметкой. Не словами.

– Если позволите, ваше благородие. У меня к вам – одно. Я Тимошкина не знал. И не знаю никого, кто бы мне его сегодня показал, кроме Дебогория.

– Я тоже, поручик.

Аскинадзе помолчал.

– У Дебогория – был лицом. У Перегуда – был лицом.

– Так точно. Но не у нас с вами, поручик.

– Не у нас.

Снаружи начало светлеть – не солнце, а просто высокий предел дождя стал тоньше. С реки потянуло тёплым ветром, который к этому числу мая в Маньчжурии становится постоянным после первых дождей.

* * *

Долгушин пришёл в десять. На нём была шинель не его – больше на полразмера, с чужого плеча, видно было по тому, как крепился погон. Свою он отдал в стирку: в субботу попал под дождь на дровах. Чужую дал кто-то из второй роты – у второй на пополнении были запасные с харбинского склада.

– Долгушин Иван.

– Так точно, ваше благородие.

– Курапов вам сказал.

– Так точно.

– Что сказал.

Долгушин стоял прямо. В строю он стоял всегда прямо, и под взглядом начальника тоже прямо, а если что-то было непонятно – у него над переносицей собиралась короткая складка, не от страха, а от того, что он действительно не понимал и пытался понять.

Складка собралась.

– Сказал, ваше благородие, что зрение у меня – слабое. Когда смеркается. Сам я этого не замечал прежде, а тут – за шесть недель – приметил. Сказал, что таких в батальоне четверо. Прохоров – был. Я – теперь. Двое других – старослужащих.

– Курапов сказал вам, что мне он это доложил.

– Так точно.

– Что вы об этом думаете, Долгушин.

Долгушин глядел Волкову прямо в глаза. Это нечасто бывает у нижних чинов: смотрят либо в пуговицу, либо в плечо. У Долгушина это было не от дерзости, а от того, что он действительно искал в лице капитана ответ, который сам себе не мог дать.

– Я думаю, ваше благородие, что я в строю стоять могу. Днём. И если ясно. А если ночью или туманно – я могу не успеть. Я могу пойти не туда, и из-за меня на тройке, к примеру, кто-то не успеет тоже. Я думаю, ваше благородие, что в роту меня отпускать первой волной – нельзя. И я вам это говорю сам, потому что – Курапов мне сказал, что вы сами решите, и я – чтоб вам было проще.

Волков подержал глазами Долгушина дольше обычного. Аскинадзе у себя за столом не писал.

– Хорошо, Долгушин. Я вам предложу. Я могу вас оставить в роте – с пометкой «не первой волной». Это значит – на узлах связи, на охране обоза, на резерве. Это служба. Без чести меньше, без труда больше.

– Так точно.

– Или я могу вас перевести в санитарную часть. Носильщиком. Курапов согласен. С тринадцатого апреля у нас был один такой – Прохоров. С вечера первого мая – нет.

Долгушин услышал это спокойно. Он не вздрогнул, не отвёл глаз.

– Я слышал, ваше благородие. О Прохорове.

– Слышали, Долгушин.

– Так точно.

– Я вам не предлагаю заменить Прохорова, – сказал Волков. – Прохорова не заменить. Я вам предлагаю – если согласны – занять место, на котором Прохоров был полезен и в котором его нет. Это – другое.

– Так точно, ваше благородие.

– Вы понимаете.

– Понимаю.

– Что вы выберете.

Долгушин чуть приподнял подбородок. Складка над переносицей разгладилась.

– В санитарную, ваше благородие. Если позволите. Я – крепкий. Носилки понесу. Ночью – буду слушать, на ком жгут. Это легче слышать, чем видеть.

– Хорошо, Долгушин. С завтрашнего утра. Сегодня – последний день в роте. Курапов вас оформит.

– Слушаюсь.

– Идите.

Долгушин пошёл. У выхода обернулся – не для того, чтобы ещё раз посмотреть, а для того, чтобы аккуратно выйти, не задев пологом стол. Вышел.

Аскинадзе долгое время не записывал, потом записал три отметки.

– Поручик.

– Ваше благородие.

– Запишите в журнал. Рядовой шестой роты Долгушин Иван, Семипалатинская губерния. Переведён в батальонную санитарную часть носильщиком с третьего мая. Подпись Курапова. Подпись моя.

– Слушаюсь.

– И ещё.

– Ваше благородие.

– Если у нас в батальоне будет когда-нибудь – не сейчас, потом – кто-нибудь с куриной слепотой, кто согласится говорить, как Долгушин сейчас сказал, – я хочу, чтобы это запоминалось. У него на пять лет младше – должен быть прецедент. Он – первый.

– Слушаюсь, ваше благородие. Я записал.

Жестянка под левой ключицей лежала плотно. Пятая нота на отдельной полке держалась – не двигалась, не остывала больше, не теплела. Тонкий предмет, который положили один раз и больше не трогают.

* * *

Свиридов пришёл к одиннадцати, в той же шинели, что вчера у проволоки, и в той же повязке на левой руке, только повязка стала чище – Курапов с утра перевязал.

– Ваше благородие.

– Свиридов.

Свиридов положил на стол между собой и Волковым клочок бумаги – четвертушка, сложенная вдвое, на ней химическим карандашом схема: прямоугольник гребня, внутри – пунктиры рядов, цифры, стрелки.

– Двенадцать стоят. Шесть на ремонт. Шесть с моста принесли вчера к ночи – Соломатин Аскинадзе передал, я уже понял, что Соломатин – тот самый у моста; он принял. К концу четвёртого мая – четыреста аршин в два ряда, плюс старое – двести. Итого по фронту – шестьсот аршин в два ряда от подножия гребня до правого края соседства с двадцать четвёртым.