Текст книги ""Фантастика 2026-176". Компиляия. Книги 1-30 (СИ)"

Автор книги: Михаил Баковец

Соавторы: Юрий Уленгов,Мария Эмет,Екатерина Полянская,Клим Ветров,Мария Эмви,,Арсений Громов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 274 (всего у книги 344 страниц)

Это был вопрос, на который полагалось не ответить. Куропаткин обратил к Каульбарсу глаза – обратил, без выражения, – и сказал:

– Павел Карлович.

Ренненкампф не встал.

– Конница идёт, – сказал он сухо. – Лишь бы дороги были. К восемнадцатому будут, если не пойдёт оттепель. Если пойдёт оттепель, к двадцатому. Замечание Николая Петровича – справедливое. Я готов отрядить отдельный эскадрон в направлении центра. Это не демонстрация, это страховка.

– Принято для рассмотрения, – сказал Куропаткин.

Каульбарс не возразил. Он сел.

– Подполковник, – сказал Куропаткин Якубовичу. – Сведения по правому крылу – состояние.

– Состояние удовлетворительное, ваше высокопревосходительство, – ответил Якубович, не вставая. – Контур противника известен. Уплотнение зафиксировано. Резервы в глубине – по неподтверждённым сведениям. Проверка ведётся ежедневно. На сегодня – двадцать процентов сведений однократны и не подтверждены.

– Двадцать процентов, – повторил Куропаткин.

– Так точно.

– Это много.

– По текущему состоянию агентуры и при данных ресурсах – нет, ваше высокопревосходительство.

Куропаткин чуть-чуть поднял правую руку – не остановил, а отметил для себя.

И в эту секунду – позже Волков много раз обдумывал, почему именно в эту секунду – Куропаткин, не поворачивая головы, сказал:

– Капитан Волков.

Волков встал.

– Слушаю, ваше высокопревосходительство.

– Вы у меня сегодня в зале первый раз. – Куропаткин повернул голову к Волкову, потом вернул взгляд на карту. – У вас отдельный батальон в Янтае. Вы артурец. У вас, по всем сведениям, в марте были разговоры с генералом Кондратенко перед его отъездом. У меня к вам один вопрос.

– Слушаю, ваше высокопревосходительство.

– Если бы у вас на правом фланге был ваш батальон – что бы вы там делали в первый день?

Волков в эту секунду ясно понял, что это вопрос Якубовича. Якубович, разумеется, не подсказал командующему слов. Якубович подсказал командующему форму. «Что бы вы делали» – это был ответный вопрос на вопрос, который Якубович закрыл за час до этого: «по факту, не оценивая, не предлагая». Куропаткин принял эту форму, как принимают рабочую вещь, и переложил её на Волкова.

– Ваше высокопревосходительство, – сказал Волков негромко. – В первый день я бы не атаковал.

Каульбарс не пошевелился.

Линевич чуть приоткрыл глаза.

– Почему? – сказал Куропаткин.

– Потому что в первый день на правом фланге, по всем известным мне сведениям, нас будут ждать. Если стрелковый батальон в первый день идёт во фронтальный охват на ожидаемом направлении, его выбивают за два часа без пользы для общей операции. Я бы в первый день обеспечил демонстрацию. Демонстрация – стрелковая, шумная, с артиллерией, с проволочной полосой, с показным движением обозов. Цель демонстрации – удержать внимание противника на правом крыле, пока действительный удар идёт там, где его не ждут.

– Где? – сказал Куропаткин.

Это был тот вопрос, после которого надо было либо молчать, либо говорить.

– В центре, ваше высокопревосходительство, – сказал Волков.

В зале стало совсем тихо.

Каульбарс наконец повернул к Волкову лицо. Лицо было не злое. Лицо было оценивающее. Каульбарс его не знал и не имел причины знать, и поэтому смотрел на него теперь как генерал на капитана, которого не намерен рассматривать в дело, но который – в эту минуту – оказался в дело допущен помимо самой Каульбарсовой воли. Это была честная пауза.

– Ваше высокопревосходительство, – сказал Каульбарс не Волкову, а Куропаткину. – Я бы хотел услышать, на каком основании капитан утверждает.

– Капитан, – сказал Куропаткин. – Слышите?

– Слышу.

– Отвечайте генерал-адъютанту.

Волков чуть-чуть повернулся, но не повернулся целиком, – так, чтобы и Куропаткина видеть, и говорить Каульбарсу. Этому он научился ещё до Артура, в одной командировке с офицерами, у которых старшие были разные.

– Генерал-адъютант, – сказал он. – Я не утверждаю. Я предлагаю рассмотреть.

– Это не ответ, капитан.

– Сейчас отвечу. – Волков выдержал секунду. – Основание первое: в открытых сведениях по перемещениям японских частей с двадцать четвёртого марта по седьмое апреля уплотнение идёт на правое крыло. Это в докладе полковника Михеева. Основание второе: дороги, по которым подходят их резервы, выходят к центру медленнее, чем к крылу, потому что от Хайчэна к центру одна железнодорожная ветка и две полевых, а к крылу – две железнодорожных и три полевых. Это значит, что перебрасывать резервы с крыла к центру в течение первого дня они не успеют. Основание третье. – Он чуть остановился. – Они нас на правом фланге ждут. Я не выношу это в основание как сведение. Я выношу это как логику: мы пойдём оттуда, откуда нам по карте удобно. Они будут встречать нас там, откуда нам по карте удобно. На центре нам по карте неудобно. Поэтому у нас на центре сегодня единственный ресурс – внезапность. Через два месяца её там не будет. Сейчас она есть.

– У вас четыре основания, капитан, – сказал Каульбарс. – Первое – общее. Второе – техническое. Третье – логическое. Четвёртое – где?

– Четвёртое – рисковое, генерал-адъютант. Я считаю долгом предупредить: при сохранении первоначального плана и при подтверждении уплотнения противника на правом крыле потери первого дня будут больше, чем рассчитано. Я не могу дать цифры. Я прошу проверить эту вероятность.

Каульбарс молчал. Он молчал так, как молчат люди, которым только что сказали то, что они в глубине уже знают, и не любят, что им это сказал капитан.

– Подполковник Якубович, – сказал Куропаткин, не отводя глаз от карты. – Сведения капитана.

– Ваше высокопревосходительство, – сказал Якубович. – Сведения капитана о перемещениях – частично совпадают с нашими. Сведения капитана о пропускной способности дорог – соответствуют справке инженерного отдела. Сведения капитана об уплотнении правого крыла – совпадают с двадцатипроцентным однократным контуром, который я докладывал. Логика капитана – оперативно непротиворечива. Я считаю долгом предупредить – он впервые позволил себе эту формулу при Волкове, и Волков отметил это, не показывая, – что у нас на сегодня нет проверенной картины центра. Сведения капитана о центре – однократные. Прежде чем менять план, я предложил бы провести трёхдневную проверку: казачьи разъезды – два, агентурный канал – один, телеграфные перехваты – текущий поток. Через трое суток я готов доложить.

– Генерал, – сказал Куропаткин Каульбарсу.

– Я не возражаю против проверки, – сказал Каульбарс. – Я возражаю против изменения замысла. Замысел – правофланговое наступление. Он утверждён. Демонстрация, страховой эскадрон Павла Карловича – в рамках замысла. Изменение центра тяжести – не в рамках замысла.

– Николай Петрович.

Линевич приоткрыл глаза.

– Я скажу осторожно, – сказал он. – Правый фланг японцы ждут. Центр – нет. Это не план. Это направление мысли. Я бы выслушал проверку подполковника. Если проверка не подтвердит ослабления центра, – никаких изменений. Если подтвердит хотя бы наполовину, – рассмотреть демонстрацию справа и удар в центре. Это будет другая операция. Я её сейчас не утверждаю. Я говорю: рассмотреть.

– Павел Карлович.

– Я в стороне, – сказал Ренненкампф, не вставая. – Конница пойдёт в любой из двух конфигураций. У меня в обоих случаях работа есть. По существу замечу одно: капитан говорит вещь, которую я мог бы сказать сам, если бы мне платили жалование за разговоры. Его, видимо, держат для этого. Я бы проверил.

Это было всё, что он сказал. Каульбарс на короткое – на полсекунды – повернул к Ренненкампфу глаза, без выражения, и снова опустил их в карту. Между Ренненкампфом и Каульбарсом, видимо, была какая-то старая история; Волков её не знал, и хорошо, что не знал.

Куропаткин держал паузу долго. Так долго, что Якубович за это время чуть-чуть, на палец, сдвинул свой левый локоть по столу. Это было единственное движение Якубовича за всё совещание.

– Подполковник, – сказал наконец Куропаткин. – Проверка. Трое суток. С завтрашнего утра. По всем трём каналам. Доклад мне – десятого, к восемнадцати.

– Слушаюсь, ваше высокопревосходительство.

– Александр Васильевич. Замысел – пока в силе. Сроки – пока прежние. По итогу проверки – решим окончательно.

– Слушаюсь.

– Капитан Волков.

– Слушаю, ваше высокопревосходительство.

– Сядьте.

Волков сел.

Куропаткин держал глаза на карте, не на столе и не на людях за столом, а на самой карте, и сказал негромко, почти про себя:

– У нас на каждой карте есть удобное место. На каждой карте противник его видит так же, как мы. Это не новость, господа. Но иногда – иногда полезно, чтобы кто-то это сказал вслух. Спасибо, капитан.

– Слушаюсь, ваше высокопревосходительство, – сказал Волков, потому что больше ничего по форме сказать было нельзя.

Каульбарс, не повернув головы, чуть-чуть, на полшага, отодвинулся от стола. Это движение в зале не значило ничего, кроме того, что у генерал-адъютанта сегодня к капитану появился отдельный счёт. И Волков знал, что этот счёт никуда не денется.

– Дальше, – сказал Куропаткин. – Левый фланг.

И зал перешёл в обсуждение левого фланга, в которое Волков уже не входил. Линевич, всё так же с приоткрытыми глазами, докладывал о состоянии своих частей. Каульбарс слушал в карту. Ренненкампф ставил у себя на бумаге короткие галочки. Якубович не двигался. Волков смотрел на свою левую ладонь, лежавшую на колене. Ладонь была не теплее правой.

Через двадцать минут совещание кончилось.

Куропаткин встал, не торопясь. Все встали тоже. Куропаткин кивнул Каульбарсу – нечто среднее между уставным и человеческим, – Линевичу подал руку («Николай Петрович»), Ренненкампфу – короткий поклон головы, Якубовичу – взгляд без выражения. Заславский у двери открыл дверь.

– Капитан Волков, – сказал Куропаткин.

– Слушаю, ваше высокопревосходительство.

– Останьтесь.

Каульбарс на пороге задержался ровно настолько, чтобы не выглядело, что задержался. Потом вышел. Линевич вышел сразу. Ренненкампф вышел последним, шаг тихий, как у кошки.

Якубович задержался у двери.

– Ваше высокопревосходительство, – сказал он. – Я понадоблюсь?

– Нет, Геннадий Петрович. Идите.

– Слушаюсь.

Якубович вышел. Дверь Заславский закрыл с той стороны.

Они остались вдвоём.

IV

Куропаткин не сел. Он стоял за председательским местом, опираясь обеими руками о спинку стула. Перчатки лежали слева на сукне. Он смотрел в карту. Волков стоял у своего стула, у двери; от стола его отделяло шагов восемь, не меньше.

– Подойдите, – сказал Куропаткин.

Волков подошёл и стал в шаге от стола, не вплотную.

Куропаткин не сразу заговорил. Он провёл двумя пальцами по карте – по той самой линии, по которой час назад показывала указка Михеева. Линия начиналась от Хайчэна, шла на север, расширялась веером и упиралась в наши позиции. Ноготь у Куропаткина был обрезан коротко, не до мяса.

– Капитан, – сказал он, не поднимая глаз. – Откуда у вас уверенность.

Волков ждал этого вопроса в той форме, в какой Якубович его обозначил три часа назад, и поэтому был готов не к вопросу, а к ответу.

– Уверенности нет, ваше высокопревосходительство, – сказал он. – Есть оценка вероятности.

– Слова разные, смысл один. Откуда оценка.

– Из нескольких источников.

– Перечислите.

Это была серьёзная просьба, не разговорная. Волков перечислил по пальцам, не показывая руки.

– Первое: моё знание противника по полугоду в Артуре. Я видел, как они разворачивают резервы. У них есть привычка к выгодному месту встречи и есть терпение. Это не оценка из таблицы. Это оценка из работы.

– Принимается.

– Второе: дороги. Я смотрел эту карту много раз. Я перечитал по дорогам сегодня утром, чтобы быть уверенным. Это не моё знание, это карта.

– Принимается.

– Третье: общая картина по сводкам. Мне достаются те же сводки, что и подполковнику Якубовичу. По его собственным сегодняшним словам – двадцать процентов однократны и не подтверждены. Из этих двадцати процентов более половины указывают на правое крыло. Значит, правое крыло уплотняется. Это не моё мнение. Это арифметика.

– Принимается.

Куропаткин молчал. Потом сказал – тише и не глядя на Волкова, как говорят люди, которые по-настоящему хотят слышать ответ:

– Этого мало, капитан.

– Так точно, – сказал Волков.

– Что у вас сверх этого.

Волков несколько секунд молчал. Это были, наверное, единственные несколько секунд за весь день, когда он не помнил, что делать. Потом он сказал то, что только и можно было сказать.

– У меня, ваше высокопревосходительство, сверх этого – десять лет чтения. Я в свободные часы много читал по этой войне, по другим войнам, по русско-турецкой, по работам генерального штаба, по работам не наших. Когда я читал, я часто отмечал у себя – не потому, что хотел отмечать, а потому, что читать иначе не умею, – где у командующих в чужих войнах удар по удобному направлению кончался хуже, чем удар по неудобному. У меня в голове за эти десять лет накопилось много таких случаев. Когда сегодня полковник Михеев докладывал, я сравнивал не с этой картой, а с теми случаями. По тем случаям сегодняшняя карта похожа на канун плохого первого дня. Это не сведение. Это привычка читать. Я не имею права предлагать вам этого как доказательство. Я имею право только предложить рассмотреть.

– Где вы это читали, капитан.

Это был тот самый вопрос. Волков посмотрел Куропаткину прямо в глаза – не вызывающе, а ровно – и сказал:

– Где придётся, ваше высокопревосходительство. Полковые библиотеки. Старые номера «Военного сборника». У одного знакомого в Петербурге была неплохая полка, я к нему ходил по выходным, когда был в Академии вольнослушателем три месяца зимой третьего года. Я не назову вам ни одной книги по голове, потому что я их по головам не запоминал. Я запоминал случаи.

– Случаи, – сказал Куропаткин.

– Так точно.

– Капитан, – сказал Куропаткин, и голос у него теперь был усталый, не строгий. – Вы можете назвать одного знакомого, у которого хорошая полка, и в Академии вольнослушателем три месяца. Я предполагаю, что половина этого правда, а половина – формула. Это нормально. У меня тоже бывают формулы.

– Так точно.

– Я не буду спрашивать, какая половина. У меня, как и у подполковника Якубовича, нет к этому процедурного пути. Я говорю вам это сейчас, чтобы вы знали: сегодня, в этой зале, я вас услышал не потому, что вы артурец и не потому, что вас просил Кондратенко. Я вас услышал потому, что вы сказали вслух то, что надо было сказать вслух. Это редко делают. Я хочу сказать вам спасибо за это. Вы знаете, что в этой зале «спасибо» – не валюта.

– Знаю, ваше высокопревосходительство.

– Хорошо. – Куропаткин чуть-чуть, на полпальца, провёл по карте. – Теперь о деле. Если проверка подполковника подтвердит хотя бы наполовину то, что вы говорите, операция будет другая. У вас в этой другой операции будет роль. Вы у меня сегодня в первый раз; во второй раз я вас увижу в этой зале не раньше, чем подполковник доложит. До того дня – подчиняйтесь подполковнику, как подчинялись.

– Слушаюсь.

– Если проверка подтвердит меньше чем наполовину – операция пойдёт в первоначальном замысле. Ваш батальон будет включён в неё там, где подполковник укажет. Никаких особых задач у вашего батальона у меня в голове сегодня нет. Я вам это говорю, чтобы вы не обольщались.

– Не обольщаюсь, ваше высокопревосходительство.

Куропаткин впервые поднял глаза от карты. Глаза у него были, как и снизу казалось, без определённой ноты, но теперь Волков увидел, что в них есть одна вещь, которую снизу не было видно: они смотрят, как смотрят люди, которые много раз отдавали приказы, после которых не спали.

– Капитан. – Куропаткин сказал это тихо. – Уменьшайте цену, капитан. Победу я вам сегодня не обещаю. Вы понимаете, что я говорю?

Это была та же мысль, что у Кондратенко. Только сказанная другим человеком. Волков не подал виду, что узнал.

– Понимаю, ваше высокопревосходительство.

– Идите, капитан.

– Слушаюсь.

Волков коротко поклонился – тот же поклон, что и у двери Якубовича утром, – повернулся и пошёл. У двери он на полсекунды задержался – не оборачиваясь, – потому что услышал, как Куропаткин негромко, сам себе, не для него, сказал в карту:

– Удобное место.

И провёл по линии.

Волков вышел.

V

В коридоре было пусто. Заславский стоял у дальней двери, не у этой; видно, было ему велено отойти. Якубовича в коридоре не было. Каульбарса, Линевича, Ренненкампфа – никого.

Волков дошёл до Заславского. Заславский сделал полшага в сторону.

– Ваше благородие. Планшет в приёмной.

– Спасибо, поручик.

В приёмной Якубовича не было тоже. Стакан из-под чая Заславский унёс. Лист с расписанием лежал на столике, аккуратно сложенный. Волков взял планшет, надел шинель, поправил шашку. Часы показывали без двадцати четыре.

– Ваше благородие, – сказал Заславский. – Подполковник просил передать: завтра ваш батальон работает по обычному распорядку. Дополнительных распоряжений не будет. Когда понадобится – пакет.

– Хорошо.

– Двуколка ждёт.

– Спасибо.

Волков пошёл к двери. У самой двери он обернулся.

– Поручик.

– Слушаю, ваше благородие.

– Подполковник у себя?

– У командующего.

– Понятно.

Волков вышел во двор.

День к четырём часам вытянулся. Солнце висело мягко, не яркое, без облаков над крышами. Двуколка стояла у крыльца; казак на козлах смотрел вперёд, не обернувшись. На галерее, у дальнего конца, у той самой колонны, опять стоял Стогов. На этот раз он не курил. Он смотрел на двуколку. Когда Волков сел и казак поднял вожжи, Стогов на секунду чуть приподнял подбородок – не для приветствия, а для отметки – и тут же отвернулся. Это было профессиональное движение человека, который привык запоминать лица не для дружбы.

– На вокзал, – сказал Волков.

– Слушаюсь.

Двуколка пошла. У ворот штаба казак пропустил две санитарных, два обоза с фуражом и одного верхового без отдания чести. Под воротами, на старом каменном пороге, Волков на секунду закрыл глаза. Под левой ключицей всё лежало плотно; тепло не менялось. Третьей ноты не было.

Поезд на Янтай уходил в семнадцать ноль пять.

На вокзале он купил газету «Манчжурский Вестник» – двухдневной давности, других не было – и пошёл вдоль платформы к третьему пути. Газета была хорошим прикрытием для лица. Лицо его сегодня устало больше, чем он сам бы хотел признать; в стекле буфета у входа на платформу он увидел себя в тот короткий миг, когда не следил, и увидел человека, у которого глаза западали глубже, чем утром. Он отметил это и не стал удерживать.

На второй полосе газеты, в нижнем углу, было короткое сообщение: «Эскадра вице-адмирала З. П. Рожественского, по последним сведениям, пройдя Сингапур, продолжает следование к водам Дальнего Востока. Срок прибытия не сообщается». Волков прочёл это сообщение трижды и сложил газету. До Цусимы – три с небольшим недели. Меньше месяца.

Он сел в третий вагон, у окна. Купе было ещё пустым. Поезд тронулся ровно в пять минут шестого. Колесо стучало о стыки, и от стука у Волкова под левой ключицей понемногу – не сразу, не быстро, – стал прибывать жар. Не в иконке. В нём самом. Жар от того, что в зале сегодня было сказано вслух то, что должно было быть сказано вслух, и услышано тем, кто должен был услышать. Жар оттого, что услышано было – и всё равно, всё равно, по тому, как Куропаткин стоял у карты и говорил «удобное место» сам себе, – Волков знал заранее, что проверка подполковника принесёт «частично подтверждается», что план изменится «с учётом выявленных обстоятельств», что демонстрация справа будет, удар в центре будет тоже, но не один. И что в этом «не один» – в этой полумере, в этом двойном замахе разом по обоим направлениям – и ляжет половина людей его батальона. И его собственная половина тоже.

Он закрыл глаза.

«Уменьшайте цену», – сказал Куропаткин.

«Не ломать командующего, а снижать цену его ошибок», – сказал Кондратенко десять дней назад в купе.

Это была одна и та же мысль. Сказанная двумя людьми, которые друг друга в эти дни не видели, и сказанная не сговорясь, потому что эта мысль висит в воздухе любого штаба перед любой большой операцией; и горе тому штабу, в котором её никто вслух не произносит.

Волков открыл глаза.

В стекле бежали назад телеграфные столбы, рыжая от талого снега земля, дальние дымы у разъезда. На востоке, за лесом, начинало наливаться вечером. В купе, через дверь, прошёл проводник, отдал честь, увидев Георгии, и не задержался. Часы Волков не доставал.

Он, не открывая планшета, перечислил у себя в голове то, что нужно было сделать к завтрашнему утру в Янтае.

Первое. Вызвать Аскинадзе и Калачёва. Сказать Аскинадзе короткую фразу: «Учебный режим до десятого без изменений; десятого вечером – общее построение, я буду». Сказать Калачёву: «По строю – не собирать». Не объяснять причин. Слова Куропаткина они узнают, когда им нужно будет их узнать.

Второе. Вызвать Ржевского. Сказать ему: «Бумага по проводу – сегодня же на стол подполковника. Я обещаю, что в этот раз бумага дойдёт. Если до пятнадцатого провод не придёт, пойдём через интендантскую руку. Об этом – между нами».

Третье. Курапов. Списки сапог второй поставки – добавить в санитарную линию, отдельно от обувной. Ускорить замену.

Четвёртое. Свиридов. Четыре прохода – должны быть к субботе, как и обещано. Если не успевает – в среду на разводе доложить. Не в субботу к вечеру, как в первой попытке.

Пятое – внутреннее, не для строя. На личный лист в тонкой папке без надписи добавить шестую строку. Шестая строка должна быть короче пятой.

Какая – он пока не знал.

Он откинулся на спинку и прикрыл глаза до конца.

За окном темнело.

В Янтае он сошёл в начале десятого. На перроне стоял Огнев в шинели, с расправленными усами, и видно было, что он стоит здесь не с пяти и не с семи, а с того времени, как ему сказали, в каком поезде капитан вернётся.

– Ваше благородие.

– Тихон Савельич.

– В палатку? – Огнев смотрел в стену вокзала, не в Волкова, и это значило, что Огнев уже всё для себя понял по лицу капитана и не намерен выспрашивать.

– В палатку, – сказал Волков. – Утром – Аскинадзе, Калачёва, Ржевского, Курапова, Свиридова. По одному. Аскинадзе первым, к шести. Скажешь.

– Будет.

– И ещё, Тихон Савельич.

– Слушаю.

– До десятого – учебный режим без изменений. Если меня кто спросит, что было в Мукдене, – отвечай: «Капитан был. Совещание было. Капитан вернулся».

– Будет. – Огнев чуть-чуть, на четверть пальца, расправил левый ус и не расправил правого. – А оно было?

– Было, – сказал Волков.

Огнев в стену вокзала не сказал больше ничего. Он повернулся, пошёл вперёд, на полшага впереди капитана, как ходил всю кампанию, и Волков, идя за ним, понял, что три часа в кабинете Якубовича утром, час двадцать в зале совещаний и десять минут наедине с командующим – на сегодняшний день – закончились. Дальше начиналось другое: проверка подполковника, трое суток ожидания, и тот самый воздух перед большой операцией, в котором слова «цена ошибки» начинают обозначать конкретных людей.

У шлагбаума стоял часовой – не Долгушин, незнакомый, из новых. Он крикнул отзыв, козырнул, открыл. За шлагбаумом пахло гречневой кашей с салом – Огнев, видно, велел не закрывать котёл до возвращения. У штабной палатки горел фонарь.

В палатке на столе, под журналом батальона, в тонкой папке без надписи лежал личный лист с пятью строками – той самой пятой строкой, которая днём в Мукдене ни разу Волкову на язык не пришла, и не должна была прийти.

Волков снял шинель, повесил шашку на крюк, пододвинул стульчик. Жестянка под левой ключицей легла ровно. Он выдвинул из-под журнала тонкую папку, развернул лист – развернул в первый раз за день, – и шестая строка пришла сама.

Он взял карандаш и написал её снизу, под пятой:

удобное место. – японцы видят его так же, как и мы.

Карандаш он отложил. Лист сложил, папку положил на место, журнал положил сверху.

Огнев из-за полога сказал:

– Кашу – сейчас?

– Сейчас, Тихон Савельич.

И только теперь, в десятом часу вечера 8 апреля, в палатке батальона в Янтае, Волков почувствовал, что устал. Усталость была не плохая – рабочая. Под левой ключицей тёплый ровный участок прошёл всё ту же ноту, что и пятого, и третьего, и второго – без изменения. Он отметил это и не стал удерживать.

До проверки подполковника – трое суток.

До Цусимы – меньше месяца.

Уменьшать цену.

Каши Огнев положил две полные ложки.