Текст книги ""Фантастика 2026-176". Компиляия. Книги 1-30 (СИ)"

Автор книги: Михаил Баковец

Соавторы: Юрий Уленгов,Мария Эмет,Екатерина Полянская,Клим Ветров,Мария Эмви,,Арсений Громов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 272 (всего у книги 344 страниц)

Глава 2
СТАРЫЕ ЛИЦА, НОВЫЕ МЕСТА

К пятому часу утра первого апреля ст. ст. в штабной палатке батальона лампа стояла ровно и горела жёлтым. За три ночи Волков успел эту лампу выправить – фитиль теперь шёл, как должно, без копоти на стекле.

Журнал лежал по правую руку. Слева – три плоские стопки бумаг: рапорт поручика Аскинадзе по сдаче батальона, опись имущества, рапорт фельдшера Курапова по санитарной части. Под журналом, в тонкой папке без надписи, лежал отдельный лист, на котором Волков писал не для штаба и не для приказа, а для себя.

На листе было четыре строки.

тройки.

артиллерия с закрытых.

связь.

сапёрная полоса. – проволока, заходы, ночью.

Под четвёртой строкой – пустое место. Пятой строки не было ещё. Волков знал, что её придётся вписать к среде, и знал примерно какую. Он не торопился.

Огнев вошёл в палатку с жестяным кофейником без ручки в одной руке и со связкой солдатских кружек в другой. Кофейник он держал тряпкой – той же, что в Артуре.

– Ваше высокоблагородие, четверть шестого, – сказал он, ставя кофейник на угол стола. – Кашу повара уже подняли, к шести унтеры обещали быть.

– Тихон Савельич. Семён.

– Что Семён?

– Где Семён.

Огнев расправил усы пальцем – медленным движением, которым обычно объяснял начальству вещи, требующие, чтобы их объяснили один раз и больше не возвращались.

– Семён, ваше благородие, в Харбине остался. По госпитальной команде. Он в санитарном поезде шёл с Натальей Дмитриевной до Лаояна, после Лаояна его перепрошили в Харбин, при втором сводном госпитале. Мне на станции говорил – доедет, через интендантскую почту весточку пришлёт. Я на это и надеюсь.

Волков ничего не сказал. Огнев налил кофе в кружку, поставил кружку на стол и тоже ничего не сказал.

– Хорошо, – наконец сказал Волков. – Пусть будет при втором сводном.

Это и было решение по Семёну.

* * *

Аскинадзе откинул полог палатки в шесть без малого. Шинель та же, что в первый день, перешитая по чужой мерке, коротковатая в плечах; лицо умное, аккуратное, заметно усталое. На груди – кожаная папка с тонкой стопкой бумаг.

– Ваше высокоблагородие. Поручик Аскинадзе явился по утреннему распорядку.

– Так точно, поручик. Садитесь.

Аскинадзе сел не сразу: сначала положил папку на угол стола и только потом, с короткой паузой, опустился на табурет.

– Разрешите начать с ночного наряда?

– Начинайте.

– Дежурным по батальону был фельдфебель Калачёв. По первой и третьей ротам – старшие унтеры Зябликов и Перегуд. По пятой – поручик Ткачёв. Происшествий не было. Часовой у шлагбаума – рядовой Долгушин, Семипалатинская губерния, восемьдесят шестого года рождения, с поста сменён в три с пятнадцатью.

– Ткачёв сейчас где?

– У третьего шатра. Поднимает пятую.

– Хорошо. – Волков положил карандаш ровно по краю журнала. – Поручик. С сегодняшнего числа вы на батальоне второй. Я знаю, что вы держали его полтора месяца. Я не намерен этого забывать. Но порядок приёма есть порядок.

– Так точно, ваше благородие.

– Я вас попрошу, – Волков ровно посмотрел Аскинадзе в лицо, – не угадывать мои распоряжения наперёд. Если у меня будут вопросы – я задам. Если ваше мнение мне нужно – я попрошу. Если оно мне не нужно – это не обида, это удобство.

Аскинадзе чуть опустил голову – короткий поклон, не кивок.

– Понял, ваше благородие.

– И второе. – Волков положил руку поверх тонкой папки без надписи, не открывая её. – Сегодня я объявлю на батальон новый учебный режим. Часть его в уставе не значится. Часть – значится, но в иной форме. Я хочу, чтобы все мои нововведения были оформлены отдельным листом. Приказ по батальону, через канцелярию, с моей подписью. Бумага вперёд, исполнение следом.

– Разрешите уточнить.

– Уточняйте.

– Это для отчётности по штабу – или это…

– Это для штаба, – спокойно сказал Волков. – В первую очередь – для штаба.

Маленькая пауза.

– Так точно. Понятно. – Аскинадзе поднял глаза, и в этих глазах прошло то, чего в первый день не было: рабочее уважение без преждевременности. – К полудню подготовлю проект.

– К полудню – короткая выписка, – поправил Волков. – Полный приказ – к среде. Третьего числа к вечеру.

– К среде, ваше благородие.

* * *

К шести утра воздух над Янтайским плацем стоял такой, что вылетающее из груди дыхание не сразу растворялось. Снег с северной стороны брустверов держался ещё плотный, ноздреватый; по южному краю плаца – обнажённая уже земля, серо-бурая, влажная.

Калачёв стоял перед строем, и его каменное ровное лицо в наряде было таким же, каким Волков видел его впервые два дня назад: ровно вытянутая шея, борода влажная от пара, руки опущены чуть жёстче, чем требовал устав.

– Батальон! Смирно!

Голос Калачёва шёл по плацу не громче ружейного выстрела на воздухе: ровно, плотно, без напора в верхних нотах. По строю прошла короткая волна – спины подобрались.

– Господа офицеры! Командир батальона.

Калачёв сделал три шага в сторону, освобождая место. Волков вышел вперёд. Снял перчатку с правой руки. Перчатку держала левая.

– Господа. С сегодняшнего числа батальон переходит на учебный режим. Полный приказ – к среде; короткая выписка – к полудню. До среды все занятия – по уже размеченному распорядку. Кто не понял своего шатра – спросит у фельдфебеля Калачёва или у поручика Аскинадзе. Все вопросы – до построения, не во время.

– Я знаю, что половина из вас – артурские. Я знаю, что половина из вас – не артурские. Я не намерен говорить артурским, что они уже всё знают, а не артурским – что им, мол, ещё учиться. Учиться будем все. И артурские в том числе.

Голос держался ровно.

– В Артуре мы делали вещи, которых в уставе не было. Здесь мы их делать будем тоже. Но прежде – я объясню, почему. И каждое из этих «почему» будет лежать у фельдфебеля Калачёва на бумаге.

Из строя кто-то – Волков краем глаза увидел тонкий подбородок и короткую ссадину на скуле – чуть приподнял голову. Долгушин. Лицо нового пополнения.

– Поручики Ткачёв, Мещерский – ваши роты со мной до девяти на учебной полосе. Поручик Воронин – пулемётная команда у себя; в десять – со мной. Поручик Ржевский – на батарее; в одиннадцать – со мной у вас. Господа фельдфебели и старшие унтеры – список построений и нарядов на сутки до среды у Калачёва к семи.

– Слушаюсь, – ответили из строя короткими голосами.

– Калачёв.

– По строю будет исполнено, ваше благородие.

– Разойтись.

* * *

К семи учебная полоса под плацем выглядела так, как Волков выправил её к концу третьей ночи: четыре земляных бруствера в длину сорок шагов; между ними – проходы; в конце полосы – заглублённый окопчик на одного с присыпом сверху; справа – проволочный заход в полтора зигзага, без доводки.

Свиридов стоял у проволоки. Невысокий, с короткими сильными руками; бородка тёмная, аккуратно подбритая; шинель – чужая по росту, рукав закатан до локтя на правой; в правой – короткий стальной кругляк длиной в пол-аршина, оструганный с одного конца под рукоять.

– Что у тебя, Свиридов?

– Ваше высокоблагородие, – Свиридов выпрямился; рука с кругляком пошла к боку – не уставно, а по привычке слесаря, – заход не доведён. По уставу его и не положено. По уставу ставится прямой ряд.

– Знаю, что не положено. Это ты у себя на участке поставил?

– Так точно. Сам ставил, сам с двумя нижними чинами. К утру третьего числа доделаю.

– Покажи.

Свиридов показал. Заход был сделан правильно: два угла под тупой к входному проходу, с разрывом в шаге двух с половиной, чтобы атакующий, идущий ночью или в дыму, в первой попытке проскочить – не проскочил. Волков, не наклоняясь, видел и второе, и третье – что Свиридов ставил колья не по линеечке, а так, чтобы проволока шла в три ряда, но на разной высоте: один – по колено, второй – по пояс, третий – на лицо.

– Где учился?

– Ваше высокоблагородие, на гражданской – у дядьки на путевом обходе по железной дороге. На службе – в Артуре, у вашего нижнего чина Бочарова на седьмой батарее. Бочаров погиб в декабре. – Свиридов сказал это ровно, как сказал бы про погоду.

– С сегодняшнего числа ты в сапёрный взвод. Старшим унтером – пока временно, до приказа. С приказом разберётся канцелярия.

Свиридов выпрямился ещё сильнее, и в этом единственном движении было всё, что подобает.

– Слушаюсь, ваше благородие.

– И ещё, Свиридов. – Волков чуть понизил голос – не для тайны, а для рабочей точности. – Этот заход – не показ. Я хочу, чтобы у нас в батальоне было четыре таких на учебной полосе, по одному на роту, до субботы. И чтобы каждый – твоей рукой проверен. Если не успеешь – скажи в среду на разводе, не в субботу к вечеру.

– Скажу, ваше благородие.

* * *

После Свиридова Волков подошёл к первой роте. Первая строилась на дальнем краю полосы под Зябликовым.

– Старший унтер. Девять человек ко мне, по моему выбору.

– Слушаюсь.

Волков выбрал не лучших и не худших. Выбрал тех, кого ещё не видел в работе: трёх артурских из пятой роты, четверых из пополнения и двоих, чьи лица показались ему просто внимательными. Один из этих внимательных был Долгушин.

Девять человек встали перед ним коротким полукругом.

– Слушайте. – Волков говорил ровно, не повышая. – В уставе пехотный взвод ходит цепью. В цепи человек идёт рядом с человеком; в цепи каждый – под огнём наравне; в цепи, когда падает один, остальные идут дальше. Это устав. Это работает там, где работает.

Волков переложил перчатку из левой руки в правую и дал ей лечь свободно.

– Сегодня мы будем учиться другому. Не вместо устава – вдобавок. На участках, где цепь не работает, то есть где открыто, далеко и под пулемётом, мы будем ходить тройкой.

Он сделал шаг вперёд, развёл руки чуть в стороны.

– Тройка – это три человека. Двое – стрелки. Третий – подносчик. Подносчик не «подсобный», не «хозяйственник» и не лишний. Подносчик – это тот, кто несёт с собой запас патронов и гранат и кому ничего больше нельзя поручить. У него на рогожке должен быть чёткий запас, посчитанный, не «сколько навалили». В тройке все трое идут не в шеренгу, а уступом: один впереди, второй чуть сзади и в стороне на пять шагов, третий – подносчик – ещё на пять и за вторым. Перебежками. Никто не идёт двумя ногами вместе с другим. Когда впередний бежит – двое лежат и стреляют. Когда лёг впередний – бегут двое. Никогда – все трое. Никогда – никого вместе по одной линии.

Из строя кто-то – Перегуд, тонкий, бритый, с тёмными глазами, – вытянул шею.

– Ваше высокоблагородие, разрешите вопрос.

– Спрашивайте, Перегуд.

– А в атаке как? Если на штык?

– Тройка на штык не ходит. На штык ходит вся рота. Тройка – это до штыка. Тройка нужна там, где штыка ещё нет, а пуля уже есть. То есть – на сто шагов до японской линии и до неё. Когда подошли – тройка превращается в трёх человек роты. И идут уже как рота.

Перегуд опустил голову – не кивком, а так, как делает человек, знающий, что ответ ему пригодится через две недели.

– Старший в тройке, – продолжил Волков, – не я и не Калачёв. Старший назначается из этих троих, из стрелков. Старший отвечает за подносчика и за товарища. Если пал старший – старшим становится второй стрелок без команды; подносчик не становится старшим никогда. Подносчик – ученик до тех пор, пока не покажет, что он стрелок.

Волков прошёл взглядом по полукругу – медленно, без выбора в первую секунду, чтобы каждый успел подобраться.

– Долгушин.

– Я, ваше благородие.

– Назначаю тебя сегодня подносчиком.

– Слушаюсь… – голос дрогнул, выправился. – А когда же мы пойдём, ваше благородие?

Волков, не отводя глаз, ответил:

– Когда я скажу. И не раньше. Сегодня – учим.

Долгушин – лицо мальчишеское – вытянулся ещё раз.

– Зябликов.

– Я, ваше благородие.

– Разбейте девятерых на три тройки. По вашей оценке: кто кого тянет, кто кого замедляет – учтите. Старшего я назначу сам.

Зябликов разбил хорошо: артурского к двум новичкам в каждой тройке, чтобы старая школа держала молодую руку. Старшими Волков назначил трёх артурских. Подносчиками – Долгушина и ещё двоих.

Полоса в сорок шагов между первым и вторым бруствером прошла трижды. Первая попытка вышла из рук вон: подносчики не пригибались как должно; артурский старший в одной из троек побежал сам и не дождался команды; во второй тройке стрелок-подносчик, привыкший к строевой шеренге, после первой перебежки встал на колено в линию с товарищем, а не в стороне. Все эти ошибки Волков назвал поимённо.

– Это не плохо, – сказал он, когда тройки выстроились снова в полукруг. – Это первый раз. Я сейчас покажу, что было неправильно – не потому, что я придираюсь, а потому, что в бою каждый из этих неправильных шагов стоит человеку левой стороны лица.

Он показал. Четыре конкретных ошибки – без обобщений, без «вот видите».

На второй попытке артурский старший выждал команду. На третьей – подносчик Долгушин на перебежке упал не сразу за вторым, а ровно на пять шагов в сторону и сзади, как должно. И когда он упал, на лице у него было то выражение «учусь, и кажется, выходит», которое Волков знал ещё по своим солдатам в Чечне в девяносто пятом и которое не имеет ни эпохи, ни страны.

После третьей попытки Зябликов сам, не дожидаясь команды, перестроил две тройки и пустил их на четвёртую. Волков не вмешался.

К девяти первая рота отработала тройку дважды. Калачёв стоял у дальнего бруствера, опираясь на саблю не рукояткой, а ножнами. На лице его ничего не отразилось ни в первой попытке, ни в третьей. После четвёртой – Калачёв сделал короткое движение бородой, означавшее «понятно».

* * *

К одиннадцати Волков пошёл на батарею.

Артпозиция Ржевского на третий день была не вполне готова. Орудийные дворики были вырыты ровно на три из четырёх: четвёртый только размечен; передки стояли в ряд за коновязью; погреба – в стадии начатого котлована. Но позиция была расположена – и здесь Ржевский был прав абсолютно – на обратном скате.

Ржевский ждал у первого дворика. В руке – сложенный вчетверо лист с рукописными расчётами. Левая рука, после январской раны держащая лучше правой, держала именно его.

– Дмитрий Алексеевич.

– Фёдор Семёнович. Покажете.

Ржевский показал. Он не водил рукой по горизонту, как делал бы артиллерист театральный; он подвёл Волкова к самому дворику первого орудия и присел на корточки. Волков присел рядом.

– Вот линия гребня, – карандаш Ржевского лёг ровно на сложенный лист. – Вот мы, тут, на обратном скате. Японца отсюда не видим. Япония отсюда нас не видит. И это – главная штука. Стрелять, не видя цели, – это не шутка из устава, это работа. Наблюдательный пункт у меня вынесен вперёд на двести шагов, на гребень, в землянку с двумя амбразурами и крышей вершка четыре, не больше. С гребня в трубу видим всё.

– Связь?

Ржевский потёр переносицу. Это движение, которое Волков знал ещё по Артуру, означало «теперь о неприятном».

– Связь, Дмитрий Алексеевич, – сказал он, – это и есть половина твоего «закрытого». Без связи мне с этой батареей цена – рота с винтовками. Связь у меня сейчас – флажки в две стороны и провод полевого телефона, всего двести аршин. Двести. От гребня до первого дворика – едва-едва хватает; на четвёртое орудие провода нет совсем; а в дождь флажков на гребне не разглядишь.

– Сколько надо.

– Чтобы по-настоящему – пятьсот. Чтобы по-моему стыдно – триста пятьдесят.

– Триста пятьдесят будет.

Ржевский глянул на него – без улыбки.

– Дмитрий Алексеевич. Триста пятьдесят аршин полевого телефонного провода в апреле пятого года в Маньчжурии – это или у Якубовича из-под локтя, или у интендантов через очень ловкую руку. У меня такой руки нет.

– У меня – рука Огнева, – ровно сказал Волков, – и расходный лист. И ещё – приказ по батальону, который я подпишу к среде. В этом приказе будет ясно сказано, что батарея идёт в учебный режим стрельбы с закрытых позиций. Без этого пункта в приказе провод тебе никто не даст. С этим пунктом – даст не быстро, но даст.

Ржевский молчал две полные секунды.

– Половина того, что ты делаешь, в уставе не значится, – наконец сказал он негромко. – Ты понимаешь, что Якубович, как только увидит этот приказ, потребует к нему второй приказ – пояснительную записку, и третий – заявку с расходом по интендантству, и четвёртый – обоснование по тактической надобности.

– Понимаю.

– Ну хорошо. – Ржевский потёр переносицу второй раз. – Тогда подготовь бумагу. Я тебе на ней половину сделаю. Половину расчётной части. Тактическое обоснование – твоё, потому что артиллерист не имеет права в рапорте писать слова «штурмовая тактика» и не должен. Снабженческое обоснование – мы с тобой поделим: я дам потребные нормы, ты – основание. И тогда я работаю.

Волков ничего не ответил вслух. Он отложил это как пятую строку под четырьмя.

* * *

После полудня в штабную палатку зашёл Курапов.

Курапов был фельдшер старого выпуска: лет сорока пяти, ростом ниже среднего, с короткой жёлтой бородой и руками настолько мытыми, что казались светлее лица. Полевая сумка через плечо – кожаная, по виду шитая на заказ; в сумке он держал не чудотворные средства, а ровный список и две тетради.

– Ваше высокоблагородие. Курапов, фельдшер батальона. Прошу разрешить – отчёт по санитарной части.

– Прошу, фельдшер.

Курапов сел не на табурет, а на угол скамьи – ровно так, как сидят люди, которые предпочитают записывать стоя, но если начальство сажает – садятся, чтобы не уронить тетрадь.

– На сегодня в батальоне состоит шестьсот двенадцать нижних чинов и восемнадцать офицеров. Из них в строю – пятьсот девяносто четыре нижних чина и восемнадцать офицеров. Не в строю – восемнадцать нижних чинов: одиннадцать в перевязочном пункте при батальоне, четверо отправлены в Лаоянский полевой госпиталь третьего дня, ещё трое отправлены сегодня утром. Температурящих трое – лёгкая весенняя простуда, в лазарет не отправлены, оставлены при пункте.

– На какой срок отправленные в Лаоян?

– Один – окончательно: ампутация в декабре, дальнейшее – на восстановительную команду. Двое – на две недели по бронхитам. Один – по внутреннему, неясно ещё, я в отчёте указал.

– Перевязочные материалы.

Курапов глянул в тетрадь.

– На две недели – норма. Йод – норма. Вата – на десять дней. Спирт ректификованный – на восемь дней; интендант тянет с сорокаведёрной бочкой третью неделю, мне в Артуре было хуже, ваше благородие, но я не стану равнять.

– Пишите заявку. К вечеру я подпишу.

– Так точно.

– Курапов. – Волков положил карандаш ровно. – Мне нужно от вас одно. Я ввожу учебный режим с разреженным боевым порядком и с проволочной полосой. На полосе будут резаные руки. На брустверах будут вывихи. В стрельбе с закрытых позиций будут глухие ушные. Я не хочу, чтобы это прятали. Я хочу, чтобы это шло в отчёт точно так же, как в боевой день. Каждый случай – со временем, с фамилией, с тем, как был получен. И раз в три дня – мне на стол, в журнал санитарный.

Курапов чуть приподнял жёлтую бороду.

– Так точно, ваше благородие.

– У меня всё.

– У меня – нет, – сказал Курапов ровно. – У меня – фельдшерское. Разрешите.

– Прошу.

– Если у вас в учебном режиме будут перебежки и проволока, – фельдшер сказал это так же сухо, как «температурящих трое», – то к концу первой недели у вас на пункте будут двое-трое потёртых до крови ног. Не от занятий – от обуви. У нас в пополнении сапоги двух поставок: одной – добротной, второй – той, что носят неделю и пробивает. Я вам в журнале это запишу. Но если вы моё слово хотите услышать, не учу́ческое: не перебежки переменяйте – обувь смотрите. Я могу с фельдфебелем Калачёвым проверить сапоги по ротам в среду к вечеру.

Волков понял, что у Курапова между человеком и лицом – ровный фельдшерский профессионализм, и что этот профессионализм здесь – оружие сильнее йода.

– Проверьте, фельдшер. С Калачёвым – проверьте. Список потёртых обувью – отдельно от санитарного. Я этому списку дам ход.

– В отчёте укажу, ваше благородие.

* * *

За два следующих дня учебный режим перестал быть объявлением и стал работой.

Тройки первой роты Зябликов отрабатывал к девяти; затем шла третья, которую на учебной полосе вёл Перегуд. В обед – пулемётная команда поручика Воронина, который, к удивлению Аскинадзе, успел укомплектовать два «Максима» из неполного боекомплекта за счёт трофейного запаса. Запас Огнев привёз по старой артурской интендантской линии – через Аввакумова и Семёна в Харбине; на прямой вопрос «откуда» отвечал «по старому знакомству, ваше благородие, которое лучше вслух не считать». Волков спрашивать дальше не стал.

После обеда – батарея Ржевского. К вечеру второго числа Ржевский выкопал четвёртый дворик. Связь оставалась двести аршин; провода пока не дал никто. Короткая выписка приказа по батальону к полудню первого числа лежала у Аскинадзе; полный приказ – в работе.

Учебная полоса со Свиридовым к концу третьего дня имела не один, а уже три проволочных захода. Четвёртый Свиридов обещал доделать к субботе, как сказано.

Курапов сдал первый список санитарных случаев. В нём значилось семь царапин и одно ушибленное колено. Отдельным листом – двенадцать пар сапог на замену, с пометкой «вторая поставка, пробивает».

* * *

В среду, третьего апреля, к пятому часу пополудни ординарец из штаба Маньчжурских армий привёз пакет.

Пакет был серый, плотный, с печатью оперативного отдела. Внутри – один лист, написанный рукой писаря, без эмоций, как пишутся такие листы:

Капитану Д. А. Волкову, командиру отдельного штурмового батальона при штабе 3-й Маньчжурской армии.Назначается явка на оперативное совещание у Главнокомандующего на 8 апреля сего года, в 14 часов, в Главном штабе Маньчжурских армий, г. Мукден.Подполковник Генерального штаба Якубович.

Ниже, другим почерком, более тонким, – приписка от руки:

Капитан, до совещания – в моём кабинете в 11 часов 8 апреля. Без бумаг.

Эта вторая, более тонкая, и была собственно Якубовича.

Волков сложил пакет вдвое и положил под журнал, рядом с тонкой папкой без надписи.

Огнев в этот момент стоял в углу у входа в палатку с кофейником под мышкой – на этот раз пустым, готовым к свежей заправке.

– Ваше благородие.

– Тихон Савельич.

– Бумага из штаба?

– Бумага из штаба.

Огнев расправил усы пальцем.

– На совещание?

– На совещание.

– Ну, мать честная, – сказал Огнев в стену, не в Волкова. – Значит, поработаем-с.

Этим он обозначил, что разговор окончен.

* * *

Поздно вечером, около десяти, Волков сел над журналом и тонкой папкой без надписи. Лампа горела ровно; фитиль шёл правильно.

На отдельном листе под четырьмя строками он, наконец, дописал пятую – не для штаба и не для приказа, а для себя:

бумага.

И длинной паузой ниже, мелким почерком:

всё, что ниже – через бумагу. без бумаги – ничего.

Под левой ключицей, у самой иконки, ровный тёплый участок держался уже два часа, не меняясь. Волков отметил это как вторую ноту нового счёта и не стал удерживать.

За парусиновой стенкой палатки прошёл часовой. Шаги были ровные. Долгушин или другой – Волков не стал смотреть.

На третий день учебного режима Якубович вызывал его к себе.

До совещания оставалось пять суток.