Текст книги ""Фантастика 2026-176". Компиляия. Книги 1-30 (СИ)"

Автор книги: Михаил Баковец

Если пришлёте записку через Соломатина – отвечу. Если не пришлёте – пойму. Карандаш у меня – с прошлого четверга. Хватит на месяц.

С уважением, Н. Берсенева'.

Волков прочёл лист один раз, не двигаясь, потом во второй – медленнее; сложил по тем сгибам, по которым он был сложен; лист помнил, как его сворачивали женские руки. Опустил в правый карман сюртука; отметил, что это девятый и что нужно положить в жестянку; положил. Внутри, в плоской жестяной коробке, лежали пять оригинальных листов, черновик восьмой строки, записка Берсеневой от третьего мая, записка о Карпунине от тринадцатого, и теперь – лист от двадцать третьего; под ними, на отдельной полке, медная иконка Николая Чудотворца. Жестянка лежала плотно. Пятая нота не отозвалась – по-прежнему не отзывалась ни на что, кроме того одного раза в семнадцатый день мая, и Волков, по своей привычке отмечать без задержания, отметил и отпустил.

– Ответ, ваше благородие, в четверг с Соломатиным? – обронил Огнев, не глядя, занятый переменой кипятка.

– В четверг, – Волков положил руку на жестянку, проверяя, что она лежит как должно лежать.

* * *

Двадцать шестого мая, в четверг, Волков был вызван в штаб Маньчжурских армий в Мукден на короткое совещание у командующего третьей армией. Вызов пришёл накануне вечером, через ординарца не на сером, на гнедом жеребце, с белым ремнём поперёк седла; в пакете – две строки: «капитану Волкову, прибыть к десяти часам утра, оперативный отдел, к подполковнику Я. для участия в совещании. Заславский». Подпись Якубовича – отсутствовала. Это уже не сообщало ничего сверх того, что было известно: подполковник по-прежнему предпочитал расписываться там, где расписывался, и не расписываться там, где не расписывался; и в этом, надо отдать ему должное, чувствовалось не злодейство, а некоторое почти художественное чувство меры, какое бывает у людей, давно научившихся точно угадывать, чего стоит подпись, а чего не стоит.

К совещанию Волков выехал в три часа ночи на двуколке Соломатина, который для этой надобности взял на себя ночной перегон. Огнев сидел на козлах рядом с подъесаулом – кофейник без ручки в холщовой сумке, шинель через плечо; шашка Волкова – при нём, на левой; жестянка под левой ключицей; восьмая строка – в тонкой папке в Янтае, под журналом, под папкой «гряда, май», в палатке. К восьми пришли в Мукден; к девяти Волков был в восточном коридоре штаба, в той же приёмной, в которой стоял восьмого апреля – стол адъютанта, перо в чернильнице прямо, стопка с уголком линейки. Заславский встретил без слов и обозначил согласие коротким движением головы; открыл дверь в большую залу совещаний – ту самую, с тёмно-зелёным сукном, четырьмя пресс-папье в виде наковален, портретом государя над столом и двенадцатью стульями по шесть с каждой стороны.

В зале было шестеро.

Куропаткин стоял у торца стола – невысокий ниже портретов, в той же светлой сюртучной паре, в которой был восьмого апреля, с теми же двумя крестами и звездой; за полтора месяца седина в его короткой бороде стала плотнее. Перчатки в левой руке; правая у бортовой пуговицы. Линевич сидел справа от Куропаткина с приоткрытыми глазами, как делают пожилые, у которых утомляет лишний свет, – сюртук на нём висел свободнее обычного. Ренненкампф у окна не садился, карандашом ставил тонкую галочку на маленьком листе у себя на колене; шаг тихий, как у кошки. Каульбарс стоял слева от Куропаткина, опираясь на стол всеми четырьмя пальцами правой руки; рыжеватая короткая борода, крест и звезда на сюртуке; за полтора месяца лицо его стало серее – не утомлённее, серее; тот род усталости, какой бывает у человека, которому привычка держать себя прямо стала чуть тяжелее, чем привычка дышать. Якубович – у дальнего конца стола, у узкого окна, не садясь; перчатки в левой руке, правая у бортовой пуговицы; левая ладонь свободно. Лицо без выражения. Шестой – Михеев, в очках без оправы, с указкой; у боковой стены, напротив карты; Волкова заметил первым, скользнул взглядом сухо, без интереса.

Заславский затворил за Волковым дверь, не входя.

Каульбарс заговорил, не дождавшись, пока Волков сядет.

– Я попросил позвать капитана. Командующий любезно согласился. У меня к капитану Волкову вопросов лично сегодня нет. Однако то, что я сейчас скажу, касается и его батальона. Поэтому прошу прощения за неудобство дороги.

– Слушаю, ваше превосходительство.

– Господа, по правому крылу. Замысел, который мы рассматривали восьмого апреля – наступление на Сандепу – Хайчэн с правого крыла третьей армии, в первоначальной версии – снят. Командующий в этом меня поддержал. Принято решение: главного удара справа в этом году не будет.

Линевич не открыл глаз. Ренненкампф у окна поставил тонкую галочку. Каульбарс убрал руку со стола – не отодвинулся, а просто убрал, тем особенным движением, каким убирают руку, на которую долго опирались.

– Я считал, что мы возьмём Сандепу до Цусимы. Я ошибался в сроках. Сроки прошли. Брать Сандепу после Цусимы – это другое дело, не моё, и я не настаиваю на нём. Командующему я сказал об этом седьмого числа. Сегодня говорю господам командующим первой армии и конницы, и капитану Волкову, – говорю просто, чтобы каждый знал: правое крыло в этом сезоне работать в наступлении не будет. Будет работать в удержании. Готовиться к удержанию я уже начал. Капитан, в той части, в которой ваш батальон был привлечён к плану девятнадцатого мая на готовность к выдвижению, – план снят. Вы это знаете.

– Так точно, ваше превосходительство.

Каульбарс перевёл глаза на Волкова – без злости, без интереса, тем родом взгляда, каким смотрят на того, кто оказался прав по поводу того, чего тебе уже не отдают в работу. Полсекунды; отвернулся. Отдельный счёт, появившийся у генерал-адъютанта восьмого апреля по его собственной мерке, в эту секунду закрылся не в крови и не в бумаге; он закрылся в том, что Каульбарс отвернулся прежде, чем Волков успел отметить себе, что счёт закрыт. Волков отметил позже – в четверть одиннадцатого, в коридоре, когда выходил.

Линевич поднял веки медленно, как поднимают одну дверь.

– Александр Васильевич, я хочу сказать осторожно. Вы это говорите мужественно. Я бы такой записки не подал. Но тогда, господа, я хочу спросить: если справа удержание, то в центре что? Я в первой армии стою на левом фланге; ко мне это касается через тыл, не через фронт. Однако мы все здесь.

– Николай Петрович. В центре – пока удержание. Я не закрываю вопрос об операции; я переношу его. Не в этом году. Возможно, в начале осени, после того как станет ясно, во что выльется американское посредничество.

Линевич снова прикрыл глаза. Ренненкампф у окна обронил, не оборачиваясь:

– Я тоже – удержание. Конницу свою я перевёл на разведку и охранение тыловых дорог второго порядка. У меня есть сведения о японских разъездах на правом фланге первой армии в районе старой железной дороги; это через моего подъесаула Кротова, второго Аргунского. Если кому понадобится – пришлю выписки.

– Спасибо, Павел Карлович. Если понадобится – попрошу.

Куропаткин обвёл стол глазами и задержался на Волкове на полсекунды.

– Капитан, я попросил Александра Васильевича не возражать против вашего присутствия, потому что в плане на двадцать второе число ваш батальон стоял в подвижной группе. Считаю обязанным сказать в лицо: план снят. В вашей готовности виноватых нет; ваш расход за пять часов готовности я прочёл – расход нулевой. На бумаге – учения. Вы это уже записали правильно. Держите батальон. Дальше – посмотрим.

– Слушаюсь, ваше превосходительство.

Не было ни «уменьшайте цену», ни «удобного места». Куропаткин говорил короче, чем восьмого апреля, – короче на ту самую горсть слов, которые в апреле ещё имели смысл: у них был замысел. В мае замысла не было; и слов лишних не было тоже. Якубович у дальнего окна не двинулся ни разу за всё совещание; на Волкова не глядел. Левая ладонь у него лежала свободно – не как восьмого апреля, когда на палец двигалась правая; сегодня правая лежала так же свободно. Это значило: лично в эту минуту у подполковника к сидевшим в зале – не было.

В коридоре, после, мимо Волкова прошёл капитан Стогов: высокий, худой; правое плечо чуть выше левого – старый шов под ключицей со времени Японско-китайской. Под мышкой нёс серую тонкую папку без надписи на корешке. На Волкова перевёл глаза один раз, прямо, не отводя, без улыбки и без сухости; прошёл мимо. Папка была не с Волковым – у капитана Стогова были свои бумаги. Но Волков отметил папку себе: серая тонкая, без надписи; восьмого апреля у Стогова была одна, и сегодня была одна, – но за полтора месяца стала чуть толще, на один палец, не больше. Заметил, отметил, отпустил. В ремесле, к которому Волкова приучили в Артуре и приучали в Мукдене, такие папки имели обыкновение появляться при той самой особе, какой им и положено было появляться, – заранее, без шума, и в количестве, для постороннего почти невидимом.

К двенадцати Волков был на дороге обратно. К пяти – у Янтайского шлагбаума. К семи – в палатке. Огнев на полку с лентами «Максима» поверху не глянул; на самовар поставил кипяток; кружку с кипятком – у ноги, не в руки.

– Тихон Савельич. Кофейник на полке оставьте.

Огнев принял распоряжение без слов, движением плеча обозначив, что слышит.

* * *

Двадцать восьмого мая, в субботу, на исходный пришёл первый частный пакет с печатью Морского министерства на сургуче. Пакет был передан через штаб первой Восточно-Сибирской стрелковой дивизии в обычном порядке: на корешке Якубович не подписался, подписался Заславский; в обычное дело распоряжений, не в жестянку. Внутри – три листа. Первый: «извещение для распоряжения». Второй: «список выживших офицеров эскадры вице-адмирала Рожественского по состоянию на двадцать первое мая по новому стилю, через нейтральные порты Сайгон, Гонконг, Шанхай и Манила, по донесениям наших морских агентов; список не окончательный, дополнения ожидаются». Третий: «копия для штабов».

Волков отдал пакет Аскинадзе. Поручик сел за свой угол стола и прочёл – медленно, не оттого, что список длинный (он не был длинный – сотня с небольшим имён), а оттого, что читал он его не так, как читает офицер штаба список, в котором его дело – отметить и передать. Читал он его, как читает офицер штаба список, в котором у него есть имя. «Сисой Великий», корабль линейный, второй боевой дивизии, во второй колонне. На корабле числилось офицеров двадцать семь. В списке выживших с «Сисоя» – четверо. Из них мичманов – ни одного.

Аскинадзе закрыл лист. Расписался в журнале на обороте: «копия принята к сведению. Аскинадзе».

– Поручик, ваш в списке есть? – В списке нет, ваше благородие.

– И я того ждал. – И я, – выдохнул Аскинадзе, не поднимая глаз. Карандаш под его рукой не сдвинулся. Помолчав, он заговорил чуть тише обычного, как говорят люди, для которых произнести одно имя труднее, чем не произнести вовсе:

– Я Вам в семнадцатый день говорил, что в Кронштадте у меня знакомец был. Мичман. Имени тогда не назвал – полагал, в феврале его не следует называть: в феврале он был жив. Сегодня называть лучше – фамилия его теперь всё, что от него остаётся. Если позволите – назову.

– Называйте, поручик.

– Калязин Николай Евгеньевич. Тысяча восемьсот семьдесят восьмого года. Морской корпус выпуска девятисотого. На «Сисое» с третьего года.

Волков записал. Не в журнал батальона: для этого у него с семнадцатого числа была заведена отдельная тонкая тетрадь, лежавшая не в обычном деле, а в той же папке без надписи под журналом, рядом с листом из восьми строк и запиской Засекина с тремя чертами; тетрадь была пустой пять листов, и на первом сегодня появилась первая строка: «Калязин Николай Евгеньевич, мичман, „Сисой Великий“, тысяча восемьсот семьдесят восьмого года, Морской корпус тысяча девятисотого, на корабле с третьего». Это была не графа «ход» из пунктовой бумаги Натальи Дмитриевны; в этой тетради велась графа имени.

Под левой ключицей пятая нота не отозвалась; иконка лежала на отдельной полке, прохладная. Аскинадзе встал, наклонил голову той ровной мерой неглубокого поклона, которая в его исполнении означала одновременно подтверждение и закрытие, и вышел из палатки, не оборачиваясь: в этой части оборачиваться было нечего.

Двадцать девятого, в воскресенье, рейс Соломатина увёз короткий ответ Волкова Наталье Дмитриевне: о готовности, прошедшей без расхода; о подвижной группе, которой не будет; о правом крыле, на котором удержание; о центре, на котором отложено; о бумаге, по которой – учения. К строкам про воскресенье он ответил, что у него сегодня воскресенья нет, у неё было; к строкам про дни, когда не «нашего» и не «Вашего», ответил, что приедет тогда, когда вместо ответа можно будет сказать, и что к этому ещё не готов. Подписался – «капитан Волков»: не «Дмитрий Алексеевич», не «Д. А.», не одной «В.». Это было распоряжением себе, и в обычной волковской манере распоряжаться себе он сделал это коротко.

Тридцатого, в понедельник, и тридцать первого, во вторник, шли по обычному распорядку. К утру тридцать первого через мост от Лаояна с обозом интенданта, не Соломатина, прошёл пакет от Анны Игнатьевны: для штатной переписки – про обмен бельём для тяжёлых; для Волкова – три строки на отдельном листе её обычным суше Берсеневой почерком: «Дмитрий Алексеевич, Карпунин Ваш в Харбине поправляется не быстро, но без срыва. Софья Васильевна второго числа июня проведёт через нас санитарный поезд в Россию, через Иркутск; шестеро наших – с ним; семь – оставим. Ваших нет. На двадцать одновременно у нас не было одиннадцать дней. Двенадцатый день начинается. А. Ильина». Последняя строка – для Берсеневой и для Волкова: Берсенева ему в субботу написала про двенадцатый день, как не написала бы ни о чём другом.

Около десяти Огнев пришёл с углей в палатку – за чайником, не за кофейником. Чайник служебный, не медный. Самовар у входа – для людей; кофейник на полке – на случай. Прошло двенадцать дней.

– Тихон Савельич, кофейник на полке оставьте на неделю. Если к воскресенью с нашей стороны или со стороны штаба не придёт ничего – снимите его в понедельник на стол. Не для среды. Просто на стол. Среда сегодня – это понедельник.

– Понял, ваше благородие.

Огнев чайник унёс на угли. К полудню Волков вышел из палатки в одной гимнастёрке и сюртуке, без шинели – с правой стороны солнце уже грело по-летнему – и поднялся на маленькую возвышенность за второй кухней, с которой видна была дорога к Тайцзыхэ и за рекой – поля до Лаояна. В апреле возвышенность была серая, в начале мая серо-зелёная, к концу – зелёная; гаолян на южной стороне поднялся уже до колена. На камне он сел – на тот самый, на который садились двадцать пятого апреля. Сегодня камень был тёплый.

Слева – батальон работал в обычном порядке. На плацу первая рота – стрелковые упражнения; на сапёрной полосе у Свиридова – четвёртый ряд проволоки, начатый с понедельника; за вторым кухонным дымом – учебная позиция Ржевского, две пушки на закрытой, две на стволах; связь – провод от первой к третьей через вторую, с прошлой пятницы работающий без перерыва. Справа – река, дорога, мост; на мосту повозка не Соломатина, чужая, гуйская, с серым возницей; за рекой поля до горизонта без особых отметок.

Сандепу не возьмут в этом году, – подумал Волков, не двигая лицом. – Под Сандепу не лягут восемь тысяч русских. Это было число, которое в апреле я посчитал внутренней меркой того, что батальон готовил; в мае это число не пошло в землю. В одной такой войне один выигрыш такого рода довольно одного, и он – подарок; на две войны мало, на одну есть. Каульбарс отвернулся; не злился, не упрекнул, не ушёл в обиду. Человек, который пять лет шёл к Сандепу и которого Сандепу не отдала, не виноват в тех, кто восьмого апреля сидел против него за одним столом и отговаривал его раньше. Счёта быть и не должно было.

К часу Волков встал, спустился к плацу, прошёл мимо Свиридова – тот, не отрываясь от молотка, обронил коротко, без формул: «к завтраму, ваше благородие»; мимо Курапова – тот доложил: «всё в порядке»; мимо Аскинадзе – тот шёл со штабным журналом, не открывая, и встретил Волкова обычной мерой неглубокого поклона. В палатке Огнев правил подкладку у левого обшлага шинели – той же, у которой в субботу правил правый. Самовар тихо шипел. Кофейник на полке стоял.

– Тихон Савельич, самовар хорош. – Плотный. – Кружку.

Огнев налил кипятку, поставил у ноги, не в руки, и ушёл за второй кружкой себе через паузу.

К четырём пополудни Волков сел за стол и записал в журнал последнюю строку мая: «Тридцать первое мая. Вторник. Распорядок в обычном объёме. Пополнения нет. Потерь нет. Расход – на стрелковых упражнениях четвёртой роты, двенадцать обойм. По правому крылу – удержание; распоряжения о выдвижении не последует. К работе. В.». Подпись стояла короткая – «В.», и больше ничего. Май кончался. У июня на это не было особого распоряжения: по бумаге июнь начинался обычным распорядком, по земле – зелёным гаоляном по колено, четвёртым рядом проволоки у Свиридова, Долгушиным у первой повозки, Калязиным Николаем Евгеньевичем на первом листе тонкой тетради в папке без надписи, кофейником Огнева на полке с лентами «Максима» поверху и одним подаренным днём, в который на пункте Берсеневой не было двадцати одновременно.

Глава 13
УДЕРЖАНИЕ

Среда первого июня началась так, как заканчивались все вторники с конца апреля: без особого распоряжения. Самовар у Огнева на углях уже стоял; пар поднимался прямо вверх, без сноса в сторону, – воздух в исходном с шести часов был неподвижен и пах пылью разъезженной к обозу дороги.

Кофейник на полке поверху с лентами «Максима» оставался на своём месте. На него с воскресенья никто не глядел. Огневу Волков повторять не собирался: тот сам в понедельник, придя за чайником, уже знал, что среда наступит в понедельник. У Огнева в этом смысле счёт времени был свой, и этого Волков не намерен был ему править.

Аскинадзе пришёл с журналом без четверти семь.

– Распорядок выполняется, ваше благородие. На двадцать одновременно у Курапова в санитарной – пусто. У Свиридова четвёртый ряд прошёл два колена; третье стоит. У Ржевского связь с трёх трёхдюймовок на три флажка перекрывает; двести лишних аршин на ту неделю он списать не просит. На стрелковой полосе третья рота провела утренний выход без замечаний.

Волков подписался – короткой «В.». На полях против «третьей роты» Аскинадзе у себя пометил тонкой галочкой: значит, поручик Шестов ходил с ними сам, по старой мерке корректировщика; галочка означала, что это было хорошо, но поручик не нуждался в отметке.

– Бортов, – сказал Аскинадзе ровно, не поднимая глаз. – Передаёт через Кравченко: просит, если будет время до полудня, в палатку.

Это было первое, что Бортов сказал ему лично с тринадцатого апреля.

С тринадцатого апреля было, считая на бумаге, сорок девять дней; считая по тому, как они проходили мимо, – меньше. Бортова Волков видел в строю на разводах семь раз; в санитарной на похоронах третьего мая – один раз сбоку, через две повозки, без обмена взглядом; в работе четвёртой роты – фоном, не в кадре. Кравченко с ним разговаривал, как было оговорено. Аскинадзе тоже, по своей служебной мерке, не вмешивался.

– До полудня, – сказал Волков. – Вопрос? – Кравченко не назвал. – Хорошо.

Аскинадзе вышел, не задерживая. Папка «гряда, май» под журналом уже не лежала одна. Рядом Аскинадзе завёл новую серую обложку – с заглавием шире, но пока без листов. Это было видно по тому, как он положил журнал – не на старую папку, а сбоку.

Огнев на углях двигал чайник на полпальца вглубь и обратно, как делал уже двадцать лет, когда не хотел уходить из палатки, не получив распоряжения. Распоряжения Волков ему не дал; Огнев распрямился, расправил один ус, не другой, и встал у входа.

Бортов пришёл в десять минут одиннадцатого. Кравченко с ним до палатки не дошёл; встал у крайней повозки в двадцати шагах и стоял там, не глядя в сторону палатки и не отворачиваясь, – той характерной артурской манерой, в которой человек одновременно присутствует и не вмешивается.

– Ваше благородие. Старший унтер-офицер четвёртой роты Бортов. По службе у меня к Вам – нечего. По другому – позвольте. – Позволяю.

Бортов снял фуражку, не сразу. На правом боку колодка с одним крестом и медалью «За поход» выгорела сильнее, чем выгорает за месяц янтайского солнца, – это Волков отметил про себя, не вслух. Цвет ленты казался серее, чем в апреле. Но чин на левом погоне был тот же, что был у него до тринадцатого апреля.

– Я хотел сказать одно, – сказал Бортов. – Старшинство Вы мне восстановили четырнадцатого. Записал Калачёв двадцать первого. Я не подходил, ваше благородие, оттого что не знал, в каких словах подойти. Сегодня знаю в одном.

Он посмотрел на свою фуражку – не на Волкова – и сказал:

– Поняли с Кравченко правильно.

Потом надел фуражку, отдал честь и отступил на шаг назад от стола.

– Ещё одно. Если разрешите – у меня к Курапову на санитарной просьба о Долгушине. – Какая. – Долгушин в санитарной с третьего мая. Я в апреле о нём не подумал. Сегодня хочу подумать. Если пускают помогать в разгрузке – буду по вечерам. – Курапова спросите. Он Вам ответит сам. Я ему скажу, что Вы спросили. – Так точно.

Он вышел, не оборачиваясь. У повозки Кравченко всё ещё стоял в той же мерке; Бортов прошёл мимо него, не сказав ни слова, и пошёл к четвёртой роте. Кравченко секундой позже двинулся в ту же сторону – не догоняя.

Огнев у входа палатки молчал, держа на ладони пустую жестяную кружку. На лице у него ничего не было: был день; в дне было распоряжение, выполнено; распоряжения, в котором Огневу прибавилось дело, – нет. Это был неплохой день.

Волков сел и открыл журнал.

«1 июня. Среда. Распорядок в обычном объёме. Пополнения нет. Потерь нет. Расход – на стрелковых упражнениях третьей роты, восемь обойм. Старший унтер-офицер Бортов прибыл в палатку командира батальона по личному поводу; беседы по существу службы не было. К Курапову Бортов подойдёт по своей надобности. – В.»

И ниже, тонкой простой строчкой, без украшений и без отдельной отметки: подпись Калачёва двадцать первого мая он принимает к сведению как состоявшуюся; четырнадцатое – как факт.

Иконка под левой ключицей лежала на отдельной полке, прохладная, не изменившаяся. Пятая нота не отозвалась, как не отзывалась с восемнадцатого мая. Под правой ключицей – там, где давно не было ничего, – тоже не отозвалось. Это было правильно. В одной маленькой работе одного маленького дня – не должно было.

Свиридов прошёл к четвёртому ряду в одиннадцать. Между третьим и четвёртым у него с конца мая стояли двое с парами тяжёлых ножниц; у одного из этих двух парный комплект работы был не свой, а артурский – тот самый, ерёминский, с переделанной отвёрткой под японские тонкие болты. С тем же артурским ноготком в металле, который не путать ни с одной другой меткой.

– Если позволите, – сказал Свиридов, остановившись у палатки в полдень. – К пятнице ставлю весь четвёртый. Колья я – вчера ещё считал – мне пары не хватает. Если у штаба есть лишние – попрошу через Аскинадзе.

– Просите. Что с инструментом. – Ерёминский у меня на третьем. Я его не отдавал к Огневу с понедельника, оттого что у нас на третьем тонкий японский болт пошёл – два места. Сегодня кончу. – Кончите – вернёте Огневу. – Так точно.

Свиридов отступил, и на его серых, степных глазах ничего особенного не было. Возврат отвёртки решался не раньше пятницы, не позже четверга, и Свиридов знал, что Волкову в этом нужно было не возвращение по графику, а простое положение, в котором вещь у того, кому она нужна сейчас, и вернётся к тому, кому она нужна потом.

К полудню день стал тёплым. Гаолян на южной стороне второй кухни поднялся уже выше колена – там, где сел Волков на тот же камень, что двадцать пятого апреля и тридцать первого мая, и где тогда камень был только что прогретый, а сегодня уже держал в себе вчерашнюю жару. На дороге к мосту обоз шёл в две колеи; третий день поезда из Янтая шли без задержек.

Внутри у него считалось так. Первый июньский день начинался не как пауза перед следующим ударом, а как сам способ работы этого месяца. Что-то этим способом будет делаться; что-то – нет. До Портсмута оставалось около двух с половиной месяцев – не как событие, а как срок, в который кто-то другой будет писать другую бумагу и подписывать её другой рукой; до того, чтобы бумага была принята, ещё больше; до того, чтобы её прочли в Маньчжурии, – ещё больше. Но это считалось не каждый день. Сегодня – не считалось.

* * *

Соломатин в четверг приехал около полудня. Лошади его в эту неделю шли быстрее обычного – на третьей версте у него стояла свежая четвёрка ещё с понедельника. Он, как делал в свою казачью меру, придержал поводья, слез на двух ногах одновременно и только после этого поднял руку к фуражке.

– Капитан. – Подъесаул. – С Лаояна и от штаба – три служебных и два частных. Сначала служебные.

Он передал интендантские с распиской – обмен по сапогам и портянкам, обычное дело, Аскинадзе расписался не глядя. Служебных в этой пачке было три: два интендантских и один штабной. Третий, в коричневом конверте с печатью штаба 1-й Восточно-Сибирской стрелковой дивизии, – первый июньский пакет. Соломатин дождался, пока Аскинадзе пройдёт за стол с двумя интендантскими, и только тогда положил пакет Волкову прямо в руку.

– Только что у моста принял. Шёл он не ко мне – к Соколову с интендантской. Соколов мне передал, поскольку мне ближе. – Спасибо. – Не за то и сказал, ваше благородие.

Пакет был в одну строку. На корешке – подпись Якубовича; первая в июне; вторая с двадцать первого апреля; третья в этом сезоне всего. Лист внутри был один: распоряжение о порядке несения службы в 1-й Восточно-Сибирской стрелковой дивизии в течение июня – без перемен против мая, с уточнением по караулам у мостов через Тайцзыхэ и приложением списка офицеров для дивизионной медицинской комиссии шестнадцатого июня. Из штурмового батальона – никого; формула «по особому распоряжению» при необходимости. Заславский расписался ниже Якубовича; Заславского рука на этом листе была не быстрая, как обычно, а на полстроки длиннее, точно у него на ту минуту прибавилось что-то, чему не нашлось места в распоряжении. Но это могло быть просто другое перо.

Волков положил лист в обычное дело распоряжений, не в жестянку. Подпись Якубовича посмотрел внимательнее, чем распоряжение; внутренней нумерованной отметки шестнадцатого порядка по-прежнему не существовало и не должно было существовать. Просто: на первом июньском – подписал. На последнем майском, на отмене готовности, – нет. Так получалось: одна подпись на службу, одно молчание на отмену. На этом выводов делать было нельзя; без выводов – отметить можно было. Волков отметил.

– Частных два, – сказал Соломатин. – Анна Игнатьевна; и от сестры милосердия из санитарного поезда.

Первый – три строки Анны Игнатьевны Волкову на кремовой полоске бумаги, без печати, обвязан простой ниткой.

«Дмитрий Алексеевич! Поезд Софьи Васильевны вчера, второго числа, в шесть утра, ушёл от нас в Россию через Иркутск. Шестеро Ваших не было; шестеро наших – с ним. На двадцать одновременно у нас не было тринадцать дней. Четырнадцатый день начинается. – А. Ильина».

Волков прочитал, сложил по тем же сгибам, опустил в карман сюртука.

Второй был тоньше первого, на пожелтевшей листовой бумаге судовой канцелярской выделки; на конверте – полудетский, неровный почерк, какой бывает у людей, у которых правая ладонь дрожит от усталости, а не от страха, и которые привыкли писать так, что письмо доходит, даже если буквы расходятся. На лицевой стороне – «капитану Волкову, Янтай, через подъесаула А. П. Соломатина – лично».

– Это Софья Васильевна писала вчера на станции, – сказал Соломатин. – Перед поездом. Просила передать без нужды быстро. Я передаю с этим листом.

Волков сел и открыл лист. Листок был один.

«Капитан. Я знаю, что не благодарят. Но я хочу, чтобы Вы знали одно – без формул, как мы тогда уговорились. У меня сын, о котором я Вам говорила в Лаояне, оказался жив. Был ранен в марте; вытащили в депо в Никольск-Уссурийский; теперь, после Цусимы, переведён в тыловой госпиталь под Иркутском. Списка я Вам не прилагаю, оттого что списка нет; есть рапорт его командира роты, копия которого лежит у меня в санитарном вагоне в обороте кожаной папки. Я узнала об этом в воскресенье. Я не знаю, о чём сегодня Вы помните и о чём не помните. Я помню одно: я обещала, что напишу. Я пишу. – С. Карпова».

Волков прочитал второй раз медленнее, потом сложил так же, как первый, и опустил в правый карман к Анне Игнатьевне.

– Сын её жив, – сказал он Соломатину коротко. Соломатин этого знать был обязан, оттого что вёз лист и сам видел, что лист не пуст. – Так точно. Я её на станции вчера видел. Говорила тише обычного. Ушла в вагон, не оборачиваясь. – Спасибо. – Не за то и сказал.

Это была вторая такая отметка за сегодня. У Соломатина она не звучала повтором.

– Третий лист я не вёз. От Натальи Дмитриевны сегодня нет. Сказала через Анну Игнатьевну, что ответит к воскресенью. – Хорошо.

Это тоже было правильно – сегодня от Берсеневой могло и не быть. Карандаш у неё, по тому листу от двадцать третьего, должен был хватить ещё на несколько недель, и в этом счёте суббота – тот ещё день, в который она напишет, – приходилась, по её собственной мерке, к воскресенью.

Соломатин уехал в час. Свежие лошади у моста были запряжены ещё двумя часами раньше; он не подгонял; пыль за двуколкой шла прямо, не уходя к канаве, оттого что воздух стоял.

Огнев за это время успел подойти к палатке три раза: первый – за пустой кружкой Соломатина, второй – за интендантскими расписками, третий – без особой надобности. На полку поверху с лентами «Максима» он не глянул. Кофейник на полке стоял.

Свиридов в три часа пришёл с пустыми руками; на четвёртом ряду у него стояли уже все колена, оставалось докрепить два колышка по западному краю. Отвёртку ерёминскую он положил на стол перед Волковым – без слов, на ту самую старую тряпочку, которой когда-то её разворачивал.

– Отдаю Огневу. – Огнев в обозе. Я сам отдам. – Так точно.

Свиридов вышел; Волков взял отвёртку в руку, посмотрел на тонкий косой ноготок в металле и сам дошёл до повозки, у которой Огнев распаковывал жесть и пирамиды толовых упаковок. Огнев увидел, поднял брови – не вопросительно, отметкой, – принял отвёртку, вытер о чистую тряпку и положил в свою холщовую сумку рядом с кофейником без ручки. Кофейник без ручки он держал тряпкой, как держал всю весну. На сумке отдельной складки для отвёртки у него не было. Он одной рукой подвинул кофейник, другой – отвёртку, и обе вещи легли так, как должны были лежать.