Текст книги ""Фантастика 2026-176". Компиляия. Книги 1-30 (СИ)"

Автор книги: Михаил Баковец

Спустя полчаса немецкие солдаты помогли мне забраться в кузов машины, усадили на лавку и сами устроились напротив. По разговорам понял, что меня везут в Барановичи. Там немцы создали лагерь для военнопленных, в том числе для старшего комсостава Красной армии. Но добраться до города не смогли, на полпути сломалась машина. Пока справились с поломкой, наступил глубокий вечер. Раскатывать в темноте по местным дорогам у немцев духа не хватило. Поэтому они свернули в соседний посёлок, где также имелась своя комендатура и пара взводов солдат. Здесь меня сдали с рук на руки худому майору с одутловатым, нездорового вида, лицом.

– К остальным его, – приказал он солдатам. – Завтра с утра всей кучей отправим в Барановичи.

Под конвоем рядового, тыкающего мне в поясницу ствол карабина, я дошёл до бани. Её дверь охранял солдат. Когда оказался внутри, быстро разобрался в ситуации. Это были те самые «остальные», про кого упомянул немецкий офицер. Всего четыре человека. Тесное помещение бани освещалось дрожащим огоньком свечи. Или он тут изначально был, или немцы решили проявить великодушие и предоставили пленникам свет.

Я быстрым взглядом оценил синие галифе, командирские гимнастёрки, звезды и другие нашивки на рукавах, «шпалы» на петлицах и даже ромбы. Последние носил один человек по возрасту самый старший среди четвёрки. У него же на рукаве на предплечье была нашита крупная звезда. Комиссар, но намного выше стоит, чем мой знакомый Фомин, который был всего лишь полковым комиссаром. Этот же рангом был выше.

«Вот это немцы рыбку отловили. Интересно, как смогли? Неужели комиссар забздел пустить себе пулю в висок?», – подумал я и лишь после этой мысли увидел, что обе кисти мужчины плотно перемотаны бинтами.

Среди остальных двое оказались со «шпалами» полковников и один носил звание подполковника. У подпола левая рука висела на груди на повязке из бинта. Сам рукав на гимнастёрке был срезан. Полковники же выглядели целыми. Так, слегка помятыми и смертельно уставшими.

– Доброго вечера желать в такой ситуации не стану. Поэтому, здравствуйте, – первым нарушил я всеобщее молчание.

– Здравствуйте, – сказал один из полковников. – Вы кто?

– Такой же неудачник как вы.

– Следите за языком! – вспылил тот.

– Я Андрей. Больше ничего сказать не могу в данном случае, – спокойно ответил я и шагнул к кадке у каменки чтобы сесть. Слабость всё ещё сильно мне мешала. Да и в грузовике всего растрясло. На втором шаге меня повело в сторону, и чтобы не упасть пришлось опереться рукой о стену.

– Вы ранены? – быстро спросил меня комиссар.

– Нет. Меня отравили, чтобы без сознания передать немцам.

Наконец, кадка оказалась рядом. До меня кто-то ей воспользовался точно так же, как хотел я, поставив вверх дном. Поэтому не пришлось тратить крохи сил, чтобы её перевернуть.

Вновь наступила тишина, нарушаемая звуками, доносившимися до нас через щелястую дверь и узкое незастеклённое окошко, сквозь которое сможет пролезть разве что кошка.

– Андрей, вы знаете, что происходит на фронте? – наконец, спросил комиссар.

– Нет, – я отрицательно мотнул головой. По правде говоря, я запутался в датах и не мог точно сказать, что уже произошло и что только будет. Вроде как начало июля уже, а значит, Сталин поменял Павлова со всем его штабом на Тимошенко. Через неделю, плюс-минус, немцы подойдут к Смоленску. Буквально только-только заявил или вот-вот громко заявит какой-то немецкий деятель на весь мир, что Советский Союз разбит Германией за каких-то четырнадцать дней. Опять же вот-вот плюс-минус начнётся битва за Киев. Сказать, что день-два-три-четыре назад завершилось крупнейшее танковое сражение за всю войну? Причём, совсем не в нашу пользу… Пожалуй, воздержусь. Примут за «наседку», подсаженную в баню, чтобы смущать умы командиров и вносить разлад в их души. Кстати, по поводу данного сражения. Я сам сильно удивился, когда узнал, что не Прохоровское на Курской дуге было самым массовым танковым побоищем. По числу танков бой Дубно-Луцк-Броды значительно его превосходит.

– Ложитесь на полок, – предложил он, видя, как мне тяжело сидеть на перевернутой кадке.

– Спасибо, – искренне сказал я ему.

Стоило мне растянуться на досках, как спустя несколько минут я отключился. Проснулся на рассвете. Тело было полно энергии во всех смыслах и по всем направлениям. Оглядевшись, я увидел клюющих носом командиров. Не спал только комиссар. Свеча не горела, но света хватало благодаря окошку. На улице уже давно царило утро. Пусть и раннее. Но в июле в пять утра уже так светло, что можно прочитать мелкий газетный шрифт.

– Отдохнули? Как себя чувствуете, Андрей? – тихо произнёс он, встретившись со мной взглядом.

– Прекрасно. А вы почему не спите?

Тот поморщился. Показалось, что ответа я не дождусь. Но нет, секунд через пять мужчина сказал:

– Руки болят немилосердно.

– Рана?

– Ожоги.

– Серьёзные?

Тот опять взял паузу.

– Да.

– Я могу помочь. Покажется странным и антинаучным, но я знаю деревенский заговор, который успокоит любую боль.

– Бросьте…

– Хуже точно не будет. И спешить… никуда же мы не спешим! – перебил я его.

– Валяйте. Действительно, времени у нас полно, – пробормотал комиссар.

Когда сползал с полока, разбудил подполковника. Тот чертыхнулся себе под нос, мазнул по мне взглядом и вновь закрыл глаза.

Встав рядом с комиссаром, я положил на его перевязанные кисти свои ладони, чуть опустил веки и тихонечко, практически беззвучно зашептал заговор:

– Троян, Троян, к тебе обращаюсь! Пусть от глаза твоего под руками мя чужая хвороба уйдёт, глубоко под камень боль упадёт, ломота да сухота сгинет!..

Закончив заговор, я отпустил руки комиссара.

– Всё, Андрей? – с заметным сарказмом и раздражением произнёс комиссар.

– Всё. Скоро должно подействовать.

– Ну-ну, – покачал тот головой. – Вы же красный командир, иначе бы в нашу компанию не попали. А ведёте себя, как… – и замолчал. На его лице одна за другой пронеслись эмоции. Он поднял перевязанные руки и медленно свёл их вместе, затем слабо постучал ими друг о друга. Потом и вовсе хлопнул в ладони. – Ай, чёрт! А так больно.

– Подействовало? – поинтересовался я.

– Подействовало, – со странной задумчивостью кивнул он. – Андрей, а вы кто?

– Сейчас это неважно. Коли будем живы завтра, то всё расскажу, – пообещал я ему. Нужно было что-то сказать, чтобы тот на время отстал, вот я и дал ему пищи для надежд и раздумий. А завтра… завтра будет завтра. Нечего загадывать.

– Хорошо.

Глава 19

ГЛАВА 19

Как только боль ушла комиссар отключился на моих глазах. Вот только поспать ему много не дали. Через пару часов с небольшим за дверью раздалась возня. Звякнул замок, затем дверь распахнулась и в проёме показался немецкий унтер.

– На выход! Быстро, быстро! – скомандовал он.

Нас привели сначала в комендатуру, где посадили за стол под присмотром двух солдат. Через несколько минут третий принёс тарелки с макаронами, разложил их перед нами и исчез на пару минут. Вернулся с подносом, на котором лежал хлеб. Каждому из нас был предложен кусок с намазанным паштетом и кусок без ничего. Уже в процессе нашей трапезы всё тот же немец принёс большой чайник и пять кружек.

В отличие от своих товарищей по несчастью я ел с аппетитом и про себя жалел, что немцы пожадничали с порциями. Я бы съел вдвое, а и то втрое больше. Организм за последние дни плохо питался и перенёс кошмарные нагрузки. Ему требовалась сытная пища. Комиссар кое-как ковырялся ложкой в тарелке, сунув ту между полосок бинтов. Кружку с чаем брал двумя ладонями, как и хлеб.

– Смотрю, на аппетит не жалуетесь? – с неприязнью бросил мне полковник, который невзлюбил меня отчего-то с первого взгляда. – Нравится немецкая еда?

– Еда как еда. К национальности она не имеет отношения. Скорее всего, её гитлеровцы отобрали у наших людей в деревнях или вытащили с наших армейских складов, которые им достались целыми и невредимыми, – спокойно ответил я ему. – И вам советую подкрепиться, чтобы были силы. Готов поспорить, что вот так нормально поесть у нас теперь не скоро получится.

– Андрей, вы как-то странно говорите, – вмешался в наш разговор комиссар. – Почему так сказали?

– Захотел и сказал. Лучше ешьте, мой вам совет.

Он попытался разговорить меня. Но я дальше просто молчал и ел. Кажется, этим я пошатнул шаткое уважение и симпатию, связавшие нас с ним утром после моего лечения. Но я сам уже пожалел о сказанном. Начал речь с тем, чтобы намекнуть командирам о скором побеге из плена, но пришедшая в голову мысль, что нас могут подслушивать, заставила мигом оборвать все намёки. На всякий случай. Как говорится, даже если у вас паранойя, то это всё равно не значит, будто за вами не следят.

Немцы нас не торопили за завтраком. Позволили умыться, предоставили бритвенные приспособления, дали время на оправку. И лишь после всего этого загрузили всю нашу пятёрку в грузовик и куда-то повезли. Вернее, не куда-то, а в Барановичи. Вместе с нами в кузове устроились три солдата. В кабине был водитель и фельдфебель, плюс впереди катил мотоцикл с тремя военнослужащими вермахта, а позади пылил «двестипятьдесятпервый» с парой МГ.

Когда мы отъехали километров на пять от села и покатили вдоль опушки – слева – и большого луга, в конце которого протекала небольшая речушка, окружённая ивами и лозинами – справа – я толкнул коленом в бедро подполковника, рядом с которым сидел. Тот быстро взглянул на меня.

– Готовьтесь, скоро всё начнётся, – негромко, но достаточно, чтобы меня услышал сосед, но ничего не разобрали немцы, если они хоть немного понимают по-русски, сказал я ему. – Не вмешивайтесь. Будет лучше для всех, если заляжете на полу грузовика и не станете поднимать голову, пока всё не закончится. Вы будете только мешаться, уж не обижайтесь. Передайте остальным.

– Побег? – его глаза блеснули огоньком надежды.

– Да… Всё, потом поговорим, а сейчас передайте мои слова товарищу комиссару.

Подполковник повернул голову к своему соседу и шёпотом стал передавать ему мои слова. Двое оставшихся наших товарищей сидели на противоположной лавке. Как и на нашей, с ними там находились два немца. Последний, третий, расположился слева от меня. В отличие от своих товарищей он был флегматичным, вёл себя расслабленно. Я бы сказал сонно. Может успел выпить с утра шнапса и его на утреннем жарком солнышке да в трясучем кузове растрясло и разморило? Правда, запаха алкоголя я не чувствовал, зато от него резко пахло старым многодневным потом и оружейной смазкой.

А вот один из парочки гитлеровцев, сидящих напротив нас, оказался крайне бдительным конвоиром.

– Прекратить разговоры! – рявкнул он на своём языке, прерывая подполковника. – Молчать!

«Ну, поехали!», – подумал я и зашептал первый заговор. С каждым разом магические древнеславянские вербальные формулы получались у меня всё быстрее и быстрее. Немец только успел закрыть рот после своего грозного окрика, а я уже со всем закончил.

Или только начал.

Первым умер охранник, сидящий слева от меня. Я со всей силы ударил его ребром ладони по горлу. Аж почувствовал, как сквозь смятый хрящ рука коснулась позвонков. Через мгновение после удара я вытащил штык из ножен у него на поясе и развернулся к немцам на соседней лавке. Ухватился левой рукой за дугу над головой для лучшей устойчивости и буквально выстрелил собой во врагов. Первым умер самый бдительный. Внушительный тесак, штык для Кар.98 вошёл по самое кольцо ему под ложечку. Почти сразу же я выдернул клинок, размахнулся и всадил его горизонтально в шею под ухо последнему немцу. И так и оставил его там, не став терять время. Все трое были вооружены «маузерами». Автомат был лишь у фельдфебеля в кабине. А жаль. Со «шмайсером» всё было бы намного проще.

Клац-клац, лязгнул затвор карабина в моих руках. Наведя оружие на заднюю стенку кабины, я прикинул, где должен располагаться фельдфебель и выстрелил.

Клац-клац.

Дымящаяся горячая гильза упала на колени подполковнику. Но тот даже не успел осознать этот момент. Все командиры РККА пребывали в лёгком ступоре из-за стремительности событий и влияния заговора, так как в тесном кузове находились слишком близко ко мне.

Вторая пуля пробила стенку кабины в районе местоположения водителя.

Клац-клац.

Третий выстрел я вновь сделал в сторону старшего автомобиля. Четвёртой пулей «наградил» водителя. И почти сразу же после него машина резко сбросила скорость и стала съезжать с дороги в лес. В лес, не на луг! Значит, с шофером всё покончено. Вряд ли бы он в сознании потащил грузовик прямиком в кусты и деревья.

Последнюю пятую пулю я послал в грудь в упор конвоиру с ножом в шее. Он единственный из всей троицы активно дёргался. Флегматик валялся без движения на лавке, привалившись к подполковнику. Бдительный дёргался в судорогах на полу у моих ног и пускал потоки крови и слизи изо рта.

Разряженный карабин кинул вниз и полез в подсумки к гитлеровцам. Ещё по дороге я приметил, что у двоих из них имеются яйцеобразные гранаты М39. Достав первую из них, я сжал её в ладони и забормотал заговор для оружия. Когда закончил шептать, грузовик уже остановился.

Легко выпрыгнув из кузова, я со всех ног бросился к «Ганомагу». Он отставал от грузовика метров на сорок-пятьдесят, но из-за остановки нашего автомобиля сократил дистанцию до двадцати, примерно. Это мне было на руку. Два десятка метров до бронированного гроба на колёсах я пролетел за несколько секунд. Немцы внутри ещё ничего не поняли и не торопились лезть наружу. Решили отсидеться за броней до прояснения ситуации. Хотя и были настороже. За оба пулемёта уже встали солдаты и внимательно следили за окрестностями, уделяя особое внимание стене леса.

– Н-на-а! – крикнул я и метнул через борт чёрный кругляш гранаты, перед этим дёрнув за шнурок запала. И сразу же бросился в сторону.

Взрыв прозвучал секунды через четыре. Да ещё какой! Одного из гитлеровцев выбросило наружу. Он пролете метров десять и с треском влетел в молодую поросль березок на опушке. «Ганомаг» от внутреннего взрыва перевернулся вверх колёсами. Ко всему прочему от него отвалились крупные куски… чего-то. Мельком опознать в искорёженных деталях что-то знакомое мне не удалось.

Близкий мощный взрыв отдался лёгким звоном в ушах и слабой болью в правом ухе, как от отита.

– Ц-ц, как неудачно вышло, – вслух с досадой щёлкнул я языком при виде развороченного «двестипятьдесятпервого». У меня на него были кое-какие планы, а теперь – всё. Там ничего целого и ценного не осталось.

Не теряя времени, я вскочил с земли и всё также бегом метнулся к кабине грузовика. Дёрнул за ручку дверь кабины и отскочил в сторону. Но выстрела не последовало. Тогда я быстро заглянул внутрь. Фельдфебель и шофер неподвижно сидели, уткнувшись один в лобовое стекло, второй в руль. Мои пули пробили грудь и голову водителю, убив того на месте. А вот фельдфебель заработал одно ранение в левое плечо, второе в грудь через правую лопатку. Все раны были сквозные, разумеется.

Увидев «шмайсер» рядом с трупом старшего машины, я схватил его и повернулся в сторону мотоцикла с его седоками. Трёхколёсный транспорт успел умчать на несколько сотен метров, пока я разбирался с немцами в грузовике и «ганомаге». Сейчас он стоял развёрнутым в нашу сторону примерно в двухстах пятидесяти метрах от меня. Плюс-минус.

«Чёрт, нужно было брать винтарь. Из автомата с такой дистанции хрен попаду», – с раздражением подумал я. Прикинув все нюансы, я перехватил автомат в правую руку и бросился прямо по дороге к мотоциклистам.

Немцы ничего не предпринимали. Просто стояли и смотрели в сторону случившегося побоища. Третий солдат, тот, который катил за спиной управляющего мотоциклом, сошёл на дорогу и сейчас глазел в эту сторону, приставив ладонь левой руки ко лбу на манер козырька. Пулемётчик обеими руками держался на своё оружие. Возможно, они думают, что грузовик с бронетранспортёром наехали на противотанковую мину. Взрыв полностью разнёс «ганомаг», а от взрывной волны досталось машине. Ведь кроме взрыва они ничего не слышали и не видели. Да и тишина стоит, чего бы точно не было, напорись они на засаду.

Я преодолел немаленькую дистанцию секунд за двадцать, покрыв все мыслимые и немыслимые рекорды. Вот бы спортсменам на соревнования моими заговорами пользоваться! Все медали бы были их.

Метров за тридцать до мотоцикла я остановился, опустился на одно колено и прижал приклад «шмайсера» к плечу. Ещё секунд десять я успокаивал дыхание. И как только «мушка» перестала трястись, нажал на спусковой крючок. Первым срезал пулемётчика. Пули вошли ему в правую сторону груди и несильно откинули назад. Следующим умер третий член мотоциклетного расчёта. Он мог юркнуть в лес и доставить потом проблем, если не удерет вглубь чащи, а останется на опушке. Последний мотоциклист толком в ситуации не разобрался, просто увидел смерть своих товарищей и услышал приглушённые заговором выстрелы. Полагаю, магическая формула отвода внимания рассеивала громкий шум так же, как это делала «банка» на моем автомате на СВО. Но и вида падающих камрадов хватило, чтобы он крутанул ручку стартера и вывернул руль в сторону луга, срываясь с места. На лугу я его и пристрелил, перечеркнув очередью спину.

– Уф, вот и всё, – выдохнул я.

Вернувшись к грузовику, я первым делом достал из подсумка фельдфебеля новый магазин к автомату и заменил на почти полностью отстрелянный. И только после этого деактивировал заговор невидимости.

К слову сказать, за прошедшие примерно две недели использования заговоров у меня случились огромные подвижки вперёд в теме использования древнеславянской магии. Во-первых, все заговоры увеличили в несколько раз своё время действия. Во-вторых, откаты стали намного слабее. Если вспомнить, как меня скрутило после побега из госпиталя, где я впервые одновременно наложил на себя два заговора и сравнить с откатами пару дней назад, то улучшения видны невооружённым глазом. В-третьих, я научился силой воли, то есть по своему желанию снимать действие заговора до окончания его работы. Пока так поступаю только с отводом внимания, чтобы не ждать, когда тот сам собой сойдёт на нет, чтобы пообщаться со спутниками. В-четвёртых, внутренний резерв энергии значительно возрос и стал минимум в два раза быстрее восстанавливаться в сравнении с тем, каким он был в момент моего переноса в сорок первый год. В основном изменения с резервом произошли после того жертвоприношения во время моей ночной диверсии на валах крепости, когда взял в плен оберлейтенанта. Кстати, после того случая и случился первый резкий, сразу заметный скачок моих возможностей. И вот как тут удержаться, чтобы не повторить это ещё раз? Держит меня только страх стать магическим наркоманом-маньяком, который без жертвоприношения сам не сможет больше ничего магичить. Вот только впереди страшная война с потерями в десятки миллионов со всех сторон. Чую, что не раз придётся вспомнить самые сложные заговоры, которые без жертвы не активировать.

– Товарищи командиры! – окликнул я спутников в кузове, сняв с себя отвод внимания. – Всё закончилось, немцы мертвы. Не пристрелите меня по ошибке.

– Андрей? – в ответ сразу же раздался голос комиссара.

– Да, это я. Выходите, пока я караулю.

Один за другим четвёрка бывших пленников выбралась из кузова. Подполковник и комиссар без чужой помощи не обошлись. Вылезли они не с пустыми руками. Оба полковника прихватили немецкие карабины и патроны. Правда, боеприпасы распихали по карманам, не став снимать с трупов ремни со шлеями, на которых крепились подсумки.

– Андрей, как вы… – обратился ко мне комиссар, но был мной бесцеремонно перебит.

– Извините, товарищ комиссар, не до вопросов сейчас, – быстро сказал я. – Нужно уходить поскорее. Выстрелы и тем более взрыв немцы не могут пропустить. Скоро здесь будет их патруль. Может даже не один. Поэтому вытаскивайте трупы из кабины, и кто-нибудь садитесь за руль.

– А разве больше никого здесь нет? – удивился подполковник.

– Никого. Я всё это сделал один, – ответил я ему, догадавшись о сути его вопроса. – Поэтому прошу заняться грузовиком. А мне нужно забрать трофеи из мотоцикла. Пулемёт нам, чую, очень даже пригодится.

Сказал и сорвался с места бегом в сторону торчащего в луговой траве как бородавка на щеке немецкого железного коня. Будь нас поменьше, я бы предпочёл удирать на нём. Мотоцикл проедет по лесным стёжкам-дорожкам на ура. Там, где грузовик застрянет или вообще не пройдёт. Например, мы с ребятами в юношестве на старинном (в наше время именно так и было) «Днепре» с ведущей коляской через овраги на нём переезжали. Правда, при штурме этой полосы препятствия никто не сидел на мотоцикле. Один толкал за руль, подгазовывая по чуть-чуть, другой или даже двое-трое толкали сзади. И таким макаром мы перебирались через крутые и глубокие овраги, при взгляде на которые казалось, что подобное невозможно. Увы, но впятером мы на трофейного «коня» не залезем.

Я быстро снял пулемёт, забрал автомат с мотоциклиста, который так и остался сидеть на своём месте, только упав грудью на руль. В люльке сидел ещё один, но откинутый назад, словно барственно развалившись. К оружию нашлись патроны. В багажном отсеке отыскал два ранца с личными вещами и едой. Всякое тряпьё выбросил, оставив продукты, фляги с водой, и кое-что ещё из полезного. Потом обобрал труп немца на дороге. У него взял немного вещей. Солдат был вооружен карабином, который мне был не нужен. Но в подсумках я нашёл две гранаты М39, которым обрадовался. Также прихватил штык с ножнами. Ременная сбруя оказалась испачкана в крови, а один нагрудный ремешок шлеи сбоку повреждён пулей. Из-за этого я не стал её снимать. Как и с прочих байкеров. Вспомнил, что в кузове валяется чистенький фриц, которому я сломал шею ладонью. Если его не залило кровью из зарезанных, то будет мне и ремень, и шлея. Ну, или портупея, вроде так правильно. Но я привык называть эту систему разгрузки шлеей, как научили в армии, когда я тянул срочку.

Когда я вернулся с трофеями к грузовику, командиры только успели вытащить трупы немцев из кабины. Скинув на землю оружие и ранцы, я запрыгнул в кузов и быстро одного за другим выбросил из него трупы. Кстати, раненого мной в живот кто-то добил, размозжив ему висок, скорее всего, прикладом. Пожалел пулю? Или таким образом выместил свою ненависть?

Как и рассчитывал, я снял ремень с портупеей с чистенького гитлеровца. Кровь от его камрадов не дотекла до тела. В основном она вся просочилась сквозь доски кузова. С фельдфебеля забрал только магазины к автомату. Его собственный подсумок, к слову, был ещё сильнее замаран в крови, чем тот, который я взял с мотоциклистов.

Вновь перед командирами я предстал уже полностью снаряжённым: ремень со шлеей, подсумки с магазинами и гранатами, штык в ножнах, за спиной «шмайсер». Не хватает только так полюбившегося мне «вальтера» или «парабеллума». Но эта беда не беда. Тут сейчас носители этих пистолетов стадами носятся. Главное, самому не сглупить и попасть им в руки.

Пришлось вновь сбегать до мотоцикла и забрать ранее выкинутые накидки. Одну из них натянул на себя полковник, усевшийся за рулём грузовика. Вторую взял себе я. Мы с ним будем светиться в кабине у всех на глазах. И гражданская замызганная одежда (у меня) с командирской гимнастёркой РККА (у водителя) совсем не те вещи, которые должны видеть немцы. На головы мы с ним нацепили пилотки. Но это защита от дурака и лентяя, чтобы уж совсем по-глупому не спалиться. Если нас решат остановить, то никакая одежда не поможет. Остальные трое наших товарищей по несчастью вновь забрались в кузов. Второму полковнику я вручил пулемёт и показал, как им пользоваться. Дополнительно у него был «шмайсер» мотоциклиста и несколько гранат. Плюс карабины. Правда, стрелять из всего этого богатства сможет только он один. Комиссар даже из заряженного и наведённого в сторону врага оружия выстрелить не сможет. И подполковник с одной рукой тоже не вояка. Ему хотя бы пистолет бы… Но чего нет, того нет.

– Долго мы не наездеемся, – хмуро сказал полковник. – До ближайшего поста на дороге.

– Нам бы только подальше от этих мест уйти и поближе к лесам, – ответил я ему. – Пинск ещё немцем не должен быть захвачен. Там сильный гарнизон, флот и с флангов болота да речки. Немцам придётся штурмовать его в лоб, положив кучу народу и техники. А это всё время. Нам нужно просто проскочить через немецкие порядки и подойти к городу с севера или с востока.

Это я узнал от морпеха, которого отравил чёртов поляк. Сам я не очень верил, что в начале июля город всё ещё держится. Но собеседникам требовалась какая-нибудь конкретная цель. Но и совсем уж обнадёживать спутников не стал. По дороги прощупаю их настроения, послушаю о чём говорят и попробую внести изменения в маршрут. Должно получиться.

– Ещё⁈ – ухватился мужчина за моё слово.

– Товарищ полковник, – поморщился я, – давайте уже без этого. Пинск обречён, вы это и сами должны понимать. Для нас сейчас главное успеть соединиться со своими до того, как город падёт.