Текст книги ""Фантастика 2026-176". Компиляия. Книги 1-30 (СИ)"

Автор книги: Михаил Баковец

Соавторы: Юрий Уленгов,Мария Эмет,Екатерина Полянская,Клим Ветров,Мария Эмви,,Арсений Громов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 340 (всего у книги 344 страниц)

Глава 7 Спор у костра

Месяц Менельмос, 2000 г. Э.С.

Они развели костёр в небольшом овражке, скрытом от посторонних глаз густым кустарником. Языки пламени жадно лизали сухие сучья, отбрасывая пляшущие тени на склоны. Тепло разливалось по уставшим телам, выгоняя из костей ночную сырость.

Зураб сидел, привалившись к камню, и молча смотрел на огонь. Лицо его, изрезанное глубокими морщинами и шрамами, в свете костра казалось вырезанным из старого дуба – твёрдым, неподатливым, но с такой тоской в глазах, что у Лекса сжималось сердце. Он знал этот взгляд. Так смотрят люди, потерявшие всё.

Айрин придвинулась ближе к Лексу, положила голову ему на плечо. Она дрожала – то ли от холода, то ли от пережитого ужаса последних дней.

– Я рада, что ты тогда заступился, – тихо сказала она. – На рынке. В бараке.

– Я тоже рад, – ответил он, обнимая её.

– Если бы не ты, я бы, наверное, не выжила. Не физически – душой. Ты дал мне надежду.

Лекс поцеловал её в макушку.

– Ты сильная. Ты бы и без меня справилась.

– Нет. – Она покачала головой. – Я была как лёд. А ты растопил.

Зураб отвернулся, делая вид, что рассматривает стены оврага. Грым, сидевший рядом с отцом, уткнулся в свой мешок, но Лекс заметил, что он украдкой смотрит на них и улыбается.

– Ладно, – крякнул Кор-Дум, нарушая тишину. – Давайте спать. Завтра рано вставать.

Но никто не спешил ложиться. Тишина располагала к разговорам. Грым вдруг поднял голову и посмотрел на Лекса.

– Лекс, а расскажи о своём мире. Там, откуда ты. Там правда нет магии?

Лекс задумался, собирая мысли воедино. Воспоминания о Земле казались такими далёкими, почти нереальными, словно сон, который начинаешь забывать после пробуждения.

– Правда. Там всё по‑другому. У нас есть машины, которые летают по небу быстрее любой птицы. Железные птицы, мы называем их самолётами. Они перевозят людей через океаны за несколько часов. Есть коробочки, в которых можно говорить с человеком за тысячи километров. Есть здания выше, чем Стальной Шпиль, – небоскрёбы, они уходят в облака. Но у нас нет эльфов, дворфов, драконидов. Только люди.

– И люди сами всем управляют? – изумился Грым. – Без магов, без Высших? Без царей?

– Ну… не совсем. У нас тоже есть войны, бедность, несправедливость. Люди убивают друг друга, иногда хуже зверей. Но нет рабства. По крайней мере, такого, как здесь. Человек не может быть вещью. Никто не имеет права владеть другим человеком.

– Сказка, – буркнул Зураб, но в голосе его не было насмешки, только горькая усталость человека, который видел слишком много, чтобы верить в чудеса. – А ты сам кем был? До того, как попал сюда?

– Инженером. Механиком. Чинил машины, придумывал новые. Жил обычной жизнью. Друзья, работа, редкие встречи с семьёй. – Лекс помолчал, чувствуя, как привычная боль сжимает сердце. – А потом лаборатория взорвалась, и я очнулся здесь.

– Семья? – переспросила Айрин, и в её голосе звучала такая нежность, что у Лекса перехватило дыхание. – У тебя есть семья?

– Была. Родители, сестра. Я не знаю, что с ними теперь. Для них я, наверное, погиб. Взрыв, поиски, неопознанное тело… Они, наверное, похоронили пустой гроб.

Она сжала его руку.

– Теперь мы твоя семья.

Лекс улыбнулся, но улыбка вышла грустной.

– Знаю. Спасибо. Вы – единственное, что у меня есть в этом мире.

– А ты, Грым? – спросил Зураб, переводя взгляд на молодого дворфа. – Твой дед, Бьорн Старый Молот, он правда был таким мудрым, как говорят? Я в Механосе слышал о нём легенды.

Грым оживился. Видно было, что он гордится дедом, и эта гордость – единственное, что осталось у него от счастливого детства, когда клан был силён, а отец не смотрел на мир с такой усталой обречённостью.

– Ещё каким! Он не только молотом махал, но и головой думал. Говорил: «Кузнец должен знать не только металл, но и людей. Иначе его клинок попадёт в плохие руки». Он много чего рассказывал. О старых временах, когда дворфы ещё не были на вторых ролях, когда наши кланы владели половиной гор. О том, как мы с эльфами бок о бок сражались против тварей из бездны, против того, что вылезало из глубин во времена Тьмы. – Грым вздохнул. – Жаль, я мало что запомнил. Мне тогда лет десять было. А ещё он говорил: «Свобода – это когда ты можешь выбрать, за что умереть». Я тогда не понимал, а теперь… теперь понимаю.

– Умный у тебя дед был, – усмехнулся Зураб.

– Был, – кивнул Грым. – Погиб в кузнице, когда кристалл взорвался. Но слова его я запомнил. И песни его помню. Он часто пел, когда работал.

Грым помолчал, собираясь с духом, потом откашлялся и запел. Голос у него был ломкий, мальчишеский, ещё не окрепший, но когда он пел, в нём появлялась удивительная сила – сила поколений, уходящая в глубину веков:

Иные скажут: «Это ложь,

Что дух живёт в кусках руды,

Что можно выковать нож,

Что крепче стали и надежд,

Из слёз подземных и воды».

Но тот, кто слышал в тишине,

Как стонет камень под горой,

Знать, побывал в той глубине,

Где спят кузнецы на холодном дне,

Накрывшись каменной плитой.

Они не ждут, что день придёт,

Они не верят в свет свечи.

Их горн огонь не прорвёт,

Их молот больше не куёт, –

Лишь ветер в шахтах стонет, хохоча.

Но если ты, спустившись в тьму,

Найдёшь прожилку синевы,

Знай: клан завет свой своему

Передаёт. И потому

Ты должен стать одним из них, увы.

Спустись туда, где мрак глубок,

Где даже эхо глохнет без следа.

Возьми в ладонь холодный ток

Жилы, что ищет твой курок,

И повтори обряд тогда.

Ты должен взять их тяжкий труд,

Вдохнуть в остывшую руду огонь,

Пока кузнецы из Глубин не придут

И в пламени горна не обретут

Тебя – как брата, как огонь.

Их молоты умолкли в тишине,

Их горны стынут сотни лет,

Но в каждом камне, в каждом сне,

В подземной глубине, на дне,

Их голос нам хранит завет.

Грым допел и замолчал, смущённо глядя в огонь. В тишине было слышно только потрескивание дров и далёкий вой ветра в горах.

– Это о ком? – тихо спросила Айрин, хотя уже догадывалась.

– О клане Глубинных Кузнецов, – ответил Кор-Дум, и в его голосе зазвучала гордость, смешанная с печалью. – Была такая легенда у нас, у дворфов. Клан, который ушёл искать новые жилы в Бездну, в самые глубокие шахты, откуда никто не возвращался. И сгинул там весь. Никто не вернулся. Никто не знает, что с ними случилось. Но говорят, если приложить ухо к камню в самых глубоких шахтах, в тех местах, где руда особенно богата, можно услышать, как стучат их молоты. Всё ещё стучат, через тысячи лет. Добывают руду там, где уже нет жизни.

– Жутковато, – поёжился Грым, хотя сам же и пел.

– Не жутковато, а свято, – поправил Кор-Дум. – Они отдали жизнь за свой клан. За своих. Это высшая честь для дворфа. Умереть не от старости в постели, а в шахте, с молотом в руках, добывая руду для своего народа.

– Высшая честь – это когда твоя смерть что‑то меняет, – вдруг жёстко сказал Зураб, и все обернулись к нему. Он смотрел в огонь, не мигая, и пламя отражалось в его глазах, делая их похожими на два тлеющих уголька. – А когда ты просто сгораешь на кристаллических полях, как скот, как дрова в печи, – это не честь, это бессмыслица. Это просто… удобрение. Грязь под ногами.

– Ты о чём? – насторожился Лекс, чувствуя, что разговор заходит в опасную область.

Зураб помолчал, собираясь с мыслями. Потом заговорил, и голос его звучал глухо, словно из глубокого колодца:

– Был в Ингрии герой… да что там герой – человек, раб, как мы все. Святославом звали. Лет триста назад это было, а может, больше. Эльфы тогда только начали выводить новые сорта кристаллов, требовалось много «удобрения», много жизней, чтобы кристаллы росли быстрее. Святослав поднял восстание. Собрал тысячи рабов, захватил оружие, несколько месяцев держал оборону в руинах Древних. Эльфы послали магов, целую армию, едва задавили. А когда взяли его, повели на казнь – хотели кристаллизовать заживо, чтобы другим неповадно было. Чтобы каждый, кто подумает о свободе, вспоминал его крики. И вот, когда его уже приковывали к кристаллу, когда иглы впились в его тело и начали высасывать жизнь, он проклял их. Громко, на всю площадь, так, что все слышали. Сказал: «Придёт тот, кто сломает ваши кристаллы, и вы будете пить слёзы своих детей, и не будет вам покоя ни в этом мире, ни в следующем». И умер. А кристаллы до сих пор целы. – Зураб сплюнул в огонь, и плевок зашипел на углях, испаряясь. – Так что сказки сказками, а толку чуть. Проклятия не работают. Месть не работает. Работает только сталь и сила. Только холодная ярость.

– Ты веришь в проклятия? – спросил Лекс, глядя на него в упор.

– Я верю, что за зло надо платить, – ответил Зураб, и в его голосе зазвенела сталь. – И что тот, кто мучает других, рано или поздно сам окажется в аду. Может, не в этом мире, так в следующем. А если следующего мира нет – тогда тем более надо брать всё здесь и сейчас.

– Что ты имеешь в виду? – тихо спросила Айрин, хотя, кажется, уже знала ответ.

Зураб вдруг усмехнулся, но усмешка вышла страшной – в ней не было веселья, только холодная решимость человека, которому уже нечего терять.

– А то и имею. Я с вами не потому, что верю в вашу свободу. Я с вами потому, что здесь и сейчас я могу убивать эльфов. И буду убивать, пока сам не сдохну. Пока каждого из них не прирежу, как они резали мою Любаву. Пока их слёзы не напьются моей ненавистью. Пока их кровь не оросит ту землю, где стояла моя деревня.

Повисла тяжёлая тишина. Айрин вздрогнула и отвернулась, пряча лицо. Грым побледнел и вжал голову в плечи, словно пытаясь спрятаться от этих слов. Даже Кор-Дум, видавший виды старый воин, нахмурился и покачал головой.

– Зураб, – тихо сказал Лекс, стараясь, чтобы голос звучал спокойно, хотя внутри всё кипело, – я понимаю твою боль. Правда понимаю. У меня тоже есть счёт к этому миру, тоже есть те, кого я не смог спасти. Но если ты превратишься в такое же чудовище, как они, чем ты от них отличаться будешь? Они убивают без жалости, потому что считают нас скотом. Если ты будешь убивать без жалости, без разбора, если ненависть затмит тебе глаза – ты станешь таким же. И тогда их правда победит. Тогда они действительно сделают из нас зверей.

– Я не чудовище, – Зураб резко поднял голову, и в его глазах сверкнула такая лютая ненависть, что Лекс на мгновение отшатнулся. – Я мщу за свою семью. За дочку, Любаву, пяти лет всего, которую сожгли заживо в собственном доме, когда я был в городе, когда я не смог её защитить. За жену, Дарину, которая ждала второго, носила под сердцем Борислава, мальчика, которого я никогда не увижу. За отца, Ратибора, который пытался их защитить с одним топором против десятка эльфийских лучников. Если месть делает меня чудовищем – значит, буду чудовищем. Но своих не трону. Никогда. Никого из вас. А они – не свои. Они – звери в человеческом обличье. И я буду резать их, пока рука держит топор.

Лекс молчал. Что он мог ответить? У него самого на совести была смерть Ромки, и он прекрасно знал, как чувство вины может сжигать изнутри, как жажда искупления может затмить разум.

– Ладно, – сказал он наконец, чувствуя, что спорить бесполезно, что словами здесь не поможешь. – Давайте спать. Завтра тяжёлый день.

Они улеглись вокруг костра, прижавшись друг к другу для тепла. Но сон не шёл. Лекс лежал с открытыми глазами, слушая, как завывает ветер снаружи, как где‑то далеко ухает филин, и думал о том, что сказал Зураб. О проклятиях, о мести, о том, где проходит грань между правосудием и жестокостью, между защитой и убийством.

Айрин рядом с ним тоже не спала. Он чувствовал её напряжение, слышал её прерывистое дыхание.

– Лекс, – прошептала она едва слышно, так тихо, что только он мог расслышать, – а ты правда думаешь, что мы сможем? Что у нас получится? Что мы не станем такими, как они?

– Не знаю, – честно ответил он, глядя в чёрное небо, где сквозь тучи проглядывали редкие звёзды. – Но если не попытаемся, то зачем всё это было? Зачем мы выжили, зачем бежали, зачем прошли через всё это?

– В Ингрии говорят: «Лучше умереть стоя, чем жить на коленях». – Она помолчала, и в этом молчании была такая глубина, что у Лекса сжалось сердце. – Я раньше не понимала этих слов. Думала, это просто красивая фраза, которую говорят на праздниках. А теперь… теперь я готова умереть стоя. Ради них. Ради тех, кто не смог, кто остался на полях, кто сгорел в своих домах. Ради моей матери, которая прикрывала моё отступление.

– Ты не умрёшь, – твёрдо сказал Лекс. – Я не дам. Мы все не умрём. Мы дойдём. Мы найдём это убежище, мы выживем, а потом… потом мы вернёмся.

Она улыбнулась в темноте, и он почувствовал эту улыбку – кожей, сердцем, каждой клеткой своего измученного тела.

– Знаю. Потому я с тобой.

И вдруг он почувствовал чужой взгляд.

Лекс медленно повернул голову, стараясь не делать резких движений. Сердце забилось быстрее, рука сама собой легла на рукоять кинжала, лежащего рядом.

В двух шагах от костра, на камне, поросшем мхом, сидело существо.

Оно было похоже на человека – отдалённо, как статуя может быть похожа на живого. Высокое, стройное, с кожей, отливающей зеленью молодой листвы, с длинными волосами, переплетёнными с живыми ветвями и светящимися лишайниками. Одежда его была соткана из паутины и лепестков, а глаза – огромные, без зрачков, светились мягким, тёплым светом.

Лекс замер, боясь спугнуть. И вдруг в голове всплыло слово – Сильван. Оно пришло из тех обрывков знаний, что Архитектор загрузил ему в прошлый раз, когда он коснулся кристалла. Хранители леса, помощники Древних, живущие в глубине чащ.

Существо смотрело на него не мигая, и в этом взгляде читалось что‑то странное – словно оно изучало его, оценивало, решало, друг перед ним или враг.

А потом сильван поднял руку – длинные тонкие пальцы с ногтями, похожими на молодые побеги, – и в воздухе возникло видение. Картина, сотканная из света и теней, дрожащая, как мираж.

Лекс увидел лес. Огромный, древний, полный жизни. И в этот лес пришли они – стройные фигуры с факелами, прекрасные и безжалостные, эльфы. Они поджигали деревья методично, не спеша, с каким‑то мрачным торжеством. Огонь пожирал вековые стволы, звери бежали в ужасе, птицы падали с неба.

А потом картина сменилась: он увидел себя и своих спутников, стоящих на скале, а за ними – армию людей с факелами, идущую на эльфов. Те же факелы, те же горящие деревья, те же мёртвые звери, только лица другие.

Видение длилось несколько секунд и погасло, оставив после себя только горький привкус пепла во рту и странную пустоту в груди.

Сильван шагнул ближе – бесшумно, словно ступая не по камням, а по облакам. Протянул руку, и на его ладони лежал пучок светящегося мха. Мох пульсировал ровным зелёным светом, тёплым и манящим, и от него исходило лёгкое покалывание.

Лекс взял мох, чувствуя, как тот отзывается на его прикосновение, словно живой организм. Поднял глаза, чтобы поблагодарить, но существа уже не было. Только ветви кустарника колыхнулись, пропуская его, и тихий шёпот затих в глубине леса – шёпот, в котором угадывались слова на незнакомом языке, но смысл доходил до сердца, минуя разум: «Выбирайте мудро. Будущее в ваших руках. Не дайте огню сжечь то, что ещё можно спасти».

– Что это было? – прошептал Грым. Оказывается, он не спал и всё видел. Глаза его были расширены от ужаса и восхищения.

– Сильван, – ответил Лекс, разглядывая мох, чувствуя его тепло на ладони. – Хранитель леса. Древняя раса, живёт в глубине чащ. Говорят, они помнят ещё Древних.

– И что ему от нас надо? – Зураб тоже проснулся и теперь сидел, сжимая топор, готовый к бою, хотя в его глазах тоже читалось изумление.

– Предупредить, – тихо сказала Айрин, и голос её дрожал, но не от страха – от благоговения. – И дать знак. В ингрийских легендах говорится, что сильваны так отмечают тех, кто им не враг. Дарят светящийся мох – он помогает в лесу, лечит раны и отгоняет злых духов. Мох Кроны, мы его называли. Считалось, что если сильван дал тебе мох, ты можешь пройти через любой лес невредимым.

– Духов? – фыркнул Зураб, но без обычной злости, скорее растерянно. – Ладно, посмотрим. Может, и пригодится. Только от эльфийских стрел он вряд ли спасёт.

– Он показал мне будущее, – Лекс всё ещё смотрел на то место, где исчез сильван. – Лес в огне. И мы… мы тоже с факелами.

– Значит, надо сделать так, чтобы этого будущего не случилось, – твёрдо сказала Айрин. – Чтобы мы не стали такими, как они. Чтобы наш огонь жёг только цепи, а не леса.

– Легко сказать, – усмехнулся Зураб, но усмешка вышла горькой. – Когда они жгут твоих детей, когда сжигают твой дом, хочется жечь в ответ. Хочется спалить весь их мир дотла.

– Знаю, – ответила она. – Но если мы сожжём их лес, если мы убьём их детей, чем мы будем лучше? Тогда они правы – мы действительно скот, только озверевший.

Никто не ответил. Каждый думал о своём. Лекс спрятал мох в карман, поближе к сердцу, и закрыл глаза.

До рассвета оставалось несколько часов, и надо было поспать. Но перед глазами всё стояла та картина – лес в огне, армия людей, идущая на эльфов, и тихий шёпот сильвана, затихающий в ночи.

Где‑то в глубине леса заухал филин, и эхо прокатилось по горам, отражаясь от скал. Ночь брала своё, укрывая беглецов своим пологом, даря им последние часы отдыха перед долгим и опасным путём.

Но утро обещало быть тревожным.

Конец Акта I

___________________

«Я инженер, а не писатель. Мне важно знать, работает ли эта история. Если заметили сбой в сюжете или просто зацепило – стукните в комментариях. Без вашей обратной связи я как без браслета – слепой и глухой».

Акт II: Подземный мир

___________________

«Я инженер, а не писатель. Мне важно знать, работает ли эта история. Если заметили сбой в сюжете или просто зацепило – стукните в комментариях. Без вашей обратной связи я как без браслета – слепой и глухой».

Глава 8. Тропа мёртвых

Месяц Менельмос, 2000 г. Э.С.

Утро в горах не принесло облегчения – оно вцепилось в продрогшие тела ледяными пальцами, выстудило до костей, заставило зубы выбивать дробь. Серый, промозглый рассвет застал беглецов на узком карнизе, вбитом в скалу, словно ласточкино гнездо – со всех сторон обрыв, и только узкая тропа, уходящая вверх, терялась в клочьях тумана.

Костёр давно погас, оставив горстку пепла и угли, подёрнутые сединой. Холод пробрался под одежду, заставляя мышцы сводить судорогой. Лекс поднялся первым, как всегда – тело ломило после ночёвки на камнях, но головная боль, привычная спутница последних дней, сегодня почти не беспокоила. Только тупая пульсация где‑то в затылке напоминала о цене, заплаченной за знания. Он потёр виски, пытаясь прогнать остатки дурноты, и осторожно высвободился из объятий Айрин.

Девушка спала, свернувшись калачиком, уткнувшись носом в его куртку. Даже во сне лицо её оставалось напряжённым: тонкие морщинки пролегли у губ, брови чуть сдвинуты, словно она продолжала бороться с кошмарами. Лекс замер на мгновение, вглядываясь в её черты, и почувствовал знакомый укол в груди – смесь нежности и страха. Страха за неё, за то, что не сможет защитить. Слишком многим он уже не смог помочь. Ромка, рабочие на комбинате… Их лица всплывали в памяти каждый раз, когда он позволял себе расслабиться. Он мотнул головой, отгоняя видения. Сейчас не время.

Он подошёл к краю площадки. Внизу, насколько хватало глаз, простиралось море облаков. Вершины скал торчали из него, как чёрные клыки, острые, неровные, кое‑где покрытые снежинками. Ветер завывал в расщелинах, и этот вой казался не просто звуком – голосом самой горы, древним, равнодушным, голодным. Где‑то там, далеко внизу, лежала долина, откуда они пришли. Там, в Стальном Шпиле, Вэл'Шан уже наверняка знает об их побеге. Там уже объявлена охота.

– Не спится? – раздалось сзади.

Лекс обернулся. Зураб сидел на камне, привалившись спиной к стене, и смотрел в небо. Лицо кузнеца было серым, под глазами залегли чёрные тени, но в них горел тот же мрачный огонь – огонь ненависти, который, казалось, никогда не погаснет. Лекс знал этот взгляд. Так смотрят люди, потерявшие всё и нашедшие взамен только жажду мести.

– Тебе бы отдохнуть, – сказал Лекс. – Рана ещё не зажила.

– Заживёт, – отмахнулся Зураб. – Не в первой. Ты лучше скажи: что это за тварь вчера была? Та, что мох дала.

– Сильван. Хранитель леса. Древняя раса, живёт в глубине чащ. Говорят, они помнят ещё Древних, были их помощниками, садовниками этого мира. – Лекс помолчал, вспоминая видение. – Он показал мне будущее. Лес в огне. И мы… мы тоже с факелами.

– Пророчества, – сплюнул Зураб. – Тьфу. Я в них не верю. Каждый сам куёт свою судьбу. А пророки только путают. Мой дед говорил: «Не слушай тех, кто видит будущее, они видят только свои страхи».

– Может, и так. Но мох… он помог. Сильван не просто так его дал.

Лекс вытащил из кармана пучок светящегося мха – тот всё ещё пульсировал слабым зеленоватым светом, и от него исходило тепло, странным образом успокаивающее. Он вспомнил, как в детстве, когда болел, мать сидела рядом и гладила его по голове – тогда тоже было тепло и спокойно. Но это было в другой жизни, в другом мире. Теперь у него нет матери, нет дома, есть только этот мох и горстка людей, которым он должен помочь.

– Красиво, – Зураб хмыкнул. – Только что нам с этого мха? Есть его, что ли?

– В Ингрии, говорят, такой мох считался священным, – вдруг подала голос Айрин. Она уже проснулась и сидела, кутаясь в куртку. – Мать рассказывала: сильваны дарят его тем, кого считают друзьями леса. Он лечит раны, отгоняет злых духов и помогает не заблудиться в чаще. А ещё… – она замялась. – Есть легенда, что если сильван дал тебе мох, значит, он видит в тебе искру Кователя. Искру творца.

– Искру? – переспросил Грым, который тоже проснулся и теперь с интересом разглядывал мох. – А у меня есть такая искра?

– У всех есть, – улыбнулась Айрин. – Просто не все её зажигают.

– Ладно, философы, – проворчал Кор-Дум, поднимаясь и разминая затёкшие суставы. – Хватит болтать. Надо идти, пока солнце не поднялось высоко. В горах днём жарко, камни нагреваются, могут быть обвалы.

– Откуда ты знаешь? – спросил Грым.

– Я сто лет в горах прожил, малой. Знаю.

Они собрались быстро – навык, выработанный за дни скитаний. Через несколько минут караван уже двигался по тропе, вьющейся над пропастью. Грым плёлся в середине, то и дело оглядываясь на отца, который, несмотря на возраст и рану, шёл уверенно, нащупывая посохом опору. Кор-Дум молчал, но в его глазах читалась тревога – он чувствовал, что горы не любят чужаков.

Тропа становилась всё круче. Камни осыпались под ногами, цепляться приходилось за выступы, рискуя сорваться в пропасть. Туман, поднимающийся из ущелья, клубился внизу, скрывая дно, и от этого высота казалась ещё более зловещей. Где‑то далеко, в глубине скал, ухало и стонало – то ли ветер, то ли проснувшиеся твари, то ли сама гора жаловалась на непрошеных гостей.

Лекс шёл первым, стараясь выбирать наиболее безопасный путь. Он то и дело поглядывал на небо – чистое, безоблачное, но это не успокаивало. В горах погода меняется мгновенно. Он помнил из рассказов сталкеров, что в этих местах бывают внезапные бури, срывающие людей с тропы.

– Грым, – окликнул он, – по карте мы где?

Грым, пыхтя, достал пергамент и развернул его, придерживая, чтобы не унёс ветер.

– Сейчас мы вот здесь, – ткнул он пальцем. – А перевал вон там, за этим пиком. Видишь?

Лекс прищурился. Впереди, километрах в трёх, возвышалась остроконечная скала, похожая на застывшего великана. У её подножия темнел разлом – возможно, вход в ущелье.

– Дойдём к вечеру, если не случится ничего, – сказал он.

Словно в ответ на его слова, откуда‑то сверху донёсся пронзительный крик. Все замерли, вглядываясь в небо. Над вершинами кружили три точки – слишком крупные для птиц, с размахом крыльев, как у небольшого дракона. Они снижались, и с каждой секундой их очертания становились всё отчётливее.

– Крылатые тени, – выдохнул Грым. Лицо его побледнело. – Чтоб меня… Сталкеры рассказывали: они питаются эфиром, нападают на магов и на всё, что светится. Если учуют магию – не отстанут, пока не сожрут.

– Лекс, – Айрин схватила его за руку. – Твоя цепочка…

Он и сам чувствовал: металл на шее нагрелся, пульсировал в такт сердцу. Для этих тварей он был маяком, горящим факелом в темноте. Цепочка, которая спасла ему жизнь на полях, теперь могла стать причиной гибели.

– Всем прижаться к стене, – скомандовал Лекс, лихорадочно соображая. – Не двигаться. Зураб, если полезут – топором их, но только в упор. Грым, молот наготове.

– А глушитель? – спросила Айрин.

– Попробую. Но у них, кажется, не только магическое чутьё. Они видят тепло, движение, всё, что живёт. Глушитель собьёт их с толку, но ненадолго.

Крылатые тени сделали круг, снижаясь. Теперь их можно было рассмотреть: не птицы, не ящеры, а нечто среднее – длинные гибкие шеи, перепончатые крылья, как у летучих мышей, и вместо глаз – два светящихся пятна на плоских головах. Тела покрыты мелкой чешуёй, переливающейся на солнце. Они явно чуяли добычу. Чуяли его.

– Проклятье, – прошептал Зураб, сжимая топор так, что костяшки побелели. – Я таких в степи видел, они целые табуны ящеров заклёвывали.

– Тише, – шикнул Кор-Дум. – Не дёргайся.

Первая тень спикировала, целя прямо в Лекса. В последний момент он рванул с пояса глушитель и активировал его на полную мощность. Вокруг разлилась невидимая сфера – эфирное поле исказилось, и тварь, потеряв ориентир, пронеслась в сантиметре от его головы, зацепив крылом скалу. Камень брызнул искрами, и острый край полоснул Лекса по щеке. Кровь брызнула на камень, и запах свежей крови, казалось, взбесил остальных тварей.

– Айрин, Грым – прикрывайте! – крикнул Лекс, перезаряжая глушитель. – Зураб, целься в крылья, они там уязвимы!

Вторая тень атаковала с другой стороны. Грым взмахнул молотом, но промахнулся – тварь была слишком быстрой, ушла вверх, издав разочарованный писк. Зато Зураб, выбрав момент, рубанул топором, и лезвие вонзилось в перепончатое крыло третьей твари, подлетевшей слишком близко. Тварь взвыла – пронзительно, жутко, забилась, но не упала – рванула вверх, оставляя за собой кровавый след и роняя на скалы чёрные капли. Кровь зашипела на камнях, прожигая их.

– Есть один! – выдохнул Зураб.

Но радоваться было рано. Первая тень, оправившись от дезориентации, снова пошла в атаку. Она явно поняла, что глушитель – это устройство, и держалась чуть дальше, высматривая слабое место. Вторая, оставшаяся без пары, тоже кружила, выбирая момент.

Лекс чувствовал, как цепочка жжёт кожу – тварь всё ещё видела его сквозь помехи, но нечётко, как сквозь мутное стекло. Ещё немного, и она поймёт, что можно атаковать вслепую, на звук, на запах.

И тут он вспомнил.

Мох. Светящийся мох сильвана.

Он выхватил пучок из‑за пазухи – тот пульсировал ровным зелёным светом, тёплым и манящим. Для тварей, питающихся эфиром, это была приманка, от которой невозможно отказаться. Он вспомнил рассказ Айрин: мох отгоняет злых духов. Но отгоняет или привлекает? Для этих тварей он – лакомство.

– Лекс, ты что? – закричала Айрин, увидев, что он замахнулся.

– Доверься!

Он швырнул мох далеко в сторону, на выступ, метрах в двадцати от них, в сторону от тропы, где была небольшая площадка. Мох, описав дугу, упал точно на каменную плиту, и в тот же миг все три тени, забыв о людях, ринулись туда, сшибаясь в воздухе, вгрызаясь друг в друга в слепой ярости. Одна из них, самая крупная, схватила мох и рванула вверх, но две другие вцепились в неё, и все три, переплетясь в клубок, рухнули в пропасть, унося с собой и мох, и жизнь.

Несколько секунд они стояли, тяжело дыша, глядя вниз, где клубок тел исчез в тумане. Тишина. Потом Грым выдохнул:

– Матерь божья… Лекс, ты гений!

– Или идиот, – пробормотал Зураб, опуская топор. – Но сработало.

– Мох… – прошептала Айрин. – Ты пожертвовал даром сильвана.

– Пришлось, – Лекс виновато улыбнулся, вытирая кровь с щеки. – Но, кажется, сильван не просто так его дал. Знал, что пригодится. Или… может, это было испытание.

– Испытание? – переспросил Кор-Дум.

– Сильваны не делают ничего просто так. Они видят будущее, или по крайней мере его возможные ветви. Может, он знал, что мох спасёт нас здесь и сейчас, и поэтому отдал его.

– Жутковатые союзники, – проворчал Кор-Дум. – Но спасибо им. И тебе, парень, что сообразил.

– Это не я, – Лекс покачал головой. – Это инстинкт. И немного везения. А везение, говорят, – это когда подготовка встречается с возможностью.

Они двинулись дальше, но теперь каждый шаг давался с трудом – ноги гудели, дыхание сбивалось, а мысли то и дело возвращались к недавней схватке. Лекс то и дело оглядывался на небо, но тени больше не появлялись. Может, те три были единственными в округе, а может, запах крови и эфира привлёк бы других, но мох унёс их в пропасть.

Только к вечеру, когда солнце уже клонилось к закату, окрашивая снежные вершины в розовый цвет, они наткнулись на то, что искали.

Вход в шахты.

Чёрный провал зиял в скале, облицованный по краям древним, потускневшим металлом. Над проёмом виднелись символы – почти стёртые временем, но Лекс узнал их: язык Древних, предупреждение. Он всмотрелся, и знание, загруженное Архитектором, подсказало перевод:

«Опасно. Вход только для авторизованного персонала. Неавторизованное проникновение влечёт активацию защитных систем. Тысяча смертей ждёт незваных гостей».

– Тысяча смертей, – прочитал он вслух. – Утешает. Прямо гостеприимно.

– Может, обойдём? – робко спросил Грым. – Ну его, этот город. Найдём другой вход.

– Нет другого, – покачал головой Кор-Дум. – Я знаю эти горы. Шахты – единственный путь под перевал. Сверху не пройти – там ледники и трещины, снизу – пропасть. Только здесь.

– Тогда надо быть готовыми ко всему, – заключил Лекс и, достав фонарь, шагнул к входу.

И в этот момент из темноты донеслось шипение. Тысячи огоньков зажглись в глубине – красные, злые, голодные. А потом земля под ногами дрогнула, и стены тоннеля ожили – бесшумно, но грозно, выпуская из невидимых пазов металлические иглы, готовые пронзить любого, кто осмелится войти.

– Стоять! – заорал Лекс, хватая Кор-Дума за плечо и отдёргивая назад. – Не двигайся!

Дворф замер, и в тот же миг иглы остановились в сантиметре от его груди. Одна из них, самая длинная, почти касалась его бороды. Кор-Дум сглотнул.

– Это ловушка, – выдохнул Лекс. – Древняя, но всё ещё работает. Если бы ты сделал ещё шаг…

– Я бы сейчас висел на этих штуках, как кусок мяса на крюке, – мрачно закончил Кор-Дум.

– Что делать? – спросила Айрин, глядя на ощетинившийся проход.

– Думать.

Лекс закрыл глаза, сосредоточился. В голове вспыхнула схема – сложная сеть эфирных линий, питающих защиту. Он видел, где слабые места, где можно отключить систему, не входя внутрь. Это было похоже на то, как он чинил механизмы в мастерской Кор-Дума, только масштабнее и опаснее.