Текст книги ""Фантастика 2026-184". Компиляция. Книги 1-31 (СИ)"

Автор книги: Игорь Конычев

Соавторы: Евгений Ренгач,Григорий Володин,Игорь Алмазов,Антон Щегулин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 183 (всего у книги 346 страниц)

Глава 16

Телефон Ольги молчал весь вечер.

Я сделал то, что делает любой врач, у которого пациент не пришёл на приём с готовыми анализами. Открыл карту и стал смотреть контакты. Нашёл там номер её подруги, которая была указана как экстренный контакт.

– Здравствуйте, – позвонил я ей. – Меня зовут Александр Александрович, я врач-терапевт. Звоню вам по поводу Ольги Симоновой, она не явилась ко мне на приём. Ваш номер указан как экстренный.

– Оля к подружке уехала, она меня попросила кота кормить, – удивлённо ответила она. – Даже не сказала про врача. Она чем-то заболела?

– Я не имею права это разглашать, – вежливо ответил я. – А есть контакты её подруги?

Она продиктовала телефон, попросила если что сообщать ей. Я перезвонил второй подруге, объяснил ситуацию. Как выяснилось, Ольга ей не сказала про приём у врача, просто попросилась пожить несколько дней. Эту подругу звали Таня, и у неё был частный дом в Екатериновке, Ртищевской области. И Ольга ушла гулять в лес, якобы чтобы о чём-то подумать.

Таня сообщила мне адрес, потому что я объяснил, что это очень важно. И я предупредил, что приеду.

Не нравилось мне всё это. То Ольга не хотела даже один день на работе пропустить, а то не пришла к врачу и уехала непонятно куда.

Сбежала. Вообще-то это личное дело пациента, сбегать или оставаться. Формально я сделал всё, что должен: пригласил, назначил, зафиксировал неявку в карте. Дальше начинается зона, куда врача никто не звал.

Но я обещал её отцу. А обещания у меня, к сожалению, обладают неприятным свойством, они не забываются.

Так что я набрал Чердака.

– Саня! – заорал он в трубку так, что я отодвинул телефон от уха. – Брат! Ты не поверишь!

– Что случилось?

Я уже напрягся автоматически.

– Лизок коляску одобрила!

– Поздравляю, – улыбнулся я. – А мне нужно в Екатериновку. Отвезёшь?

– Конечно! – легко отозвался он. – Вообще без проблем, я теперь твой должник! Давай через десять минут у входа в главный корпус.

Мы поехали в Екатериновку. Чердак вёл аккуратно и всю дорогу говорил.

– Я, значит, всё сделал, – сообщил он. – Как ты сказал.

– Что именно сделал? – я говорил ему даже слишком многое. Так что сразу понять сложно.

– Бизнес, – отозвался тот. – Помнишь? Ты советовал мне, Мухе и Чародею. Так вот, мы всё по уму сделали!

– Это правильно.

– Я, знаешь, что понял, – продолжал он. – Дружба дружбой, а работа – это отдельно. Мы всё обговорили, даже этот, план составили. Так что всё чики-пуки!

– А по бумагам?

– Оформился, – сказал Чердак. – И в МФЦ даже ходил. Всё как надо!

Рад, что всё так. Советы всё-таки я давал не напрасно.

Мы приехали в Екатериновку, нашли нужный дом. Открыла подруга Таня, крупная встревоженная женщина в спортивном костюме.

– Вы уж простите, но я Оле сказала, что вы приедете, – проговорила она. – И та так разозлилась! В комнате заперлась и сидит там теперь.

– Я поговорю, – сказал я. – Чердак, побудь пока с Татьяной.

Она показала мне комнату, я постучал.

– Ольга, откройте, это Александр Александрович, – проговорил я. – Бесполезно уже вам скрываться.

Молчание. Затем раздался щелчок замка, и я смог открыть дверь.

Ольга сидела на диване, и глаза у неё были красными.

– А вы так за всеми пациентами гоняетесь? – спросила она. – Или это всё потому что отец попросил?

Ёлки-иголки, разговор ещё сложнее, чем я думал.

– Отец?

– Не притворяйтесь! – она воскликнула это громче обычного. – Я знала, как его зовут. И давно следила за его страничкой во «ВКонтакте». А тут мне подруга из регистратуры сказала, что человек с такой же фамилией завёл снова карту в поликлинике. И что он работал в ней же раньше. Я не дура, Александр Александрович. Я знаю, что это мой отец. И, видимо, это он попросил найти меня, да?

– Да, – не стал отпираться я. – Он попросил узнать, всё ли у вас хорошо. Я поэтому оказался в МФЦ. И увидел, что у вас не всё хорошо.

Ольга обняла себя руками.

– И поэтому примчались сюда?

– Нет. Я приехал, потому что сам волнуюсь за вас. Ваш отец тут ни при чём.

– С чего бы вам волноваться за чужого человека?

Она была права, без просьбы её отца я бы и не знал про её существование.

– Вы в чём-то правы, – сказал я. – Я волновался за вас только благодаря просьбе вашего отца. Но какая разница? Разве это меняет тот факт, что я хочу вам помочь? И ради этого нашёл ваш адрес и приехал. Какая разница, что было в начале?

Ольга помолчала.

– Наверное, никакой… – сказала она.

– Так почему вы сбежали? – я присел рядом.

– Я боюсь, – она посмотрела в сторону. – Боюсь, что будет известен диагноз. И я перестану жить обычную жизнь. Сейчас я просто плохо себя чувствую. Но потом я стану не человеком, а диагнозом.

Вот это надо запомнить и потом рассказывать тому же Антону Дегтярёву. Люди боятся не болезни. Болезнь у них уже есть, они с ней живут месяцами и годами. Люди боятся момента произнесения. Слово кажется им причиной, а не следствием.

– Ольга Валерьевна, – сказал я. – Диагноз ничего не изменит. Мы так же будем лечить вашу болезнь. Вам кажется, что пока вы не услышите диагноз, вы в безопасности. Но это обманчивое чувство. А вот время вернуть нельзя.

– Время, – повторила она.

– Да. Есть болезни, где два месяца ожидания не значат ничего. И есть болезни, где два месяца могут играть критическую роль. Я знаю, вам страшно. Но скрываться от всего – это не выход.

– А если там плохое?

– Тогда у вас будет план, – сказал я. – Понимаете разницу? Предстоит долгий путь, лечение, врачи, анализы. Но это люди выдерживают. Неизвестность не выдерживает никто. Вы вот двое суток не выдержали и уехали в чужой дом, а ведь вам ещё даже ничего не сказали.

Она помолчала.

– А мой отец… – начала она. – Он за меня переживает?

– Поэтому и приехал в Аткарск, – сказал я. – Конечно переживает. Я могу организовать вам встречу.

– Пока не надо, – ответила она сразу же. – Я… не готова ещё.

– Хорошо, – кивнул я. – Ольга, если диагноз подтвердится, нас ждёт лечение. Это непросто, да. Но сидеть здесь и прятаться – значит, делать себе только хуже.

Ольга посмотрела в окно. Я видел, что уже смог убедить её.

– Что мне делать?

– Сегодня спать. Завтра утром вернуться в Аткарск и пойти ко мне, чтобы я посмотрел анализы. И расписал дальнейший план. Я запишу вас на девять, до общего потока, чтобы вы не сидели в коридоре и не смотрели в стену сорок минут.

Симонова помолчала.

– Я приеду, – кивнула она. – И телефон включу.

– Это было моё следующее условие, – сказал я.

Улыбнулся и вышел из комнаты. Коротко переговорил с Татьяной, а затем сел в машину к Чердаку.

– Эта Татьяна хорошая такая женщина, если бы не Лизок, я бы тут… – протянул Чердак. – О, ну как всё прошло?

– Всё отлично, – ответил я. – Поехали домой.

Мы поехали обратно в Аткарск.

Когда мы ехали уже по улицам родного города, я заметил один из домов. Одноэтажный, кирпичный, с высоким крыльцом и жестяным козырьком. Красивый. Во дворе росли три яблони, и одна из них стояла так близко к крыльцу, что можно было, не сходя со ступеньки, дотянуться до яблока рукой.

– Продаётся, – сказал Чердак, проследив мой взгляд. – Уже месяца два объявление висит.

– Откуда знаешь?

– Шарфиков его смотрел, – Чердак усмехнулся. – Сказал, что для него дорого очень, хотя цена вполне приличная. И большой, говорит. Хозяева на славу строили. Могу контакты дать.

– Дай, – сказал я и снова отвернулся к окну.

Хороший дом.

В среду утром меня вызвал к себе Кречетов. Павел Викторович сидел за столом, и перед ним лежал лист с областным угловым штампом. Он не стал ничего объяснять, просто развернул его ко мне.

Я прочитал.

«…о фактах воспрепятствования реализации социально значимого проекта…», «…действия заместителя главного врача носят характер систематического давления на хозяйствующий субъект…», «…имеются основания полагать наличие личной заинтересованности…», «…просим провести служебную проверку и рассмотреть вопрос о соответствии занимаемой должности…»

Умно. Именно так: не подло, не мерзко, а умно.

– Ваши мысли, – сказал Кречетов.

– Они поменяли предмет спора, – сказал я. – Смотрите, всё это время мы с ними спорили о том, безопасна ли «Энергия смены». В этом споре они проигрывают, потому что у меня есть зарегистрированные случаи в приёмном покое. Поэтому они больше не спорят о препарате. Они спорят обо мне. Теперь тема разговора не «вреден ли продукт», а «мешает ли врач Агапов инвестициям и рабочим местам». И заметьте, как выбраны слова. «Социально значимый проект». Против этого нельзя возразить по существу.

– Из области звонили до письма, – сказал Кречетов. – Полчаса назад.

– И?

– Просили не создавать поводов для скандала до пятницы.

Я усмехнулся. До пятницы я и так ничего сделать не могу, соглашение подписывает Тарасенков, срок в пятницу, и всё это время я обязан сидеть и ждать. А теперь мне ещё и официально связали руки именно на эти дни, и любое моё движение будет выглядеть как подтверждение их жалобы.

Красиво.

– Павел Викторович, – сказал я. – Я поводов создавать не буду.

Он посмотрел на меня с недоверием.

– Совсем?

– Совсем. Мне не нужно ничего создавать, у меня всё уже есть. Акт изъятия немедицинского товара из шкафа с медикаментами здравпункта, вчерашний, с подписью Мельникова. Журнал выдач препарата в здравпункте, начатый в понедельник по моему распоряжению. Собственноручный список Мельникова. Три случая обращения в приёмный покой с описанием клиники. Все документы датированы. И все они датированы раньше, чем эта жалоба. Я не мешал их проекту, просто вёл документы.

Кречетов вздохнул и убрал лист в папку.

– Копии всего перечисленного мне на стол до конца дня, – сказал он. – В двух экземплярах. И, Александр Александрович… до пятницы на завод не ездите.

– Не поеду, – согласился я.

Ездить и не требовалось. Что я мог там сделать, уже сделал во вторник.

– Любите же вы лезть на рожон, – добавил Павел Викторович. – Но за это я вас и уважаю. Идите.

Я вышел в коридор. Пока что надо было сфокусироваться на работе.

В десять утра было общее собрание. Началась осень, и у Жидкова была кое-какая информация по этому поводу.

– Коллеги! – начал Владимир Фёдорович. – Началась осень. А это особый геморрой, как вы, молодёжь, говорите.

Никто так не говорит.

– А можно покороче, – попросил Виталик.

– Короче не получится, – с наслаждением сказал Жидков. – Первая партия вакцины от гриппа пришла, вторая в конце месяца. Разнарядка сверху по охвату, цифра плановая, но спрашивать будут по факту.

– Да прививаться никто не хочет, – буркнула Елена Александровна. – Каждый второй говорит «я в прошлом году привился и всё равно заболел».

– А ещё, – ядовито заметила Остроухова, – в этом кабинете половина сама не привита. Начнём с этого?

Стало тихо. Хороший вопрос, честный.

– Начнём именно с этого, – сказал я. – Виталий Аркадьевич, слушай задачи по терапии, потом продублируешь письменно. Первое. Приоритетные группы называем конкретно, а не «всем желающим». Шестьдесят пять плюс. Все хроники: ХСН, ХОБЛ, астма, диабет, ХБП. Беременные. Медработники.

– Понял, – сказал Виталик.

– Второе. Сотрудники прививаются первыми, и публично. Списком, с датами, на видном месте.

– А если врач не хочет? – спросила Елена Александровна.

– Если есть медицинские противопоказания, то вообще без вопросов. Если просто «не хочу» – имеет право, но тогда и в кабинете он агитировать не сможет. Пациент чувствует это за три секунды. Мы для него не источник информации, мы для него пример поведения, хотим мы того или нет. Третье, и это важно практически. Я не хочу, чтобы каждый из вас в своём кабинете самостоятельно изобретал ответы на одни и те же три возражения. Владимир Фёдорович напишет памятку для этого, раздаст всем.

Жидков радостно закивал.

– Напишу, – сказал он.

– «Я привился и всё равно заболел». Ответ: вакцина не обещает, что вы не подхватите вирус. Она снижает вероятность тяжёлого течения, госпитализации и осложнений. Разница между неделей с температурой дома и двусторонней пневмонией в стационаре – это и есть результат. «Прививка от гриппа не помогла, я потом три раза простужался». Ответ: это разные вещи. От гриппа – значит от гриппа, а не от двухсот прочих респираторных вирусов, которые ходят по школам. Мы большего и не обещали. «Я никогда не болею». Ответ: замечательно, я за вас рад. Прививка нужна не только вам. Вы живёте с матерью восьмидесяти лет, и она болеет.

По залу прошёл смешок.

– А как всё организовать?

– Не гонять по этажам, – сказал я. – Пришёл на приём, показано, согласен – на прививку. Виталик, договорись, чтобы прививочный работал в те же часы, что и терапевтический приём, включая вечерний.

– Сделаю, – сказал Виталик.

– Пятое. Отказ фиксируем письменно в карте. И шестое. Цифры охвата не подгонять. Никаких приписок. Если кому-то нужен план, то идите ко мне, будем думать, как его выполнить по-настоящему.

– А если он невыполним? – негромко спросила Остроухова.

– Тогда я напишу наверх, что он невыполним, и объясню почему, – сказал я. – Это моя работа, а не ваша. Всё, свободны.

Люди начали расходиться. Жидков подошёл ко мне.

– Александр Александрович, а можно я в школе Здоровья лекцию про это прочитаю тоже?

– Читайте, – кивнул я. – Только с Викой это обсудите, она расписанием заведует.

Инфекционист радостно убежал. Ёлки-иголки. Сколько счастья-то.

В обед ко мне в кабинет пришла Алиса. Постучала, вошла и остановилась у двери, что было на неё не похоже.

Заметил у неё новый пирсинг, на этот раз в брови. И волосы перекрасила.

– Александр Александрович, там конференция будет, – сказала она. – В Саратове. По кардиологии, на два дня. И я очень хочу туда попасть!

– Скажи название конференции, даты, я оформлю, – кивнул я. – Всегда поддерживаю, когда кто-то хочет участвовать в чём-то подобном.

– Да, но… – Алиса помолчала. – Там будут нормальные врачи. Из областной, из Москвы кто-то. А я приеду вот такая. И они будут смотреть не на то, что я говорю.

Так, ясно. Алису это никогда не волновало. Но тут её явно кто-то накрутил. За время работы в Аткарске она уже доказала, что является прекрасным врачом, и её волосы тут ни при чём. Однако видно, что она всё равно переживала.

Я мог бы сейчас сказать речь про то, что внешность не имеет значения. Но решил сделать по-другому.

– Садись, – сказал я. – Больной шестьдесят два года, ХСН, фракция выброса тридцать два процента, на ингибиторе АПФ, бета-блокаторе, спиронолактоне и торасемиде. Пришёл на приём, за три дня плюс два килограмма, отёки до середины голени, ортопноэ усилилось. Что делаешь?

– Смотрю, что он сделал с диетой и не пропускал ли диуретик, – ответила она. – Дальше временно увеличиваю дозу петлевого, контроль веса ежедневно. Калий, натрий, креатинин обязательно, потому что я его сейчас буду сушить. Смотрю, нет ли провокатора: анемия, инфекция, тахисистолия, НПВС кто-нибудь назначил от спины.

– Хорошо. А если у него при этом давление девяносто на шестьдесят?

– Тогда осторожнее с наращиванием и думаю, что урезать первым. И, наверное, это уже разговор про госпитализацию, а не про амбулаторную коррекцию.

– Твой самый сложный пациент за месяц?

Она рассказала. Подробно, минуты три, с цифрами, и на середине я перестал слушать содержание. Я слушал, как она говорит. Говорила она как врач.

– Вот, – сказал я, когда она закончила.

– Что вот?

– Вот это и поедет на конференцию, – сказал я. – Твои знания, опыт. Не твои волосы. Стиль на знания не влияет. Единственная категория людей, которая будет судить тебя по кольцу в брови и после этих тридцати секунд, это люди, которым нечего сказать по делу. Такие есть везде, и на таких ты и сама привыкла не обращать внимания. А остальным будет интереснее послушать доклады, а не твой вид.

– А если это будет профессор?

– Тем интереснее. Задай ему вопрос по его же докладу, только по делу, а не для красоты. После хорошего вопроса твои волосы станут его любимым цветом.

Алиса фыркнула.

– И одно условие, – добавил я. – Едешь за счёт больницы, значит, привезёшь пользу на всех. Так что по возвращении с тебя доклад.

– Спасибо, – Алиса даже в ладоши хлопнула. – Всё сделаю!

Она убежала, забыв закрыть дверь. Через три секунды вернулась, закрыла и сказала «спасибо» ещё раз.

Хорошая девушка, в кардиологии разбирается отлично. Пора и Саратову показать, что её волосы тут ни при чём.

После Алисы я вызвал к себе Лену.

– Лена, садись. Разговор рабочий, не страшный.

– Про Дегтярёва, – сказала она.

– Про него, – кивнул я. – Сначала главное. Ты лучшая медсестра, которая есть в поликлинике. Это факт, и я его повторю кому угодно. Теперь границы. При пациенте в кабинете врач один. Даже если врач говорит глупость. Даже если он говорит опасную глупость. Пациент должен видеть разграничение.

– Я и сказала ему наедине, – тут же ответила Лена. – Саш, ты же знаешь, я этику уважаю. Но Антон не знает людей. Он молодец, он читает, он старается. Но он вчера бабе Зое расписал схему на четыре препарата. Красиво расписал, всё правильно. А баба Зоя не купит четыре препарата. У неё пенсия кот наплакал.

Это был хороший аргумент.

– И что ты посоветовала?

– Оформить ей часть по льготе, она диабетик, – сказала Лена. – И вот он рассердился…

– Я понял, – кивнул я. – С ним я уже поговорил отдельно. Ты тоже ещё раз поговори. Объясни, что не хотела его как-то принижать. Он всё поймёт.

– Хорошо, – сказала Лена. – Всё сделаю.

– И договоримся о механизме, чтобы больше не гадать. Ошибка не срочная – молчишь до конца приёма и говоришь ему в коридоре. Ошибка жизнеугрожающая – говоришь немедленно, при всех. Не слушает – приходишь ко мне, и я гарантирую, что тебя услышат.

Лена кивнула и ушла. А ближе к пяти пришла Марья Ильинична. И поставила мне на стол пирог.

– Будем чай пить, – строго сказала она.

Совсем меня пирогами решила закормить! Я поставил чайник, спорить с пирогами – дело заведомо проигрышное.

– Спасибо вам за Аню, – сказала фтизиатр. – Девчонка хорошая. Честно говоря, даже не думала, что вы так быстро этот вопрос решите.

– Ерунда.

– Не ерунда, – она сурово сдвинула брови. – Вы хороший человек, Александр Александрович. Вот я про вас так и говорю всем. Строгий, но хороший.

Я промолчал. Похвалу я переношу примерно как чужой плач: и то и другое требует немедленно что-то ответить, а отвечать нечего.

– Знаете, я всё думаю про то, что скоро уходить. Силы заканчиваются не от работы, а от отсутствия их пополнения. Колодец не от того пустеет, что воду берут. Он пустеет, когда его чистить перестают. Я свой колодец чистила, и потому столько проработала. Но пора на покой уже. Анечку обучу, и отдыхать.

– Хорошее дело, – задумчиво кивнул я.

– Да, а ещё… – Марья Ильинична вдруг замерла и уставилась в окно широко распахнутыми глазами.

Я проследил её взгляд. За окном шёл верблюд.

Так, чего? Закрыл глаза, открыл. Да, за окном по улице Аткарска шёл верблюд. Двугорбый такой.

– Вы его тоже видите? – прошептала Марья Ильинична. – Или я сошла с ума?

Глава 17

Верблюд шёл по улице спокойно, вальяжно, не торопясь. Ну да, ничего удивительного.

Давно сам у себя не спрашивал… Но бывает ли и хуже?

– Марья Ильинична, – сказал я. – Отойдите от окна на два шага и посмотрите ещё раз.

Она послушно отошла и посмотрела.

– Всё ещё идёт, – сообщила она.

– Идёт, – согласился я.

Вообще-то это был хороший момент. Потому что зрительная галлюцинация у человека моей нагрузки – это разговор про очаговую симптоматику, про сосуды, про то, о чём я сам предпочёл бы не думать. А вот верблюд, которого видят двое, это уже не медицина, а… не знаю, что, но точно уже не медицина.

Ёлки-иголки, врач радуется верблюду. До чего дошёл!

– Пойдёмте, – сказала фтизиатр и решительно поставила чашку. – Если мы оба его видим, значит, он есть. А если он есть, то он чей-то.

Логика железная, и ведь не поспоришь.

Мы вышли на улицу. Возле поликлиники уже стояло человек тридцать. Из окон второго этажа смотрели все, кому не лень. Остроухова стояла на крыльце с телефоном и снимала.

– Галина Фёдоровна, – сказал я. – Вы что делаете?

– Фиксирую, – невозмутимо ответила она. – Александр Александрович, мне шестьдесят один год. Я в этом городе видела всё, но верблюда я не видела.

Верблюд между тем добрался до перекрёстка и остановился. Посмотрел на «Пятёрочку» с выражением глубокого разочарования. Да-да, верблюд, цены нынче никого не радуют. Видел, сколько сейчас стоят перцы и огурцы?

Тут появился Чердак собственной персоной, который куда-то ехал в этот момент на своей машине.

– Саня, брат! – заорал он. – Что тут у вас?

– Верблюд, – сказал я. – Выходи, поможешь.

Чердак посмотрел вперёд, и видимо только сейчас заметил верблюда. Дверь машины закрылась. Щёлкнул замок.

Ага.

– Чердак, – позвал я.

– Я тут, – отозвался он из машины.

– Ты чего заперся?

– Я не заперся! – голос прозвучал возмущённо. – Я это… в машине. По технике безопасности!

Я подошёл поближе. Чердак, гроза Аткарска, с битой в багажнике, сидел за рулём, вцепившись в него обеими руками.

– Ты боишься верблюда?

– Я не боюсь! – с достоинством сказал Чердак. – Я его уважаю. На расстоянии.

– Ясно.

– Саня, ты не понимаешь, – он заговорил быстро, шёпотом. – Он плюётся! Понимаешь? Плюётся!

– Знаю.

– Нет, ты не знаешь. Мы в третьем классе в Саратов ездили, в зоопарк. И там был этот. И я на него посмотрел. Просто посмотрел, Саня! А он в меня плюнул. И это было при Наташке Ерошиной.

– И?

– Я ей три месяца записки писал, – мрачно сказал Чердак. – А потом стал «плевком».

Я помолчал, обдумывая масштаб трагедии. Звучало и правдо трагично.

– До какого класса?

– До девятого, – произнёс он. – Пока Витька Косов с крыши не упал.

Вот так и формируются фобии. Чистая психология, сочетание сильного стыда, публичности и объекта.

– Ладно, – сказал я. – Сиди в машине. Будешь координировать.

– Вот это я могу! – с явным облегчением отозвался Чердак. – Это я умею! Я буду руководить!

И начал отдавать команды прямо из машины. Причем не опуская стекла, но его всё равно было слышно.

– Мужики! Не подходите справа! Заходи слева! Нет, ещё левее!

Толпа слушалась, хоть и плохо. Пока он организовывал оборону, к верблюду спокойно подошла Марья Ильинична.

– Марья Ильинична! – сказал я. – Стойте.

– Я справлюсь, Александр Александрович, – ответила она.

И взяла верблюда за повод, который волочился по асфальту. Верблюд посмотрел на неё. Она посмотрела на верблюда.

– Пошли, – строго сказала она.

И он пошёл. Да на его месте любой бы пошёл! С таким-то строгим взглядом.

– Как⁈ – проорал Чердак из машины. – Как она это сделала?

– Она в медицине дольше, чем мы с тобой вместе на свете живём, – сказал я. – Она уговаривала людей с открытой формой туберкулёза лечиться полгода в закрытом отделении. Она в изоляторе работала. Так что верблюд – это для неё мелочи.

В этот момент из-за угла выбежал мокрый мужчина в куртке, с ведром в руке.

– Барон! – закричал он. – Барон, стой! Стоять, я сказал!

Барон, значит. Вполне подходящее имя для верблюда, хотя я плохо разбирался в верблюжьих именах.

– Ваш? – спросил я.

– Мой, мой, – мужчина схватился за повод и часто закивал. – Спасибо вам. Спасибо огромное. Я думал, всё, я думал, мне конец.

– Рассказывайте, – сказал я.

– Да мы транзитом! – он замахал руками. – Зоопарк передвижной, шапито. Едем из Балашова в Саратов, а у нас на трассе колесо разорвало, у фуры. Час стоим, два стоим. Животным-то надо размяться, они в фуре не могут долго. Вывели, а Тимоха, дурак, повод к столбику привязал вместо коновязи. А Барон умный, он это дело за минуту…

– И он ушёл в город.

– Он не в город, – с гордостью сказал мужчина. – Он к воде, воду чует. Тут же речка у вас.

Барон подтвердил версию, засунув голову в ведро.

– Так, – сказал я. – Я заместитель главного врача местной поликлиники. Документы на животное есть?

– Есть! – мужчина полез за пазуху. – Всё есть, вот. Ветеринарное свидетельство, вот прививки, вот справка о благополучии хозяйства.

Я посмотрел. Всё было аккуратно, с датами, со штампами. Видимо не первый раз верблюд ноги делает, раз человек за ним сразу с пакетом документов бегает.

– Претензий не имею, – сказал я.

Хотя по идее я и не мог их иметь, но слишком уж за эти минуты я привязался к Барону.

– Вот и славно, – он выдохнул и вдруг засуетился. – А вы возьмите, возьмите визиточку. Мы через месяц обратно поедем, встанем в парке, если разрешат. Вы приходите.

Я взял визитку. «Зоопарк-шапито „Саванна“».

– Гриша! – заорал мужчина куда-то за угол. – Нашёлся! Веди трейлер сюда, не потащу я его по асфальту!

Барон допил воду и посмотрел на меня.

– Увидимся, приятель, – погладил я его.

Через десять минут его увели. Толпа разошлась. Из машины наконец вылез Чердак.

– Ну вот, – сказал он. – Всё под контролем.

– Да-да, во многом благодаря тебе, – хмыкнул я.

К вечеру в городе уже говорили, что верблюдов было два. К ночи – что верблюд забежал в приёмный покой. Через два дня Шарфиков рассказывал Илье Бумагину, что он лично держал животное за повод, пока Агапов делал ему укол успокоительного.

Ну а что, нашему городку нужны новые легенды.

Я вернулся к себе в кабинет, и ко мне вскоре пришла Ольга. Я и не сомневался, что после нашего разговора она придёт, но всё равно был доволен.

– Я утром была в Саратове, – заявила она. – Меня приняли, и мне отдали. Вот.

Она положила папку на стол и села. Гистологическое заключение. Иммуногистохимия. Лимфома.

– Я прочитала, – быстро сказала Ольга. – Знаю, что диагноз подтвердился. Знаете, вы были правы. Мне страшно, но в каком-то смысле даже легче.

Я закрыл папку.

– Ольга Валерьевна, – сказал я. – Да, это лимфома. «Лимфома» – это не одна болезнь. Это большая группа заболеваний, их несколько десятков. Они ведут себя по-разному, лечатся по-разному и прогноз у них разный. Дальше решает тип.

– А у меня какой?

– Вот это, – я показал на строчку в заключении, – и есть ответ. Именно за этим брали узел целиком, а не иголкой. Иголкой берут клетки, а тут надо видеть строение ткани, как она устроена, что где расположено. Иначе тип не определить.

– Мне так и сказали, – проговорила она. – А я не поняла, зачем резать, если можно уколоть.

– Что будет теперь, по порядку. Вам нужно стадирование, то есть надо понять, где ещё есть процесс. Это компьютерная томография грудной клетки и брюшной полости с контрастом, а лучше ПЭТ-КТ, если дадут квоту. Полный анализ крови, биохимия, обязательно ЛДГ, это прогностический показатель. Анализы на гепатиты B и C, ВИЧ – это не потому, что вас в чём-то подозревают, а потому что перед серьёзной терапией это делают всем, без исключений.

– А почему?

– Потому что лечение снижает иммунитет, и спящая инфекция может проснуться. Лучше знать заранее.

Она кивнула.

– Дальше ЭКГ и УЗИ сердца, эхокардиография. Обязательно.

– При чём тут сердце?

– При том, что часть схем содержит препараты, которые дают нагрузку на сердце. Поэтому фракцию выброса надо измерить до начала лечения, а не после. Чтобы потом было с чем сравнивать, и чтобы гематолог знал, чем можно, а чем нельзя.

– Гематолог, – повторила она.

– Да. Лимфомы лечит гематолог, вместе с онкологом. Не я. Моя роль здесь другая: я собираю вас, довожу до нужного кабинета в нужный срок и потом веду всё остальное. Направление в областной онкодиспансер я выпишу сегодня. А сейчас дайте я вас осмотрю.

Разумеется, осмотр был просто предлогом. Я активировал прану.

Она отозвалась с задержкой, но я уже привык. Снял тремор, тахикардию, слабость. А потом пошёл глубже. Стал пробовать разобраться с лимфомой.

Я и раньше не питал иллюзий. Прана не может вылечить вообще всё. Но узлы я чувствовал ясно, и мне казалось, что за несколько сеансов справиться можно. До этого я ведь переписывал гены праной!

Я потянулся туда – и упёрся в стену. Пять минут попыток. Обычные пять минут праны, которые прежде я тратил, не задумываясь, дались мне так, что рубашка на спине стала мокрой.

Ничего.

– Александр Александрович? – Ольга встревоженно меня окликнула. – Вы побледнели.

– Душно, – сказал я. – Всё, осмотр закончен.

Я не смог ничего сделать с основной болезнью. Только снял некоторые симптомы. Сел за стол, расписал все дальнейшие шаги, отдал ей направления.

– Спасибо, – сказала Ольга. – Мне словно легче стало.

– Организм отходит, – сказал я. – Вы всё это время были на адреналине.

Она помолчала.

– Вы были правы, – сказала она наконец. – Знать не страшнее. Страшнее было не знать.

– Именно так.

– Александр Александрович, – она подняла голову. – А вы можете… Про отца. Я хочу его увидеть.

– Сейчас?

– Не сейчас, но скоро буду готова.

– Организую, – пообещал я. – Скажите, когда.

Она кивнула и ушла. Я закончил работу. И около семи снова зашёл в лавку, подписать кое-какие бумаги.

У прилавка стоял знакомый мужчина. Мы с ним уже встречались, когда он предлагал нам присоединиться к его сети. Не помнил только, как его зовут… Кажется, Роман Игоревич.

– Александр Александрович, – сказал он. – Я к вам по важному вопросу. Есть минут двадцать?

– Есть, – кивнул я. – Давайте выйдем.

Мы вышли во двор, туда, где был рэп-батл.

– Я закрываюсь, – сказал он.

Я промолчал.

– Вам, наверное, приятно это слышать, – он усмехнулся. – Но давайте я объясню, почему. Я не проиграл вам, я неправильно посчитал город. Хотите цифры?

– Хочу.

Хотя даже удивлён, что решение о закрытии он принял так быстро. Видимо, всё настолько плохо, что даже пытаться дальше не стоит…

– Проходимость, – начал он. – Я встал на Чапаева, думал, что поток будет там. А в Аткарске поток идёт по Советской, от рынка. Аренда. Мне сдали помещение по цене, близкой к саратовской, потому что владелец видел, что я из города. А средний чек здесь вдвое ниже. Арифметика простая: я плачу почти как в области, а зарабатываю как в райцентре.

– Не надо было соглашаться на эту цену.

– Не надо было, – легко согласился он. – Дальше ассортимент. У меня он шире. Но вы легко экспериментируете с травами, составляете сборы. Людям это нравится больше, чем покупать отдельные травы. Но главное не это. Главное – я недооценил, что вы тут продаёте.

– Травы, – пожал я плечами.

– Доверие, – сказал он. – В городе на двадцать тысяч человек нельзя продавать травы. Тут все друг друга знают. И знают, что лавку держит врач, у которого лечится половина города. Я такой аргумент не могу купить ни за какие деньги. У меня продавец бойкий, из Татищево. Он хороший работник. Но он никого не вытаскивал из приёмного покоя.

Умный человек.

– И что вы хотите? – спросил я.

– Чтобы вы у меня выкупили помещение, – сказал он. – Точнее, переуступили аренду и забрали оборудование. Ремонт свежий, стеллажи, витрины, холодильник, кассовая зона, вывеска. Открывайте там второй «Шёпот Полыни». Цену я назову честную, ниже, чем я вложил.

Вот теперь всё встало на место.