Текст книги ""Фантастика 2026-184". Компиляция. Книги 1-31 (СИ)"

Автор книги: Игорь Конычев

Соавторы: Евгений Ренгач,Григорий Володин,Игорь Алмазов,Антон Щегулин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 176 (всего у книги 346 страниц)

Глава 6

Геннадий был в порядке. Небольшой ожог на кисти, пульс в пределах нормы, отделался лёгким испугом.

– Больно где-нибудь? – спросил я.

– Нигде.

– В груди не давит?

– Нет.

– В глазах не темнело?

– Александр, – сказал Геннадий торжественно, – в глазах у меня, наоборот, посветлело.

– Это называется фотопсия, и ничего хорошего в ней нет.

Обработал ожоги на кисти, затем убрал подальше этот кипятильник, заново включил свет. Розетка в порядке, проблема была именно в нём.

Кипятильник, кстати, я осмотрел внимательно. Изоляция у провода была протёрта почти до жил и замотана синей изолентой в три слоя, причём давно. То есть он этой штукой пользовался не первый месяц и каждый раз выигрывал.

Варя принесла полотенце и пакет льда. За ней пришла Катя, и у Кати в руках был почему-то веник, видимо, схваченный просто для солидности.

– Геннадий, вы живой? – выпалила Варя.

– Не мешайте, – строго сказал Геннадий. – Это был важный опыт.

– Лёд не нужен, – сказал я. – Ожог электрический, он сухой. Полотенце давай, под руку подложу.

– Я ждал этого всю свою жизнь, – повторил тем временем Геннадий. – Это передаётся в нашей семье.

– Что передаётся?

– Восприимчивость, – сказал он. – К электричеству. Деда моего молния ударила, когда он в поле сено сгребал. Все разбежались, а он остался, грабли жалко было бросать. И он выжил. Три дня лежал, ничего не говорил. А потом стал видеть, где у людей хворь прячется.

– Как это видеть?

– Руками, – Геннадий пошевелил забинтованной кистью. – Он вёл ладонью над человеком, и там, где болит, ладонь грелась. Вся деревня к нему ходила. Отец тоже, кстати. Его в трансформаторной будке тряхануло, в семьдесят шестом, по молодости. Он в электрики пошёл, представляете? Как будто нарочно. И он погоду за сутки чуял. Ноги ломило. Я уверяю, это у нас родовое!

Я сел на табурет напротив.

Спорить с Геннадием – занятие бессмысленное, я это выяснил ещё в первый месяц знакомства. Но и молчать нельзя.

– Геннадий, – сказал я. – Про деда. Три дня не говорил – это, скорее всего, была контузия.

– А ладонь?

– А ладонь у него грелась ровно там, куда он её нёс, потому что он уже знал, где у человека болит. Он тридцать лет в деревне жил и видел этих людей каждый день. Это не мистика, скорее наблюдательность.

Геннадий подумал.

– Красиво, – признал он. – Но неубедительно.

– Теперь про отца, – сказал я. – Трансформаторная будка – это уже не бытовые двести двадцать. Это высокое напряжение, и удар оттуда редко заканчивается хорошо. То, что он вообще выжил, исключительное везение, а не наследственность. И ноги у него ломило, я вам почти гарантирую, не от погоды, а от того, что после такого удара остаются последствия в нервах и в сосудах.

– Он до восьмидесяти двух дожил.

– Значит, повезло трижды.

Геннадий сел на кушетке и свесил ноги.

– И всё-таки ты неправ, – сказал он. – Сам видел, что я что-то умею. Я людей чувствую, Александр.

Геннадий действительно попадает в точку. Не всегда. Примерно один раз из четырёх. Но одного раза из четырёх достаточно, чтобы человек уверился в своём даре, а окружающие в его репутации. Промахи никто не считает, а попадания пересказывают.

– Умеешь, – улыбнулся я. – Но больше никаких экспериментов в лавке. Тут травы, так что только пожаров нам и не хватало. Обувь нормальную носи. Кипятильник мы выкидываем. А в ближайшие сутки, если станет дурно, звони мне, в любое время. После удара током неприятности иногда приходят с опозданием.

Хотя прана уже показала мне, что всё в порядке.

– Понял, – сказал Геннадий серьёзно.

– И если хочется зарядиться, – добавил я, – пей иван-чай и ходи пешком. Час в день, быстро, до испарины.

Он встал, посмотрел на забинтованную руку и вздохнул.

– Ты, Геннадий, и без электричества неплохо работаешь, – сказал я. – Просто не рискуй собой. Лавке нужен живой талисман, а не легенда.

Он расцвёл. Слово «талисман» ему явно понравилось больше, чем всё остальное, включая молнию.

– Обещаю, – сказал он, прижав руку к груди. – Больше никакого кипятильника в кастрюле.

– Вот и славно.

– А можно я хотя бы кварц в микроволновку положу? – на всякий случай спросил он.

– Нет.

– Ясно, – он не стал спорить. – Тогда просто подзаряжу его на подоконнике.

– Подзаряжай, – вздохнул я.

Кварц на подоконнике – это солнце, стекло и тёплый камень. Совершенно безопасно, абсолютно бесполезно и человеку приятно. Из трёх свойств два меня полностью устраивают.

Геннадий был чудным человеком, и я знал это с самого начала. Но именно его чудачества и придавали нашей лавке популярности. Главное, чтобы собой так не рисковал.

Домой я пришёл в восьмом часу. Пахло курицей и картошкой.

– Слышно что-то про отравителя? – первым делом спросила Лиля.

Её очень волновал этот вопрос.

– Что-то слышно, – кивнул я. – Мальчишка, двадцать два года, исполнитель. У бабушки препарат воровал и травил. Не сам, по заказу.

– И что теперь?

– С ним должен Жаров поговорить. Выйдет на заказчика. А что с самим парнем будет – это не нам решать.

Телефон зазвонил, когда я успел съесть примерно треть. Как раз Жаров.

– Я поговорил с парнишкой, – сказал Жаров без приветствия.

– Как он?

– Сидит. Раскаивается. Боится, – короткая пауза. – Не изображает, а правда боится, я разницу вижу. Он очень сожалеет о своём поступке.

– Обвинение ему будет?

– Жестокое обращение с животными, если Вера подаст заявление. Но вообще он завтра приедет к ней извиняться лично. Там уже всё от неё зависит.

– А кто его нанимал?

Пауза.

– Кабанов Игорь Леонидович, из компании «Приволжье-Ритейл», ООО. Магазин хотят построить, на месте приюта. Оказывается, они к Вере уже приходили с предложением выкупить землю, она отказала. Решили припугнуть.

– А как выдавливать собирались? Приют-то стоит.

– Приют без собак – это просто постройки, – сказал Жаров. – Ещё месяц такого, и Вера бы сама всё закрыла. У неё волонтёры и так разбегаться начали.

Я помолчал.

– Хорошо, – сказал я. – Я к нему завтра сам схожу, и поговорю. Не дело, чтобы он из-за своих хотелок травил собак.

– Спорить с тобой всё равно бесполезно, уже знаю, – хмыкнул Жаров. – Так что просто будь аккуратнее.

– Всегда аккуратен, – я отключился.

Пересказал Лиле разговор. Она вздохнула.

– Травить собак из-за какой-то земли, совсем у людей совести нет.

– Я разберусь, – сказал я.

Лиля встала, обошла стол и села рядом со мной, привалившись к плечу.

– Ты только осторожно, – сказала она. – Пожалуйста.

Я обнял её.

– Я всегда осторожен, – сказал я. – Просто иногда это не видно со стороны.

В субботу к десяти утра площадка перед поликлиникой была забита. Вика устроила большое собрание посетителей «Школы здоровья», и мне предстояло на нём выступить.

– Всё, – сказала Вика. – Саш, пора.

Я вышел к людям.

– Доброе утро, – сказал я. – Спасибо, что пришли в субботу. Начну с того, из-за чего вы, вероятно, и собрались в таком количестве. По городу ходит слух, что Школа здоровья закрывается.

Площадка загудела.

– Школа здоровья не закрывается, – сказал я. – Школа здоровья остаётся, и расписание на осень уже есть, оно висит в холле и будет в группе. Но я буду читать свои лекции реже.

– Почему? – крикнули из середины.

– Потому что я один, а вас много, – сказал я. – И потому что я, кроме лекций, ещё работаю. Если я буду каждую неделю продолжать читать лекции, то через полгода вы будете слушать очень усталого человека, который повторяет одно и то же. Вам это не нужно, и мне это не нужно.

– А кто вместо вас? – спросила женщина.

– Не вместо, – сказал я. – Вам продолжат читать лекции специалисты из поликлиники и стационара.

– А вы будете приходить? – спросила ещё одна женщина.

– Буду, – сказал я. – Как куратор и как слушатель. И иногда буду читать сам, но реже.

Потом начались вопросы, на которые я отвечал минут двадцать.

А потом к микрофону вышла Алиса, которая вызвалась сегодня прочитать лекцию по кардиологии.

– Здравствуйте, – сказала Алиса. – Меня многие уже видели. Я не русалка, я кардиолог.

Пауза у неё вышла на полсекунды дольше, чем надо, от страха, что не засмеются. Но люди заулыбались и засмеялись.

– Сегодня поговорим о том, почему ваше сердце бьётся не так, как вам бы хотелось, – продолжила она. – И начнём с самого популярного заблуждения в этом городе. Кто из вас считает, что нормальное давление – это сто двадцать на восемьдесят, а сто сорок – это «моё рабочее»?

Поднялся лес рук.

– Прекрасно, – сказала Алиса. – Значит, полтора часа мы проведём с пользой.

Она начала свою лекцию, я немного послушал и ушёл. Школа здоровья, построенная моими руками, жила дальше. И это было приятное ощущение. Как будто выпустил руку у велосипеда, а он не упал.

Я отправился к себе в кабинет, и ко мне вскоре пришла Карина Вячеславовна. Я уже привык, что заразил своим трудоголизмом чуть ли не всю поликлинику, и встретить коллег на работе в субботу было совсем не странно.

– Александр Александрович, – сказала она. – Я поговорила с одним из поступивших. С тем, что был в четверг, молодой, с психомоторным возбуждением и тахикардией. Он признался мне, что купил препарат у человека, который работает на заводе.

Ага…

– Он назвал имя?

– Нет, – Карина покачала головой. – И, я думаю, не потому, что скрывает. Он его не знает. Тот представлялся «химиком». Встречались они за рынком, вечером. Цена одна и та же, порошок в бумажном пакетике, без всякой упаковки. Симпатомиметик.

– То есть кустарный, – сказал я.

– То есть кустарный. И, Александр Александрович, вот что важнее всего. За последние дни число пациентов с тревожными расстройствами и бессонницей у меня выросло больше чем вдвое. Что-то происходит.

С этим городом происходит завод.

– Что с вашим пациентом? – спросил я.

– Стабильный. Я его выписала во вторник, держать дальше было незачем, ритм ровный, сон вернулся.

– Карина Вячеславовна, – сказал я. – Я вас очень прошу, пока что не распространяйтесь. Дело не в осторожности. Дело в том, что если завод действительно связан с распространением, то это уже не нарушение трудовой дисциплины. Это уголовное дело, и не одна статья. И как только слух пойдёт по городу, «химик» исчезнет в тот же вечер, а вместе с ним исчезнет всё, что можно было найти.

– А что мы можем найти? – спросила она.

– Пока ничего, – сказал я честно. – Нам нужны доказательства. Пока что пришлите мне данные и копии осмотров всех тех, у кого были подозрительные симптомы. И отдельно выпишите цех и должность, без фамилий, под номерами. Мне надо понять, откуда именно это растёт.

Она кивнула.

После разговора о делах мы немного поговорили о личном.

– Я познакомилась с мужчиной, – призналась Карина Вячеславовна.

– Хорошие новости, – улыбнулся я. – С кем?

– Пока не скажу, – смутилась психиатр. – Просто это так волнительно… После моего бывшего супруга.

Да, Власов был тем ещё супругом. Обманом оформил на Карину бумаги, и её едва тоже не посадили в той истории.

– Хорошо, – сказал я. – Тогда обойдёмся без имени. Он вам нравится?

– Да, – сказала она. – И это худшее в этой ситуации.

– Почему худшее?

– Потому что если бы не нравился, я бы не боялась.

– Карина Вячеславовна, вы сейчас делаете то, за что сами ругаете пациентов. Вы называете это как-то по-своему, у вас там термин есть.

Она усмехнулась.

– Катастрофизация.

– Вот. Вы взяли худший исход, объявили его прогнозом и стали от него лечиться заранее.

– Он не худший, – сказала она. – Он один раз уже случился. Это не фантазия, это анамнез.

– Анамнез, – согласился я. – Анамнез – это не прогноз. Вы уязвимы, это правда. Но он ничего не говорит про этого человека.

– А как понять, что этот человек мне подходит? – спросила она.

– Смотрите не на то, что он говорит. Смотрите, что происходит с вами рядом с ним. Если человек вам подходит, вам рядом с ним становится больше. Вы больше говорите, больше смеётесь, больше глупостей себе позволяете. А если не подходит, вас становится меньше. Вы начинаете следить за собой и подбирать слова.

– Кажется, я это где-то слышала, – медленно сказала Карина. – В своей же формулировке.

– Наверняка. Только к себе вы её не применяли. Так всегда бывает, про себя человеку нужен кто-то другой, кто скажет вслух.

Она усмехнулась и встала.

– Вы правы, – заявила она. – Потом я скажу вам, кто он.

Я улыбнулся и кивнул. Психиатр вышла.

Автоматически посмотрел во двор, но на улицу она так и не пошла. Наверное, ещё какие-то дела в главном корпусе.

После дел в поликлинике я отправился в администрацию. Светлана Андреевна перехватила меня в коридоре, ещё на подходе к кабинету.

– У нас проблема, – сказала она.

– Отчёт?

– Отчёт по диспансеризации. Область требует к понедельнику.

Самое время узнать об этом в субботу.

– Но данных из сёл нет. ФАПы не передали. А терапевт, которая по сёлам…

– Сейчас разберусь, – успокоил её я.

Проблема явно не в Остроуховой, эти данные фельдшеры должны были передавать отчётами отдельно. Так что я засел в кабинете и принялся их обзванивать.

Как оказалось, во многих сёлах были проблемы с интернетом, и они не смогли отправить в пятницу. Уговорил фельдшеров прогуляться в субботу до ФАПов и отправить мне данные. Вскоре документы были у меня.

– Вы умеете решать такие вопросы быстрее, чем я, – улыбнулась Светлана Андреевна.

– Ерунда, – махнул я рукой. – Это моя работа, для этого меня сюда и взяли.

В коридоре, у лестницы, я налетел на Старовойтова.

– Александр Александрович, – кивнул он.

– Владимир Сергеевич.

– Как ваша школа здоровья? – спросил он. – Люди не бунтуют?

– Почему они должны бунтовать?

– Ведь у вас на них теперь меньше времени. Слышал, вы выступаете с лекциями всё реже.

Всё-то он слышит.

– Нет, всё в порядке, – коротко ответил я. – Под контролем.

– Вы любите, когда у вас всё под контролем, – Старовойтов отправился по коридору дальше. – Но так бывает не всегда.

Закончив со своими делами, я отправился в ФОК. И первое, что увидел, войдя в зал, человека на беговой дорожке. Мужчина шёл на скорости примерно шесть с половиной, в джинсах и в шлёпанцах.

Я остановился в дверях.

– Руслан, – сказал я. – Вон там.

– Вижу, – мрачно сказал Руслан, не поднимая головы от журнала. – Третий раз ему говорю. Он отвечает, что кроссовки в машине.

– А почему тогда не в кроссовках?

– А потому что машина у брата.

За стойкой с гантелями второй парень, в огромных наушниках, между подходами танцевал.

Я переоделся и отработал свою программу, тяга, жим, приседания, отжимания.

Между подходами всё-таки подошёл к беговой дорожке. Парень в джинсах увидел меня и стянул один наушник.

– Хорошо идёте, – сказал я. – Сколько уже?

– Сорок минут, – сказал он с некоторым вызовом.

– Дыхание ровное. Это правильный темп, многие берут выше и через десять минут сходят. Но в шлёпанцах есть проблема. Стопа в них не закреплена, и вы её при каждом шаге поджимаете пальцами, чтобы обувь не улетела. Через час у вас начнёт тянуть по внутренней стороне пятки, а через неделю таких занятий вы придёте ко мне с болью, которая называется плантарный фасциит и лечится потом месяцами.

Он посмотрел на свою ногу.

– А вы врач?

– Врач, – кивнул я.

Хотя уже и не принимаю, это ему знать не обязательно.

– Джинсы, кстати, ерунда, в джинсах ходите сколько хотите, просто вспотеете. А обувь очень важна. Бегущая нога получает нагрузку втрое больше вашего веса, и вся она уходит в стопу.

– Понял, – сказал он. И остановил дорожку. – Спасибо.

Руслан наблюдал это издалека с одобрением.

– Тебе легче, – сказал он. – Врачей слушаются охотнее, чем тренеров.

– Люди не боятся запретов. Люди боятся последствий. Не говори «нельзя», говори, что будет.

– Запомню, – Руслан отложил журнал и вдруг оживился. – Сань, кстати, новая история есть. Пришёл вчера мужик, лет сорока, в костюме. Прямо с работы, с портфелем. Говорит, хочу быстро похудеть к юбилею. Я ему набросал программу на три месяца, всё по-человечески, три занятия в неделю, кардио, питание. Он смотрит и говорит «Нет, мне надо к пятнице».

– К пятнице.

– К пятнице! У него юбилей в пятницу, – Руслан развёл руками. – Я говорю, так не бывает. Он говорит, мол, тогда будет бегать по два часа каждый день. И побежал.

– И?

– Через двадцать минут я его снял с дорожки, – Руслан посерьёзнел. – Пульс подскочил просто запредельный. Зато теперь он меня слушает. Записался на три месяца и в пятницу придёт после юбилея.

– Ты правильно сделал, что снял, – сказал я. – Только запомни на будущее. Если после пятнадцати минут отдыха пульс не падает или человек говорит, что в груди давит, звони в скорую сразу и не рассуждай.

– Записал уже, – кивнул Руслан.

Чего только не бывает.

– А ещё у нас теперь есть девушка, которая в наушниках поёт вслух.

– Громко?

– Она не знает, что вслух, – с тоской сказал Руслан. – Она в наушниках, ей кажется, что она мурлычет. А зал слушает всё. Причём слов она не знает и поёт примерно. И вчера ей дед с гребного тренажёра подпевать начал. Он-то слова знает.

– Может, скажешь ей?

– Да я стесняюсь, но это уже слишком далеко зашло, – фыркнул он. – Так что уже рукой махнул. Зато зал не скучает.

Да уж, в зале свои проблемы, оказывается.

Закончив тренировку, я переоделся и отправился домой. И на углу парка встретил Шарфикова и Кристину. Они стояли на газоне, оба согнувшись, и разглядывали что-то в траве.

– Саня! – заметил меня Стас. – Тут ёжик, иди сюда!

Я подошёл к ним.

В траве у бордюра действительно сидел ёж. Небольшой, с забитыми пылью иголками и мокрым чёрным носом.

– Смотри, какой! – сказала Кристина восхищённо. – Он совсем не боится!

– Он очень боится, – сказал я. – Просто он не умеет убегать.

– Да ну, – Шарфиков потянул к нему руку. – Он ручной. Смотри, он даже не фыркает.

– Стас, не надо.

– Я аккуратно.

– Стас! Ёж – не игрушка. Он…

Ёж укусил. Молниеносно, без всякого предупреждения, коротко цапнув за подушечку указательного пальца.

Шарфиков сел на землю.

– Ай, – поморщился он. – Ай! Он меня укусил!

Только укушенного ёжиком мне не хватало сегодня!

Глава 7

Итак, напоследок этот день решил мне преподнести укушенного ёжиком Шарфикова.

Сам ёж, кстати, поспешил в кусты и был таков. Стас сидел, схватившись за пострадавший палец.

– Дай руку, – сказал я.

– Да ерунда, – отмахнулся он.

– Дай руку.

Он дал. На указательном пальце красовались две точки. Глубина совсем небольшая, палец целый.

– Ну? – спросил он.

– Ну, во-первых, ты взрослый врач, – сказал я. – Шесть лет университета, и всё ради того, чтобы хватать ежей на улице? Как это называется?

– Он сам подошёл!

– Он шёл по своим делам, а ты его схватил, – сказал я. – Он защищался. Виноват не ёж.

– А я говорила, – не сдержалась Кристина.

Стас обиженно надул губы.

– Идём в приёмное отделение, – вздохнул я.

– Сань, ты чего, какое блин приёмное. Промою дома перекисью и…

– Стас, – строго сказал я. – Ежи входят в число возможных переносчиков бешенства. Случаев в стране единицы, но летальность заболевания сто процентов. Лечения нет, сам знаешь. Есть только профилактика, и она работает, если её начать вовремя.

Он помолчал. Считал вероятности. Как любой врач, который про себя всегда оптимист, а про пациента всегда пессимист.

– Ладно, идём, – вздохнул Шарфиков.

Мы добрались до приёмного отделения, и за его палец взялся лично я. Сначала минут пятнадцать мыл ему палец. Именно мыл, хозяйственным мылом, под струёй воды, долго и нудно, потому что механическая очистка раны в первые часы делает для профилактики больше, чем всё остальное вместе. Шарфиков сначала возмущался, потом смирился.

– Схема простая, – сказал я. – Шесть введений. Сегодня нулевой день, потом третий, седьмой, четырнадцатый, тридцатый и девяностый. В дельтовидную мышцу, в плечо.

– Не в живот?

– В живот кололи сорок уколов, и это было в другую эпоху, – сказал я. – Сейчас шесть, в плечо, вакцина очищенная, реакции обычно нет. Максимум поболит место инъекции.

– Шесть уколов, – с тоской повторил Шарфиков.

– Шесть.

– Я это…– он оглянулся на Кристину.

– Уколов боишься? – спросила она.

– Не боюсь! – возмутился Стас. – Так, слегка опасаюсь.

Ёлки-иголки.

– Ну придётся потерпеть, – строго сказал я. – Сейчас дежурного хирурга позову.

Дежурным оказался Тоха, на беду Шарфикова. История про ежа ему понравилась, и он развеселился.

– Ну ты даёшь, – хмыкнул он. – Мало тебе приключений. Ну давай колоть тебя буду.

– Сань, может всё-таки не надо, – дрогнул Стас. – Я это… пронесёт!

– Не пронесёт, – строго ответил я. – Кристина, держи его за руку. Тоха, отставить шуточки, коли.

Шарфиков зажмурился, Никифоров сделал первый укол, и все выдохнули.

– Наблюдай за пальцем, – сказал я, пока он натягивал рубашку. – Появится отёк, краснота, начнёт дёргать, поднимется температура, полезет лимфоузел в подмышке – идёшь ко мне сразу.

– Я знаю, – кивнул тот. – Я же тоже врач…

– Врач-грач, – фыркнул Тоха. – Ладно, я пошёл, у меня там пациенты.

Он ушёл, Шарфиков понуро опустил голову.

– Кристин, ты прости, что прогулка не задалась…

– Ерунда, главное, чтобы ты был в порядке, – отозвалась она.

– Слушай, а меня же теперь вся поликлиника…

– Да, – сказал я. – До Нового года эту историю точно не забудут.

– Может, скажем, что собака?

– Скажем как есть, – сказал я. – А то ещё интереснее придумают.

Кристина фыркнула в кулак. Шарфиков посмотрел на неё с укором, потом на меня.

– Ну и ладно, – сказал он. – Идём, Крис.

Они ушли, и я тоже отправился домой.

В воскресенье мы с Лилей пошли в кино. Это было целое событие. Мы редко куда-то выбирались вдвоём, не по делу, не в приют, не к её родителям, а вот просто так. Но тут она меня всё-таки уговорила сходить на какой-то новый фильм.

Свет погас, началась реклама. Минут через сорок в четвёртом ряду что-то упало.

– Вова? Вова! – раздался женский голос.

Вот почему я не люблю ходить в кино. Поспешил на звуки голоса.

– Свет включите, – громко попросил я. – В зале плохо человеку. Свет.

Мужчина лет пятидесяти пяти лежал между рядами. Жена держала его за плечо и трясла.

– Отпустите, я врач, – я опустился рядом. – Сознание. Владимир, слышите меня?

Не отвечает. Дыхание есть, шумное. Пульс на шее есть, частый, слабоватый, но есть. Кожа бледная, влажная.

– Лиля, – сказал я, не оборачиваясь. – Звони в скорую. Кинотеатр «Родина», Гагарина двадцать шесть, зал два, мужчина пятьдесят пять лет, потеря сознания, дыхание сохранено.

Лиля тут же достала телефон.

– Проход освободите, – сказал я остальным. – Все три ряда вниз пересядьте. Мне носилки провезти.

Люди задвигались.

Я подложил ему под ноги чью-то куртку, поднял их выше уровня сердца, повернул голову на бок, расстегнул воротник и ослабил ремень. Дальше проверил праной, несколько секунд подождал, пока она заработает. Так, ритм держится, гипоперфузия, но ничего катастрофического.

– Он ел сегодня? – спросил я жену.

– Не… не завтракал. Мы торопились.

– Диабет есть?

– Нету. Давление есть, таблетки пьёт. Сегодня, кажется, не пил.

– Пил алкоголь вчера?

– Немного. Немного, честно.

Замечательное слово «честно» в устах жены, которая отвечает за мужа.

Мужчина шевельнулся и застонал. Я подсунул руку ему под голову.

– Владимир, откройте глаза. Не вставайте, лежите.

– Что… я чего?

– Вы потеряли сознание, – сказал я. – Лежите. Как зовут, где вы находитесь?

– В кино…

Ориентирован, уже хорошо. Я влил в него немного праны, он начал приходить в себя. Ортостатика на пустой желудок плюс духота плюс, скорее всего, пропущенная таблетка и алкоголь вчера вечером.

Прибежала администратор.

– Я сеанс пока остановила, запустим как всё решится.

В маленьких городах в кинотеатре, где один зал, это было обычным делом. Я кивнул.

– И воды принесите. Обычной, без газа.

Она убежала.

Скорая приехала быстро. Фельдшер оказался знакомый, снял ЭКГ прямо в проходе. Ритм синусовый, ничего острого. Сахар в норме, давление повышено.

– Лучше всё равно в приёмное заберите, – покачал я головой. – Там дежурный разберётся.

– Хорошо, Александр Александрович.

– Не хочу я в больницу, – протестовал Владимир. – Мне лучше.

– Вам лучше, – согласился я. – Но обморок бывает от духоты, а бывает от того, что сердце на несколько секунд остановилось и снова пошло. Снаружи это выглядит одинаково. Так что лучше перестраховаться.

Его увезли, все остальные расселись по местам, и фильм снова включили.

Прана отозвалась хуже, чем позавчера. И это было очень плохо.

Я достал термос со своим сбором, сделал глоток. Пока что так.

После кино Лиля пошла на маникюр, а я отправился в офис «Приволжье-Ритейл». Один, без юриста, без бумаг. Разговор, которого не будет ни в одном протоколе, только так и ведут.

Кабанов Игорь Леонидович оказался мужчиной лет пятидесяти.

– Александр Александрович! Наконец-то. Я столько хорошего слышал про вас! Даже рад лично познакомиться.

– Спасибо.

– Чай, кофе?

– Нет.

Он сел, положил руки на стол.

– Слушаю вас.

– Недавно в приюте «Верный друг» отравили собак, – сказал я. – Изониазидом. Препарат противотуберкулёзный, для собак смертельный, для человека нет. Взят из домашней аптечки пожилой женщины, снятой с учёта четыре года назад. Взял её внук, двадцать два года, не работает. Ему заплатили. Сумму он называет, посредника описывает, готов говорить дальше.

Улыбка Кабанова не изменилась ни на миллиметр.

– Какой ужас, – сказал он. – Собаки. Я, между нами, животных очень люблю, у меня самого кот. Но вы, извините, зачем это мне рассказываете?

– Потому что участок, на котором стоит приют, вы третий месяц пытаетесь оформить под магазин, – сказал я. – Это открытая информация, я её посмотрел в администрации. А приют вам мешает.

– Мешает, – легко согласился он. – Я и не скрываю. Только, Александр Александрович, я собак не травлю. Я землю покупаю. Это, знаете, разные профессии.

– Не сомневаюсь.

– Тогда о чём мы говорим?

– О последствиях, – сказал я.

Сделал паузу, посмотрел ему в глаза.

– Я не в полиции работаю, Игорь Леонидович. Я не буду вам ничего доказывать, это не моя функция. Моя функция другая. Я заместитель главврача в поликлинике и член администрации города, меня в этом городе знают почти все. И вот что будет, если в приюте «Верный друг» хоть одна собака ещё раз пострадает. Об этом узнает районная газета, об этом узнает область, об этом узнают в интернете. И все эти люди вас уничтожат. И в магазин ваш никто тоже не пойдёт.

Он молчал.

– Проверок вы не боитесь, это я понимаю, – сказал я. – А вот выручку вам делают люди. И запомнят они не то, что магазин новый и удобный. Запомнят они одно слово. Собачий.

Улыбка сошла с его лица.

– Вы мне угрожаете? – спросил он.

– Нет, – сказал я. – Я ставлю прогнозы.

– Знаете, – сказал он. – Поликлинике ведь помощь нужна. У вас там ремонт, я слышал. Мы могли бы…

– Нет, – сказал я.

– Я даже не назвал сумму.

– Игорь Леонидович, вы сейчас пытаетесь перевести разговор из категории «конфликт» в категорию «сотрудничество», – сказал я. – Приём хороший, работает часто. Но у меня на такое устойчивость профессиональная. Так что давайте просто такого больше не будет? Есть много других мест под магазин.

Он коротко усмехнулся.

– Я вас услышал.

Отлично.

– Вот и хорошо, – я встал и вышел за дверь.

Проблема была решена. После этого мы снова встретились с Лилей и отправились в сам приют. Я пообещал помочь с мелкими накопившимися делами.

Я перебирал сетку на третьем вольере, где она отошла от рамы, Лиля выгуливала по очереди собак, Вера бегала между нами с ведром.

– Саш, я… – она поставила ведро. – Я же думала, всё. Я ночами не спала. Думала, нам конец. А ты опять всё решил!

– Не я, – сказал я, придерживая сетку. – Просто у них теперь другие планы. Держи вот тут, ровно.

– Да я…

– Ровно.

Она подержала. И потом всё-таки полезла в подсобку и вынесла лист ватмана. На ватмане были собаки. Штук двадцать, разноцветных, с непропорциональными лапами и очень счастливыми лицами. Сверху кривыми буквами: «СПАСИБО ЧТО ВЫ ЕСТЬ».

– Это дети рисовали, из третьей школы, у нас экскурсия была, – сказала Вера. – Возьми себе.

– Спасибо, – улыбнулся я.

Потом повешу в кабинете, пусть радует глаз. У меня там висит только график и пара плакатов, а это, пожалуй, документ поважнее.

Под ногами всё время путался щенок, месяца три. Он ложился ровно туда, куда я собирался наступить, и смотрел на меня с полным доверием.

– Ты кто, – сказал я ему. – Ты будущий заведующий терапией.

– Почему? – спросила Лиля.

– Мешает, ничего не делает и уверен, что всё правильно.

Щенок вильнул хвостом.

Потом Лиля дала мне поводок и попросила надеть на него, и я минуты три занимался этой процедурой, потому что щенок считал ошейник новой игрой. Лиля хохотала.

Домой мы шли в девятом часу, оба грязные и оба довольные.

– Слушай, – сказала Лиля. – Ты сегодня спас человека в кино и собак в приюте. Неплохой выходной.

– Человека спас фельдшер, – сказал я. – А собак спасла жадность. Кабанову дешевле не связываться.

– Ты когда-нибудь говоришь себе просто «спасибо, я молодец»?

– Нет, – сказал я. – Это плохо влияет на диагностику.

Она взяла меня под руку, и мы дошли молча.

В понедельник я начал рабочий день с новой порции сбора. Выпил его ещё до утренней летучки. Прана постепенно ожила.

Сделал пару записей в свой блокнот, где отслеживал расходы праны. Дата, отклик, восстановление, вывод.

Потом занялся служебной почтой. Сверху в папке лежало письмо на фирменном бланке завода. С подписью Тарасенкова, с синей печатью.

Просили предоставить полные медицинские данные работников, прошедших предварительные медицинские осмотры. Диагнозы, результаты обследований, заключения специалистов. Основание «производственная необходимость и обеспечение безопасности труда».

Красиво придумали. Отдам, и нарушу врачебную тайну и закон о персональных данных сразу, и меня можно снимать с должности не за принципиальность, а за состав.

Не отдам, и завод сразу же объяснит сорока трём рабочим, что заместитель главврача не даёт заводу заботиться об их здоровье. И объяснит убедительно, потому что сорок три человека работу потерять боятся.

То есть меня приглашают выбрать: нарушить закон или стать врагом рабочих.

Я позвонил Михаилу Борисовичу.

– Никаких диагнозов, – сказал он. – Сведения о состоянии здоровья – врачебная тайна, работодателю передаётся только заключение о годности к работе. Годен, не годен, с ограничениями. И всё. Даже согласие работника тут не универсальная отмычка. Отказывайте письменно, со ссылками. Я формулировки скину.

– Ссылки я и сам знаю, – сказал я. – Мне другое интересно. Как отказать так, чтобы это не выглядело отказом.

– А это уже, Александр Александрович, не юридический вопрос.

Вот именно.

Я сел и написал ответ.

В первом абзаце сообщил, что предоставить запрашиваемые сведения не представляется возможным, со ссылками на статью тринадцатую основ охраны здоровья граждан и на закон о персональных данных.