Текст книги ""Фантастика 2026-184". Компиляция. Книги 1-31 (СИ)"

Автор книги: Игорь Конычев

Соавторы: Евгений Ренгач,Григорий Володин,Игорь Алмазов,Антон Щегулин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 173 (всего у книги 346 страниц)

– Значит, ремонт не рассматриваем.

– Так денег на новый нет, – сказал Измайлов. – Я к завхозу ходил, он говорит, что и так трат много.

Ох.

– Так, до конца дня даёте мне список по срочности. Кого нельзя тянуть, принимайте на одном кабинете, но в две смены. До восьми вечера. Оплатим переработки, – решил я.

Стоматологи кивнули.

– Вы сказали, у вас есть старый маленький компрессор. Ещё такие в больнице есть?

– Есть, – вспомнил Измайлов. – В физиотерапии стоял, под ингалятор. И в ЦСО был воздушный, я его в акте видел весной.

Я снял трубку и вызвал Чердака.

– Чердак, слушай, – сказал я, когда он пришёл. – Мне нужен рабочий компрессор. Любой, хоть от ингалятора. Пройдись по физио, по ЦСО, по гаражу.

– В гараже есть, – сразу сказал он. – Для подкачки. Только он масляный, Саня. Ему в стоматологию нельзя, там масло в воздух пойдёт.

– Ты откуда это знаешь?

– Так я в армии на компрессорной стоял, – отозвался тот.

Бывают в этой больнице открытия приятнее, чем в кочегарке.

– Хорошо, тогда ищи безмасляный. И глянь сгоревший, может, там не мотор, а пускатель или реле.

– А если реле?

– Если реле, ты его заменишь за триста рублей, и мы завтра работаем.

Чердак ушёл. Стоматологи выжидательно смотрели на меня.

– Я позвоню в Саратов, в стоматологическую поликлинику. У них в прошлом году меняли парк, старые аппараты списывали. Возможно, что-то стоит на складе.

– Они не отдадут.

– Отдадут, если правильно попросить, – сказал я. – Это называется безвозмездная передача между учреждениями. Им это плюс в отчёт по эффективности.

Я позвонил при них. Мне дали телефон завхоза и велели позвонить ему завтра.

– Так, – сказал я после того, как положил трубку. – Никаких «мы встали» до октября. Работаем в две смены, ищем железо, и я утром звоню в Саратов. Список по срочности до конца дня.

– Спасибо, – кивнул Измайлов, когда всё было решено. – Всё сделаем!

Они с Розовым ушли, Ренгачёв ненадолго задержался.

– Сань, можно у тебя совета спросить?

Советы по личной жизни как будто бы совсем не вязались с тем, что происходит. Но с другой стороны это был хоть какой-то способ отвлечься.

– Спрашивай, – кивнул я.

– Короче, Вика собаку хочет, – выпалил он.

А я и забыл, как абсурдно зачастую звучат подобные проблемы.

– И? – поднял я бровь.

– Ну, мы встречаемся, всё хорошо. Но я собак не очень люблю. А я если мы потом съедемся, то собака будет с нами двумя жить. А как я тогда…

– А как ты тогда что? – спросил я.

Ренгачёв замялся и потёр ладонью шею.

– Ну, я же не смогу сказать, что мне не нравится. Поздно будет.

– Ты уже сказал ей, что собак не любишь?

– Не совсем.

– То есть нет.

– Я сказал, что подумаю.

Знакомая история. Я такое видел много раз, в разных декорациях.

– Женя, смотри, – сказал я. – Проблема не в собаке. Проблема в том, что ты врёшь снова. Она думает, что ты сомневаешься. А ты не сомневаешься. Ты против.

– Ну да, – признал он.

– И через год ты будешь жить с собакой, которую не хотел. И злиться. Только не на собаку.

Ренгачёв молчал.

– Скажи прямо, – сказал я. – Не «нет, и точка». А как есть: я собак не люблю, я к ним не привык, мне это трудно.

– А если она обидится?

– Обидится. Переживёт.

Он поморщился.

– Звучит грубо.

– Грубо – это через три года разъезжаться из-за пса. И ещё у тебя ведь есть варианты. Спроси у неё, зачем ей собака. Может, ей просто одиноко.

– И что мне это даст?

– Иногда выясняется, что человеку нужно не то, что он просит.

Он задумчиво покивал.

– А если ей всё-таки нужна именно собака?

– Тогда решаешь ты, – сказал я. – Готов терпеть или нет. Это твоё право, а не её вина.

– Так просто?

– Так просто. Только решать надо сейчас, а не после переезда или свадьбы.

Он потоптался у двери, потом кивнул.

– Спасибо, Сань, – сказал он. – Кстати, ты что-то бледный. Всё хорошо?

– Хорошо, – кивнул я.

Головокружение я чувствовал со вчерашнего дня, был уверен, что это просто переутомление.

После ухода Ренгачёва я позвонил Сергею Викторовичу, и рассказал новости ему. Он выслушал всё очень внимательно. Повторил почти то же, что сказал Михаил Борисович. Про то, что не нужно подписывать вторую бумагу.

– И ещё, – сказал он. – Про завоз вам юрист правильно объяснил. Держите это в голове, но никому больше не говорите.

А потом мы договорились о личной встрече завтра, чтобы обсудить дальнейший план. Заодно и с юристом встретимся. Перед поездкой на завод.

Я положил трубку, и тут ощутил, что головокружение стало гораздо сильнее.

Кабинет качнулся вправо. Потом влево. Я упёрся ладонями в стол, и стол оказался неожиданно далеко.

Сердце сбилось с ритма. Удары шли неровно, с провалами. Под левой лопаткой резануло.

В следующую секунду меня повело. Я понял, что теряю сознание.

А куда делось самоисцеление⁈

Глава 2

Сознание я всё-таки не потерял, в этом отношении моё тело было довольно упрямым. Но пришлось сесть на стул и сделать несколько медленных вдохов и выдохов.

Через секунд десять кабинет вокруг перестал кружиться. Так, теперь надо разобраться.

Ортостатика? Я не вставал. Гипогликемия? Нет, питание в порядке. Переутомление? Ну, вариант, конечно. За последний месяц я спал в среднем часов по шесть.

Я закрыл глаза и потянулся к пране. Почему-то не сработало самоисцеление, надо было узнать причину.

Обычно пользоваться праной было просто. Мысленное движение – и тепло разливается от солнечного сплетения. Сейчас отклика не было, прана словно испарилась.

Так-так… Вторая попытка. Я снова закрыл глаза, медленно потянулся к магическому центру. На этот раз прана отреагировала, с чуть заметным усилием, но проснулась. Запустил самодиагностику, и не нашёл в организме никаких патологий.

Я был здоров. Проверил лёгкие, думая, что могла вернуться бронхиальная астма. Чисто. Сердце в порядке, сосуды в норме. Внутреннее ухо, лабиринт, вестибулярный аппарат. Щитовидка. Всё в норме.

Абсолютно здоровый мужчина двадцати шести лет, чуть недосыпающий, с повышенным уровнем кофеина в крови.

Так, что это может значить? Вариант первый, банальное переутомление, вегетативная реакция на стресс. Объясняет всё, кроме одного, почему прана не отреагировала с первого раза.

Вариант второй, что-то с магическим центром. Но сейчас я его проверил, и всё было в норме.

Странно всё это. Я достал из ящика блокнот. Открыл на чистой странице и написал сверху дату.

'9:40. Головокружение, длительность ~10 сек. Головокружение системное, вращательное. Сознание сохранено. Провокатора нет.

9:41. Прана – первая попытка неудачна. Полное отсутствие отклика.

9:43. Вторая попытка – успешна, но с сопротивлением. Латентность ~20 сек.

Скан: отклонений нет. Все системы норма.

Продолжительность полного восстановления: неизвестно'.

Я подчеркнул последнюю строку и добавил ниже:

«Наблюдать. При повторе фиксировать время суток, предшествующие события, локализацию».

Пока что на этом всё. Больше ничего сделать не получится, и я закрыл блокнот. И тут мне вспомнилось «Опасность».

Голос сказал это перед историей с заводом. И я тогда, честно говоря, привязал предупреждение к заводу, потому что завод был самой большой и самой громкой опасностью в моей жизни. Логично же.

Но Голос никогда не был конкретным. И вполне мог иметь в виду что-то, связанное с моей праной. Закрыл глаза, снова проверил магический центр. Всё работало как надо.

Странно…

Дверь в мой кабинет распахнулась.

– Саш! – Лена возникла на пороге с журналом. – Кречетов просит подписать до конца дня, а я забыла отдать. Извини!

– Давай, – сказал я и взял ручку.

Пока что буду наблюдать.

После ухода Лены я занялся другим вопросом. А именно пропавшими картами. После расследования в старой кочегарке у меня появилась зацепка, прошлый врач, который работал до меня на моём участке. Это было давно, и много персонала уже сменилось в поликлинике. Но не все.

Я вызвал к себе Остроухову. Галина Фёдоровна пришла через десять минут, аккуратно села напротив меня.

– Слушаю, Александр Александрович.

– Галина Фёдоровна, вы же в поликлинике работаете уже лет тридцать?

– С двухтысячного года, – с достоинством сказала она.

– Значит, вы помните, кто вёл мой участок до меня.

Остроухова помолчала, вспоминая.

– Цыганков, – сказала она. – Валерий Петрович Цыганков.

– А что с ним стало?

– Уволился, – она пожала плечами. – Собрался и уехал из Аткарска.

– Куда?

– А кто его знает. Говорили, к родне куда-то, не то в Волгоград, не то ещё дальше.

– Хороший был врач?

Остроухова чуть прищурилась.

– Хороший, – сказала она. – Настоящий. Он на вызовы ходил зимой пешком, если машины долго не было.

– А почему уехал?

Повисла пауза.

– Александр Александрович, – сказала Галина Фёдоровна. – Он в последний год был сам на себя не похож.

– В каком смысле?

– Молчаливый стал. Дёрганый. Раньше постоянно анекдоты рассказывал, а потом сидел один, чай пил и в стену смотрел. Мы думали, устал. У него жена тогда болела тяжело.

Я кивнул.

– А потом взял и уехал?

– Взял и уехал, – она поджала губы. – Заявление написал, две недели отработал и всё. Даже проводы не стали делать, он не захотел.

– Галина Фёдоровна, а в тот его последний год… в больнице ничего странного не происходило?

Остроухова посмотрела на меня очень внимательно.

– Вы о чём?

Умная женщина.

– Например, повышенная смертность, – осторожно предположил я.

– Это было, – кивнула Галина Фёдоровна. – Я тогда совсем молоденькой была, и помню, что было много смертей на участках.

– Вскрытия были?

Остроухова хмыкнула.

– Александр Александрович, вы молоды конечно, и то время совсем не помните. Пятый год. У нас в морге патологоанатом был один на три района, и он приезжал по вторникам. Формально всё делали. По-настоящему – не всегда.

– Понял.

– Тогда никто не копал, – сказала она. – Времена были тяжёлые. Умер и умер, царствие небесное.

– А Цыганков про эти случаи что-нибудь говорил?

– Ничего не говорил, – помотала она головой. – По крайней мере мне.

Я снова кивнул.

– Спасибо большое, – сказал я. – Тогда это всё.

Остроухова вышла. Через полчаса после её ухода пришла Елена Александровна. Я повторил ей все те же вопросы.

– Валерий Петрович. Да, помню. Работал такой, потом уехал.

– Расскажите как это было.

Она задумалась, глядя куда-то в сторону окна.

– Он всё время повторял одну вещь, – сказала она. – В последние месяцы. Говорил «В городе больные какие-то не такие стали».

– В каком смысле не такие?

– Я не знаю. Я его тогда спросила, он не объяснил. Только рукой махнул. Говорил ещё, что назначения не работают так, как должны. Что он лечит, как учили, а получается по-другому.

– Он приводил примеры?

– Он был не из тех, кто приводит примеры, – она чуть улыбнулась. – Он был тихий. Знаете, Александр Александрович, он за все годы, что я его помню, ни разу не повысил голос. Ни на медсестру, ни на пациента, ни на завотделением. Такой человек был. Но перед уходом стал ужасно раздражительным, и пару раз сорвался. Мы все решили, что это из-за проблем дома. У него жена болела. А потом собрался и уехал.

– Елена Александровна, спасибо.

– Не за что, – она встала. – Только вы мне так и не сказали, зачем вам это?

– Просто узнаю про старого врача, – ответил я.

– Ну да, – она покачала головой и вышла.

Так, у меня есть кое-какие зацепки. Следующий пункт – покопаться в старых личных делах сотрудников. Может быть, там остались контакты самого Цыганкова…

Странно, что он все эти карты не сжёг. Мог просто выкинуть в мусор, и никто бы никогда ничего не нашёл, потому что в нулевых за учётом старых карт никто не смотрел.

Интересно всё это.

К обеду вселенная решила, что мне надо отдохнуть от размышлений, и прислала Чердака.

Он вошёл, как всегда резко распахнув дверь на всю ширину, и я мысленно поблагодарил того, кто ставил в этом кабинете доводчик.

– Саня, брат! – объявил он. – Хорошие новости!

– Садись, – улыбнулся я.

– Компрессор! – он плюхнулся на стул. – Я его нашёл!

– Где?

– В гараже у Митрича, – он развёл руками. – Помнишь, у него сын мебелью занимался? Так вот там стоял безмасляный, старый, но нормальный. Я его выпросил, разобрал, продул, фильтр поменял, реле почистил. Работает!

– Точно работает?

– Гудит как трактор, – честно сказал Чердак. – Но давление держит. Я его два часа гонял, ничего не отвалилось.

Значит, стоматология проживёт неделю. Хоть что-то.

– Ренгачёв в курсе?

– В курсе. Они с Измайловым и Розовым уже туда бегали смотреть. Неразлучная троица прям. Измайлов сказал, что «шумит, но приемлемо», а Ренгачёв сказал, что готов работать хоть с кузнечными мехами, лишь бы не отправлять людей в Саратов.

Похоже на Женю.

– Хорошо, – сказал я. – Но это временное решение. Заявку на новый компрессор я всё равно подал, и не отзову.

– А зачем, если этот работает?

– Потому что «работает» у безмасляного компрессора возраста двадцать лет – это состояние, а не свойство, – сказал я. – Он может гудеть ещё три года, а может встать в пятницу посреди приёма. И тогда ты у меня будешь искать второго Митрича.

Чердак почесал затылок.

– Логично, – признал он.

– Заявка идёт, компрессор работает, все довольны, – сказал я. – Ты молодец.

Он расцвёл, но с места не поднялся.

Я это движение знал. Когда Чердак получил похвалу и не убежал сразу её кому-то пересказывать, значит, пришёл он не за этим.

– Саня, – сказал он. – У меня разговор.

– Ага.

– Серьёзный.

По-другому и не бывает.

Он поёрзал на стуле.

– Муха и Чародей предложили бизнес.

Звучит как начало плохого анекдота.

– Какой?

– В общем идея такая, – затараторил он. – Купить газель-рефрижератор, но живую и заняться перевозками. Кирюха-то дальнобойщик, он маршруты знает, он клиентов знает, у него связи по всей области. Лёха готов на погрузке-разгрузке пахать. А я, ну… я вложусь и буду помогать с организацией.

– Сколько стоит газель?

– Смотрели за шестьсот. Есть за четыреста, но там убитая.

– И вы втроём складываетесь?

– Ну да. По двести.

Я откинулся на спинку стула.

– Ты хочешь моего совета или моего благословения?

– Совета, – сказал он. – Саня, у меня скоро ребёнок. А вдруг прогорим? Двести тысяч – это… это для нас с Лизкой много. Гришаня потом вернёт свой долг, но всё равно, тут деньги явно вернутся, а если прогорим в бизнесе – то ничего не получу.

– Бизнес-план есть?

– Ну… Кирюха говорит, что рейс до Саратова и обратно – это столько-то, а в месяц можно сделать столько-то…

– Это не бизнес-план, это устный оптимизм, – сказал я. – Бизнес-план – это бумага, где написано сколько стоит машина, сколько солярка, сколько страховка, сколько ремонт в год, сколько налоги, сколько стоянка, сколько вы платите себе. И внизу цифра, через сколько месяцев вы вернёте вложенное.

Чердак завис.

– Такого нет, – признал он.

– Хорошо. Кто оформляет ИП?

– Кирюха, наверное.

– «Наверное»?

– Мы не обсуждали.

– Значит, на Кирюху оформляется ИП, машина, договоры с клиентами и все деньги, – сказал я. – А ты вносишь двести тысяч и остаёшься человеком, который «помогает с организацией». Кирюха – твой друг, я знаю. Но объясни мне, как ты через год докажешь, что эта газель на треть твоя?

Чердак почесал голову.

– Никак, – сказал он.

– Правильно. Дальше. Как делите прибыль?

– Ну на троих.

– Поровну?

– Ага.

– Кирюха будет крутить руль двенадцать часов в сутки. Лёха будет таскать ящики. Ты будешь звонить по телефону и вести таблицу. Прибыль – на три равные части?

– Это несправедливо, – признал он.

– Это неважно, справедливо или нет. Важно, что вы этого не обсудили, а значит, обсудите через полгода. И обсуждать будете уже не как друзья, а как трое мужиков, которым не хватило денег.

Чердак посмотрел на меня.

– А что делать-то? – спросил он. – Ты говоришь, не влезать?

– Я не говорю не влезать, – сказал я. – Перевозки в нашем районе – нормальная тема. Кирюха действительно знает дело, а это самое важное. Из этого может выйти хороший бизнес.

– Тогда что?

– Только на бумаге, – сказал я. – Всё. Доли, кто чем занимается, кто сколько получает и за что, кто отвечает. И самое важное в договоре с друзьями – это не как делить прибыль. Это как разойтись, когда кому-то из вас надоест или прижмёт. Ты через год можешь захотеть свои двести тысяч назад, потому что ребёнок, потому что жизнь. И у тебя должно быть написано, как ты их получишь.

Чердак медленно кивал.

– Хочешь – пусть придут ко мне, – добавил я. – Втроём, вместе сядем и я с ними поговорю. А потом покажем Михаилу Борисовичу, он посмотрит бумагу глазами юриста, за небольшие деньги.

– Он же адвокат, это дорого.

– Договоримся.

Чердак выдохнул.

– Понял, – сказал он. – Значит, пока думаем.

– Пока думайте, – согласился я. – И вот что, не думай, что я против. Я не против. Я против того, чтобы твоя дочь через год спрашивала маму, почему папа не разговаривает с дядей Кирюхой.

– У меня сын будет, – машинально сказал Чердак. – Никаких дочек.

– Тем более.

– Саня, брат, спасибо! – сказал Чердак. – Ты мозг, как обычно!

Он встал и вышел из кабинета.

После его ухода я решил ещё ряд дел, а потом решил сходить к Марье Ильиничне.

Она уже закончила приём, и заварила чай. Увидела меня и улыбнулась.

– Александр Александрович, – сказала она. – Садитесь. Как раз свежий.

– Не откажусь.

Она поставила передо мной кружку.

– За медсестру и стол спасибо, – сразу же сказала она. – Светочка прекрасная девушка, и работать мне стало проще. Сейчас она на участке. Мы уже разобрались с половиной адресов.

– И?

– И ничего, – она села напротив. – Все препараты на месте. Упаковки целые, блистеры расходуются по графику. Я проверяла остатки и сверяла с датами выдачи. Недостачи нет.

– Все пьют?

– Все, кого я видела своими глазами, – уточнила она. – Я не наивная, Александр Александрович. Кто-то мог показать мне полный блистер и выкинуть таблетки в форточку. Но следов того, что кто-то препараты уносит, продаёт или собирает, я не нашла. А это я бы увидела.

Значит, пока ничего. Что ж, будем искать, для Лили очень важно найти виновного.

– Спасибо, – сказал я. – Вы очень много сделали.

– Остальные пройду позже.

Мы помолчали, каждый наслаждаясь чаем.

– Марья Ильинична, – сказал я. – А как вы вообще в медицину попали?

– Случайно. Я в училище пошла, потому что там общежитие давали. Родом я из деревни, семь человек детей, а я старшая. Мне надо было куда-то уехать, чтобы младшим еды больше осталось.

– А потом?

– А потом я попала на практику в тубдиспансер и поняла, что мне не страшно. Всем было страшно, а мне нет. Ну и осталась.

– А тюрьма?

– Колония, – поправила она. – Двенадцать лет в медчасти. Туберкулёз там был как насморк, у каждого второго. Вот там я и научилась.

– Чему именно?

Марья Ильинична подумала.

– Не верить на слово и не бросать человека, – сказала она. – Это, вообще, две вещи, которые обычно не сочетаются. Обычно человек либо доверчивый и добрый, либо недоверчивый и злой. А надо уметь одновременно.

– А потом перевелись сюда?

– Потом мужа перевели, а я за ним, – она пожала плечами. – Он умер девять лет назад. А я осталась.

Снова помолчали.

– Здесь, знаете, особые люди, – сказала она через минуту. – В Аткарске. Они в таблетки не верят. Вообще. Они верят в баню, в самогон и в то, что «само пройдёт». Но врачу они верят.

– Странная комбинация.

– Никакая не странная. Они не лекарство пьют, Александр Александрович. Они вам верят и поэтому пьют.

Она посмотрела мне в глаза.

– Так что всегда помните это.

Я кивнул. Мы ещё немного поговорили о пустяках, и я ушёл.

После поликлиники отправился в администрацию, там тоже меня ждала работа.

Старовойтов поймал меня в коридоре на выходе. Разумеется, случайно. Мэр вообще очень много ходит по коридорам своей администрации и очень часто там кого-то случайно встречает.

– Александр Александрович! – он раскинул руки, как будто мы не виделись год. – Вот удача. Вы уже приняли решение?

– Пока думаю.

Старовойтов улыбнулся.

– Думайте, думайте, – сказал он. – Дело серьёзное, торопиться нельзя. Только помните одну вещь.

– Какую?

– Вы всегда говорили, что любите людей, – он чуть наклонил голову. – Что вы за них. И я вам верю, я вас за это уважаю. Так вот завод – это тоже для людей. Для всего города. Рабочие места, налоги. А из налогов, между нами, и медицина ваша. Новое оборудование, ремонт корпуса, всё оттуда.

– Я знаю, откуда идут налоги.

– Так и я про это, – он развёл руками. – Не для себя же прошу.

Я посмотрел ему в глаза.

– Я думаю о людях, – сказал я. – Именно поэтому и не тороплюсь.

Улыбка на секунду стала чуть тоньше.

– Хорошо сказано, – одобрил он. – Вот и славно.

Он похлопал меня по плечу.

– Только не затягивайте, Александр Александрович. Время сейчас такое, что долго думать себе дороже.

– Я запомню.

– Запомните, – кивнул мэр. – Всё, не задерживаю. Вам работать, мне работать.

И пошёл дальше по коридору.

Я же пошёл к себе в кабинет, пару часов просидел с делами там.

В «Шёпот Полыни» зашёл ближе к семи. Как обычно, в лавке творилось что-то странное.

Ритмичное хлопанье в ладоши. Стук каблуками, с оттяжкой. И поверх всего гитарный проигрыш из телефонного динамика.

Посреди зала, между стойкой и стеллажом с травами, стоял Женя. В зубах у него была красная роза.

Он держал руки над головой, изогнувшись так, как человеческий позвоночник изгибаться не должен, и бил ногой в пол в примерном соответствии с ритмом.

Варя сидела на табурете за прилавком и хохотала. Катя стояла у кассы, прикрывая рот ладонью и глядя на всё это круглыми глазами.

Геннадий сидел на коробке с чабрецом и с абсолютно серьёзным, каменным лицом отбивал ритм по картону. Ритм он держал лучше телефона.

– Так, – сказал я.

Женя развернулся ко мне, не разжимая зубов, и сделал что-то, что, видимо, означало приветственный поклон.

– Мгмф, – сказал он.

– Что происходит?

– У нас два месяца! – выдохнула Варя, отсмеявшись. – Сегодня! С первой встречи! И он решил станцевать мне фламенко, танец такой.

Женя выпрямился, вынул наконец розу из зубов и торжественно протянул её Варе. Роза была слегка обкусанной с одной стороны, но в целом держалась достойно.

– Это, между прочим, сложнее, чем кажется, – сказал он с достоинством. – Тут нужна осанка.

– Тут нужна медицинская страховка, – сказал я. – Женя, ты мне товар хотя бы не роняй.

Варя встала, забрала розу и поправила косу.

– Саш, – сказала она. – Это лучший мужчина на свете. Я его никому не отдам.

– Никто и не претендует, – сказал я. – Особенно после этого.

Геннадий поднялся с коробки.

– Ритм был правильный, – сообщил он. – Я держал сорок восемь ударов в минуту.

Я кивнул, и перешёл к делам. Ко мне тут же поднырнула Катя с папкой.

– Александр Александрович, этикетки. Вот эти три надо подписать, а вот тут я состав переписала, потому что в старой было «зверобой», а по факту у нас зверобой продырявленный, и я подумала, что правильнее указать полностью.

– Молодец, – сказал я и подписал. – Именно так и надо.

Катя покраснела и ушла к кассе. Никита возник из подсобки с телефоном в руках.

– Саш, глянь. За неделю охваты выросли в два с половиной раза.

– За счёт чего?

– За счёт того, что я перестал выкладывать красивые баночки и начал выкладывать, как Геннадий заряжает посылки.

– А Геннадий в курсе, что он лицо бренда?

– Я в курсе, – сказал Геннадий из-за стеллажа. – И в связи с этим у меня вопрос о премии.

– За что?

– За энергетическое сопровождение продаж.

На самом деле энергетическим сопровождением продаж занимался как раз я. Каждый раз, приходя в лавку, я напитывал праной травы.

В этот раз я тоже это сделал, прана отозвалась легко.

– Геннадий, у нас нет такой статьи расходов.

– Значит, надо создать, – невозмутимо сказал он.

– Обсудим в конце месяца, – сказал я.

Закончив с делами, я оглядел лавку. Все занимались каждый своим делом, и лавка жила свою жизнь. Отлично.

После лавки я отправился домой. Думал про завод, про собак, про Цыганкова.

И в этот момент послышался ужасный рёв. Из-за поворота вылетел байк, и развернулся передо мной в трёх метрах.

Байкер снял шлем.

Да ладно⁈